Он схватил её за локоть. Жёстко, без всякого почтения к возрасту. Пальцы сдавили мягкую ткань кофты. Галина Петровна испуганно ойкнула, впервые осознав, что физическая сила сейчас не на её стороне, и что её маленький Андрюша вырос и стал опасным чужим мужчиной.
— Пусти! Больно же! Ироды! — заголосила она, пытаясь вырваться, но Андрей тащил её к выходу, как нашкодившего кота.
В коридоре он сунул ей в руки сапоги. — Обувайся. Быстро.
Юля стояла в дверях спальни, всё ещё держась за ручку своего чемодана. Она наблюдала за этой сценой с выражением глубокой, смертельной усталости. Ей не было жаль свекровь. Ей было страшно от того, сколько грязи вскрылось за один вечер.
Галина Петровна, всхлипывая и проклиная всё на свете, кое-как натянула сапоги. Она пыталась застегнуть молнию дрожащими пальцами, но та заедала.
— Чтоб вам пусто было! — шипела она, брызгая слюной. — Живите! Грызитесь! Всё равно разбежитесь, помяни моё слово! Приползёшь ко мне, Андрюша, приползёшь на коленях, прощения просить будешь, а я дверь не открою! Я прокляну этот дом!
Андрей распахнул входную дверь. Холодный воздух с лестничной клетки ворвался в душную, пропитанную ненавистью квартиру.
— Вон, — коротко бросил он.
Галина Петровна схватила свою сумку, прижала её к груди, как щит, и шагнула на лестничную площадку. Обернувшись, она посмотрела на сына взглядом, полным яда.
— Подкаблучник, — выплюнула она. — Тряпка. Променял мать на дырку. Тьфу на тебя.
Андрей захлопнул дверь перед её носом. Грохот металла эхом разнёсся по подъезду, отсекая прошлое. Он дважды провернул замок, словно боялся, что этот кошмар может просочиться обратно через замочную скважину.
В квартире наступила тишина. Та самая, звенящая, давящая тишина, от которой закладывает уши. Слышно было только, как гудит холодильник и как тяжело, с хрипом, дышит Андрей, прислонившись лбом к холодной двери.
Он стоял так минуту, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Затем медленно повернулся и посмотрел на жену.
Юля всё так же стояла у стены. Её чемодан стоял рядом, как немой укор. Андрей выдохнул и сделал неуверенный шаг к ней. Ему казалось, что самое страшное позади. Он ведь сделал выбор. Он выгнал мать. Он защитил семью. Сейчас должно наступить облегчение и примирение.
— Юль... — он протянул к ней руку. — Всё. Её больше нет. Прости меня. Я был идиотом. Но я всё исправил. Распаковывай вещи.
Юля посмотрела на его протянутую руку, но не шелохнулась. В её глазах не было тепла. Там был лёд, ещё более холодный, чем тот, что был в глазах его матери.
— Ты ничего не исправил, Андрей, — тихо сказала она.
Он замер. — В смысле? Я же выгнал её. Я же увидел чек. Я понял, что она врала.
— Ты понял это только потому, что нашёл бумажку, — Юля горько усмехнулась. — А пять минут назад ты орал на меня, оскорблял и выгонял из дома. Ты поверил не мне, жене, с которой жил три года. Ты поверил грязным трусам и словам своей матери.
— Но улики были против тебя! — Андрей начал снова заводиться. Он ожидал благодарности, а получил новые претензии. — Любой бы на моем месте так подумал!
— Любящий бы не подумал, — отрезала Юля. — Любящий бы спросил. А ты... ты был готов уничтожить меня за секунду. Ты назвал меня грязью. Ты сказал, что тебе противно дышать со мной одним воздухом.
— Я был в состоянии аффекта! — крикнул Андрей, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Мать накрутила! Я же извинился! Что тебе ещё надо?
Юля взялась за ручку чемодана. Костяшки её пальцев побелели.
— Мне нужно знать, что мой муж — моя стена, а не флюгер, который поворачивается туда, куда дунет его мамаша. Сегодня ты нашёл чек. А если бы она была умнее и сожгла его? Ты бы вышвырнул меня, Андрей. Без сомнений.
— Так ты уходишь? — Андрей сжал кулаки. Внутри снова закипала злость. Он пожертвовал матерью ради неё, а она всё равно недовольна. — Я ради тебя мать родную из дома выгнал, а ты нос воротишь?
