Даша вздохнула, но особо не удивилась. Она знала, что окрашивание — это недёшево. В тот же вечер, когда Соня наконец заснула, а Игорь сидел в спальне с телефоном, она зашла к нему и прикрыла дверь.
— Игорь, мне нужны деньги на окрашивание. Двадцать пять тысяч. Я записалась к Лене, она объяснила, что с моим цветом меньше не получится.
Игорь поднял глаза от телефона, секунду подумал и кивнул.
— Хорошо. Завтра переведу.
Даша улыбнулась, поцеловала его в висок и пошла проверить Соню. Она не знала, что дверь в спальню не закрылась до конца. И что Людмила Сергеевна как раз шла мимо по коридору.
Свекровь остановилась. Постояла. Потом тихо ушла на кухню.
Людмила Сергеевна была женщиной в меру молчаливой, в меру хозяйственной и абсолютно убеждённой в том, что она желает сыну только добра. Она всю жизнь считала деньги — работала бухгалтером, вырастила Игоря одна после того, как муж ушёл, и знала цену каждой тысяче. Двадцать пять тысяч для неё были деньгами серьёзными — не «на красоту», а «на жизнь». На полгода коммунальных платежей. На продукты на два месяца.
И вот эта «мадам», которая сидит в декрете, не работает, целый день дома, — просит у её сына двадцать пять тысяч на краску для волос. И сын говорит «хорошо». Просто так. Без единого вопроса.
Людмила Сергеевна выпила чай, вымыла кружку и легла спать. Но не засыпала ещё долго.
На следующий день она дождалась, пока Даша уложит Соню на дневной сон, и зашла на кухню, где Игорь пил кофе перед работой.
— Сынок, я краем уха услышала вчера. Про двадцать пять тысяч.
Игорь поднял глаза.
— Мам, ну ей нужно волосы покрасить, ничего особенного.
— Двадцать пять тысяч — ничего особенного? — Людмила Сергеевна присела напротив. — Игорь, она не работает. Ты один тянешь всё. Я молчу, не лезу, но ты не видишь, что происходит?
— Что происходит? — Он чуть напрягся.
— То, что она привыкает к такой жизни. Сидит дома, распоряжается твоими деньгами, и ей даже в голову не приходит, что двадцать пять тысяч — это много. Это не жена, сынок. Это потребительство.
Игорь допил кофе, поставил кружку и ушёл на работу. Он не сказал матери, что она права. Но и не сказал, что не права.
Людмила Сергеевна умела ждать.
Она не устраивала сцен. Она не кричала и не плакала. Она действовала иначе — методично и терпеливо, как человек, который знает, что спешить не нужно. Каждый день находился какой-нибудь маленький факт, который она доносила до сына с видом искренней обеспокоенности.
«Даша сегодня встала в начале одиннадцатого. Соня уже час как проснулась, лежала и гукала. Я не выдержала, взяла её сама».
«Даша опять что-то заказала с маркетплейса. Я видела, курьер принёс коробку».
«Даша весь вечер в телефоне. Я не говорю ничего, но ты сам посмотри».
Каждое из этих наблюдений было либо правдой, либо полуправдой. Даша действительно иногда вставала позже — после ночи с Соней, которая не спала по три часа. Действительно заказывала вещи — памперсы, детские пюре, себе джемпер за семьсот рублей. Действительно сидела в телефоне — переписывалась с подругами, читала что-то про детский сон, смотрела видео.
Но в пересказе Людмилы Сергеевны всё это складывалось в одну картину: жена не работает, ничего не делает, только тратит деньги мужа.
Игорь не был злым человеком. Просто он слышал одно и то же каждый день — и постепенно начал видеть Дашу через материнские глаза.
Первый настоящий скандал случился через три недели после того вечера. Даша попросила денег на ботинки — её старые совсем развалились. Игорь ответил резко, почти грубо:
— Подождёт. Не можешь обойтись?
Даша растерялась. Она смотрела на мужа и не понимала, что произошло. Ещё месяц назад он сам предлагал: давай съездим, выберем. А теперь — «подождёт».
— Игорь, у меня нет нормальной демисезонной обуви.
— У тебя есть старые.
— Там подошва треснула.
— Значит, заклей.
Он вышел из комнаты. Даша осталась стоять посреди спальни с ощущением, что разговаривала с чужим человеком.
