— Кирилл, очнись, какая ещё дочь прокурора? — тихо произнесла Аня. Голос её не дрожал, он был сухим и ломким, как старая бумага. — Мы вместе семь лет. Я знаю, какой ты настоящий. Ты любил мои руки, когда они гладили тебя по голове, пока ты ревел из-за увольнения. Ты любил этот "простой мир", когда у нас не было денег на хлеб.
— Замолчи! — рявкнул он, и лицо его исказилось злобой. — Не смей напоминать мне о моей слабости! Это была ошибка. Я был молод, глуп и одинок. Ты просто оказалась рядом, удобная, безотказная. Но я вырос. Я перерос этот брак, как вырастают из детских штанишек.
Лариса Дмитриевна подошла к сыну и положила руку ему на плечо, поощряя продолжить. Этот жест окончательно утвердил расстановку сил: они — семья, клан, элита. Аня — инородное тело, паразит, которого нужно удалить.
— Так что всё! Я всё сказал! И да, дочка прокурора, да, — чеканя каждое слово, произнес Кирилл. — Она мне ровня. У нас общие цели, общий уровень интеллекта, общая среда. Она смотрит на меня с восхищением, а не с упреком за разбросанные носки. С ней я стану еще выше. А с тобой я гнию заживо в этом болоте бытовухи.
Он подошел к Ане вплотную. От него пахло дорогим парфюмом Вероники — сладким, душным запахом предательства.
— Так что всё, собирай вещи и уматывай к своим родителям в деревню. Мы слишком разные, — заявил муж жене, глядя ей прямо в глаза с холодным цинизмом. — Квартира записана на меня, ипотеку закрывал я со своих премий. Твои копейки, которые ты вносила на еду и коммуналку — считай, плата за проживание с таким мужчиной, как я.
— Ты выгоняешь меня в ночь? — спросила Аня. Внутри у неё что-то оборвалось. Не было ни боли, ни обиды — только гулкая пустота, как после контузии.
— Не в ночь, а в новую жизнь, соответствующую твоему статусу, — вмешалась Лариса Дмитриевна, брезгливо поправляя складку на скатерти. — Поезд в твою глушь ходит и утром. Можешь переночевать на вокзале, привыкай к простой жизни. Здесь тебе больше не место. Эта квартира должна быть стерильной перед приходом Вероники. Ей не нужно дышать пылью, оставшейся от... обслуживающего персонала.
Кирилл усмехнулся. Это был недобрый смешок человека, который наконец-то получил разрешение быть подлецом и гордится этим.
— Ты слышала маму. Я даю тебе час. Собери только своё тряпье. Технику не трогай — ноутбук, телевизор, кофемашину покупал я. Твои здесь только кастрюли и тазы. Вот их и забирай. И валик для одежды не забудь, пригодится шерсть с коров счищать.
Аня смотрела на человека, которого любила треть жизни. Смотрела на его идеально выглаженную рубашку, на запонки, которые выбирала ему на юбилей, на холеные руки. И вдруг отчетливо поняла: перед ней не муж. Перед ней чудовище, выращенное амбициями и материнским ядом. Кирилл, которого она знала, умер. Или его никогда и не существовало. Был только этот пустой, жадный сосуд, который Лариса Дмитриевна наполнила своим тщеславием.
— Хорошо, — просто сказала Аня.
Никаких слез. Никаких мольб. Она увидела в глазах Кирилла разочарование — он ждал истерики, он хотел упиваться своей властью, видеть, как она ползает в ногах, умоляя оставить её хотя бы служанкой. Но она стояла прямо.
— Я соберу вещи. Только помни, Кирилл, — она впервые назвала его по имени так отстраненно, словно обращалась к кассиру в магазине. — Ты поднимаешься высоко. Но падать оттуда будет больно. А страховки у тебя больше нет. Твоя страховка сейчас пойдет собирать чемодан.
— Не каркай! — визгливо крикнула Лариса Дмитриевна, впервые потеряв самообладание. — Убирайся! Чтобы духу твоего здесь не было через сорок минут!
Кирилл молчал. Он уже отвернулся к окну, рассматривая огни ночного города, который, как ему казалось, лежал у его ног. Он уже забыл о существовании жены. В его голове крутились цифры, блеск приемов и улыбка дочери прокурора. Аня для него стала просто мусором, который нужно вынести, чтобы не мешал наслаждаться видом.
