сентиментальности?
Кирилл посмотрел на мать, потом на Аню. В его взгляде происходила борьба, но она длилась не больше секунды. Страх потерять статус и жажда власти победили остатки совести.
— Я пойду собираться, — бросил он, не глядя жене в глаза. — Аня, погладь мне синий галстук. Тот, шелковый. И побыстрее.
Он вышел из комнаты. Лариса Дмитриевна осталась стоять посреди гостиной. Она подошла к Ане почти вплотную. От неё пахло дорогими, тяжелыми духами, перебивающими запах чистоты, который Аня наводила все утро.
— Не будь дурой, — тихо, почти шепотом произнесла свекровь. — Не цепляйся. Ты ему не пара. Ты тянешь его на дно, в свое болото. Отпусти. Дай ему стать тем, кем он рожден быть. А себе найди кого-нибудь попроще. Водителя, охранника. Кого-то, кто оценит твой борщ и чистые полы.
Она развернулась и пошла к выходу, цокая каблуками по ламинату. Аня осталась стоять, чувствуя, как внутри разрастается огромная, черная дыра. Её не просто унизили. Её списали со счетов, как устаревшее оборудование, прямо в её присутствии. И самое страшное было в том, что Кирилл, её Кирилл, с которым они ели одну лапшу на двоих и мечтали о море, сейчас стоял в спальне и выбирал запонки для встречи с женщиной, которая была ему «ровней».
Звук поворачивающегося в замке ключа раздался ближе к полуночи. Аня сидела на кухне в темноте, не включая свет, словно надеясь, что если она станет незаметной, надвигающаяся катастрофа пройдет мимо. Но щелчок замка прозвучал как взвод курок пистолета — резко, сухо и необратимо.
Кирилл и Лариса Дмитриевна вошли вместе. Они не разувались тихо, стараясь не разбудить, как это делали нормальные люди. Они вошли как хозяева жизни, с громким смехом, запахом дорогого коньяка и шлейфом чужих, сладких духов. Аня вышла в коридор, щурясь от яркого света, который свекровь тут же включила во всех комнатах.
Кирилл выглядел опьяненным. Не столько алкоголем, сколько собственной значимостью. Его глаза лихорадочно блестели, галстук был слегка ослаблен, а на лице застыла маска превосходства, смешанная с брезгливостью. Он посмотрел на жену, стоящую в дверном проеме, и его улыбка медленно сползла, сменившись гримасой раздражения.
— Ты еще не спишь? — бросил он, проходя мимо неё в гостиную, даже не притормозив. — Ну, тем лучше. Разговор будет коротким.
Лариса Дмитриевна, сияющая, как начищенный самовар, аккуратно повесила пальто. Она посмотрела на Аню с торжествующей жалостью, с какой смотрят на бездомную собаку перед тем, как вызвать отлов.
— Зайди, Аня, — скомандовала она мягким, вкрадчивым голосом. — Кирилл хочет тебе кое-что сообщить. Это касается твоего будущего. Точнее, его отсутствия в этом доме.
Аня прошла в гостиную. Кирилл стоял посреди комнаты, широко расставив ноги, руки в карманах брюк. Он раскачивался с пятки на носок, собираясь с духом. Ему не было стыдно. Наоборот, он, казалось, наслаждался моментом, чувствуя за спиной мощную поддержку матери.
— Слушай внимательно, я повторять не буду, — начал он, глядя куда-то поверх головы жены. — Сегодняшний вечер открыл мне глаза. Я сидел за одним столом с людьми, которые вершат судьбы города. С прокурором, с его дочерью. Вероника... она потрясающая. Она цитирует Гегеля, она разбирается в винах, она знает три языка. Мы говорили о глобальных рынках, о политике. И знаешь, что я понял, глядя на неё?
Он наконец перевел взгляд на Аню. В его глазах был лед.
— Я понял, насколько я продешевил с тобой.
— В смысле «продешевил»?
— Мама говорит, что ты тянешь меня на дно! Ты — простая маникюрша, а я теперь начальник отдела! Мне стыдно выходить с тобой куда-либо! Мама познакомила меня с дочерью прокурора, она мне ровня! Собирай вещи и уматывай к своим родителям в деревню, мы слишком разные!
— Ты что такое говоришь?!
— Представь нас на приеме: я в смокинге, обсуждаю инвестиции, и ты — с этими своими красными от работы руками, молчащая в углу, потому что не понимаешь ни слова.
