он работал наёмным управляющим на чужом складе в Котельниках.
Даша переживала недолго. Сначала молчала, потом плакала, потом сказала: «Мам, я всё поняла ещё в прошлом году, когда он перестал приезжать домой по субботам». В декабре она переехала жить к Марине в Кузьминки, в бывшую комнату отца. Спала на том же диване, на котором Олег спал подростком. Шутила, что это у них семейное.
Лидия перебралась к сестре в Рязань. Звонила каждое воскресенье, в семь вечера, по видео. Показывала сад, показывала кота Василия, показывала, как Зина печёт пирог с картошкой. Один раз за всю зиму спросила про сына. Марина ответила коротко: «Живёт. Работает». Лидия кивнула. Больше не спрашивала.
Сервант бабушки – тот самый, полированный, с балеринкой без руки – Лидия в Рязань не увезла, сказала: «Не влезет, пусть у тебя будет». Марина его переставила в гостиную новой квартиры. Балеринку починила – приклеила руку на эпоксидку. На нижнюю полку положила ту коричневую папку, потом – конверт с завещанием, потом – своё собственное, новое, составленное в феврале. По новому завещанию всё отходило Даше. Кроме балеринки. Балеринка – Лидии, если переживёт. Если не переживёт – Даше, пусть передаст своей дочери, если будет дочь.
Весной Марина вышла на работу в новую контору – ей предложили место главного бухгалтера в небольшой клинике на Авиамоторной. Зарплата была средняя, коллектив – женский, тихий, начальник – врач, не разбиравшийся в цифрах и уважавший тех, кто разбирается. По вторникам она ходила в пекарню у метро и покупала пряники с мятной начинкой. Не потому что не могла от них отвыкнуть. Потому что они были вкусные, и ей было сорок четыре, и она имела право есть пряники, которые любит, и не объяснять этого никому.
В один из вторников, в середине мая, она шла домой через двор своей новой квартиры. У подъезда стоял Равиль, бывший её дворник, – оказалось, он перешёл работать в её новый дом, так совпало. Он кивнул, она кивнула. Над ним цвела старая яблоня. Белые лепестки сыпались ему на плечи, как снег.
Она поднялась на свой этаж, открыла дверь, сняла туфли. В прихожей пахло яблочным пирогом – Даша пекла. Из кухни доносилось радио, тихо, «Маяк», новости.
– Мам, ты?
– Я.
– Мой руки, ужинать будем.
Марина вымыла руки. Посмотрела на себя в зеркало в прихожей – женщина в светлой блузке, с седой прядью у виска, с глазами, которые перестали быть мокрыми изнутри.
Прошла на кухню. Даша резала помидоры на доске – той самой, деревянной, с обгоревшим уголком, которую Марина привезла со старой квартиры. Одну из двух вещей, которые она оттуда забрала. Вторая – бабушкин сервант.
– Как день, – спросила Даша.
– Нормально. Как твой.
– Нормально.
– Тарелки достать.
– Достань.
Марина открыла шкаф. Достала две тарелки. Поставила их на стол. Тихо. Очень тихо. Не потому что боялась кого-то разбудить. Потому что ей так хотелось.
И впервые за много-много лет она подумала, что вечер – это просто вечер. Не ожидание. Не подготовка. Не перерыв между. А просто вечер, в который можно поужинать с дочерью, послушать «Маяк», вымыть тарелку и пойти спать. Без ультиматумов. Без кружки с недопитым кофе. Без чужой помады на ободке.
И если это – «остаться ни с чем», то пусть. Пусть будет ни с чем. С таким «ни с чем» она, кажется, впервые в жизни согласна.
Автор: На скамеечке
