— Курица... — протянул он с такой интонацией, будто увидел на тарелке что-то несъедобное и грязное. — Господи, Аня, ты неисправима. Я только что провел три часа в ресторане «Панорама» с партнерами. Там подавали карпаччо из говядины и утку конфи с ягодным соусом. Ты правда думаешь, что после этого я буду есть твою жирную курицу? Мы что, в колхозе на уборке урожая? Этот запах... он въедается в стены, в одежду. Мне стыдно будет завтра куртку в гардеробной офиса вешать.
Он развернулся на пятках и пошел в спальню. Аня слышала, как он с шумом бросил на кровать портфель из натуральной кожи — подарок, на который она откладывала три месяца, отказывая себе в новых сапогах. Теперь этот портфель казался чужеродным предметом, темным пятном на светлом покрывале, символом того мира, куда ей вход был заказан.
Она вошла следом. Кирилл стоял перед зеркалом шкафа-купе и расстегивал запонки. Он делал это медленно, с наслаждением, любуясь своим отражением: подтянутый, в белоснежной сорочке, с идеальной стрижкой. Он действительно изменился. Исчез тот сутуловатый парень, который еще год назад нервно курил на балконе, боясь сокращения. Теперь перед ней стоял уверенный в себе, лощеный мужчина, в глазах которого светилось холодное, стальное самодовольство.
— Кирилл, что происходит? — спросила Аня, присаживаясь на край пуфика и стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты третью неделю приходишь домой и ведешь себя так, будто я тебе враг. Я что-то сделала не так? Может, у тебя проблемы на новой должности?
Он повернулся к ней, и его взгляд, словно сканер, скользнул по её домашнему костюму — мягкому, уютному, бежевого цвета, который раньше ему нравился. Теперь же в его глазах читалось лишь отвращение.
— Посмотри на себя, — процедил он сквозь зубы, не повышая голоса. — Просто посмотри. Ты выглядишь как... как серая моль. Растянутые коленки, волосы в этом нелепом пучке. Я сегодня видел жену своего заместителя. Ей сорок, но она выглядит на тридцать. Ухоженная, стильная, с ней есть о чем поговорить, кроме гель-лаков, кутикул и сплетен клиенток. А я прихожу домой и вижу, что? Уставшую маникюршу, которая весь вечер жарит картошку, чтобы набить живот.
— Эта «маникюрша» оплачивала нашу ипотеку, пока ты искал себя и менял три работы за год, — спокойно напомнила Аня, чувствуя, как внутри натягивается тугая, болезненная струна. — И этот костюм, который ты боишься испачкать, мы купили на мои отпускные. Ты забыл?
Лицо Кирилла исказилось. Это было не раздражение, а чистое, концентрированное презрение человека, которому напомнили о долге, который он не собирается отдавать. Он шагнул к ней, нависая сверху вниз.
— Не смей меня попрекать прошлым, — его голос стал тихим и жестким, как удар хлыста. — Это было временно. Я знал, что достоин большего. А ты... ты так и осталась на уровне своей пилки для ногтей. Ты не развиваешься, Аня. Ты застряла в бытовухе. Я иду вперед, я расту, меня ценят уважаемые люди, со мной советуются директора. А ты тянешь меня назад, в это болото мещанства, где предел мечтаний — курица по акции и новый сериал.
Он швырнул тяжелые золотые запонки на комод. Металл ударился о дерево с резким, неприятным звуком, похожим на выстрел.
— Мама была права, — бросил он, уже не глядя на жену, а занимаясь расстегиванием рубашки. — Она сразу говорила, что мы из разного теста. Я тогда был слеп, думал, любовь все победит. Какая чушь. Любовь живет три года, а потом начинается социальное неравенство. Тебе не понять моих амбиций, твой потолок — это запись на декабрь.
— Социальное неравенство? — Аня горько усмехнулась. — Кирилл, твоя мама всю жизнь проработала в архиве, а папа был водителем автобуса. О какой голубой крови ты говоришь? Мы оба из простых семей, мы с одного двора.
Кирилл резко обернулся, его шея покраснела, жилка на виске вздулась.
