— Ты ездил с ним, но покупала его я, — Виктория слегка наклонила голову, словно объясняла ребенку прописные истины. — Чек на сорок пять тысяч рублей пришел на мою почту. Это собственность, Глеб. А ты сейчас не в том положении, чтобы распоряжаться чужой собственностью. Поставь. На. Место.
Глеб дернулся, хотел швырнуть чемодан на пол, но инстинктивный страх перед порчей дорогой вещи остановил его. Он с грохотом водрузил его обратно и схватил спортивную сумку с нижней полки.
— Эту сумку подарили мне парни на работе! — торжествующе заявил он. — Это точно моё!
— Прекрасно, — кивнула Виктория. — Сумка твоя. Можешь положить в неё свои носки. Те, которые с дыркой на пятке, помнишь? Я их видела в корзине для белья. А вот те, шелковые, от «Armani», которые лежат в комоде, оставь. Они стоили по три тысячи за пару, и покупала их я, чтобы мне не было стыдно, когда ты разуваешься в гостях.
Глеб начал лихорадочно открывать ящики. Он хватал футболки, джинсы, рубашки, пытаясь запихнуть их в сумку как попало. Его руки тряслись. Унижение, которое он испытывал на кухне, было абстрактным — цифры на экране. Здесь же унижение стало материальным, осязаемым. Каждая вещь, к которой он прикасался, кричала о том, что он здесь никто.
— Стоп, — голос Виктории разрезал воздух, как хлыст. — Куда ты положил синий пиджак?
— Это мой пиджак! — взвизгнул Глеб, прижимая вещь к груди. — Я хожу в нем на работу!
— Этот пиджак куплен на распродаже в Милане, когда мы летали туда на выходные, — холодно напомнила она. — Ты тогда ныл, что у тебя нет приличной одежды для встреч. Я оплатила перелет, отель и этот пиджак. Ты не потратил ни евро. Выкладывай.
— Ты не можешь забрать подарки! — Глеб попытался воззвать к морали, хотя понимал, что звучит жалко. — Это низко! Это мелочно! Ты дарила мне это!
— Я дарила это своему мужу, — отрезала Виктория, делая шаг внутрь гардеробной. Теперь она нависала над ним, хотя была ниже ростом. Её энергетика заполняла собой всё пространство, вытесняя его эго. — Я инвестировала в образ своего мужчины. Но сейчас передо мной не мой мужчина. Передо мной посторонний человек, который час назад оскорбил меня, обесценил мой труд и потребовал разрушить мою жизнь. С какой стати я должна спонсировать твой гардероб? Ты хочешь быть самостоятельным, Глеб? Будь им. Самостоятельность начинается с того, что ты носишь то, на что заработал сам.
Она протянула руку и жестко выдернула пиджак из его ослабевших пальцев. Ткань жалобно затрещала. Виктория небрежно бросила дорогую вещь на пуф, обтянутый бархатом.
— Снимай часы, — скомандовала она.
Глеб инстинктивно прикрыл запястье другой рукой. На руке блестели швейцарские часы, подарок на его тридцатилетие.
— Нет... — прошептал он. — Это память...
— Это триста тысяч рублей, — поправила она. — И это тоже подарок «любимому мужу». Мужа больше нет. Снимай. Или я вызову охрану жилого комплекса и скажу, что ты пытаешься вынести ценные вещи из моей квартиры. У тебя нет чеков, Глеб. А у меня есть. Поверь, они выведут тебя отсюда в наручниках, и твоя карьера закончится еще быстрее, чем этот брак.
Глеб смотрел на неё с ужасом. Он видел перед собой не женщину, с которой спал в одной постели пять лет. Он видел машину. Безжалостную, расчетливую машину, которая перемалывала его в труху. Дрожащими пальцами он расстегнул браслет. Часы звякнули, упав на пол. Виктория даже не посмотрела на них.
— Продолжаем аудит, — сказала она сухо. — Джинсы, которые на тебе. Снимай.
— Ты спятила?! — Глеб отступил назад, упершись спиной в полки с обувью. — Я что, голым пойду?
— Зачем голым? — Виктория указала на дальнюю полку, в самый темный угол, где пылилась стопка старых вещей. — Вон там, в углу. Твои старые спортивные штаны. С вытянутыми коленками. Ты привез их, когда переезжал ко мне из съемной квартиры в Медведково. И вон та футболка с логотипом пивного фестиваля. Это твоё. Исконно твоё, Глеб. То, с чем ты пришел. С тем и уйдешь. Справедливость — это ведь то, чего ты хотел?
