В дверях кухни появилась Юля. Она стояла с чемоданом в руке, уже одетая в пальто. Она услышала последние фразы и теперь смотрела на свекровь не с ненавистью, а с брезгливостью, как смотрят на раздавленного таракана.
— Ты всё слышала? — спросил Андрей, не оборачиваясь к жене, но обращаясь к ней.
— Слышала, — тихо ответила Юля. — Я ухожу, Андрей. Мне неважно, что ты нашёл чек. Ты мне не поверил. Ты поверил тряпке и этой женщине. Этого достаточно.
— Нет, — Андрей резко повернулся к матери. Его глаза горели страшным огнём. — Никто никуда не уйдёт. Кроме тебя.
Он схватил сумку матери, которая стояла на стуле, и швырнул её к входной двери. Сумка ударилась о косяк, из неё высыпалась мелочь.
— Собирай свои вещи, я сказал! — прорычал он. — И уезжай в деревню! Прямо сейчас! Вон!
— Сынок! — взвыла Галина Петровна, вскакивая. — Ты мать выгоняешь?! Ночью?! Из-за какой-то девки?! Я же для тебя старалась! Я же жизнь положила!
— Заткнись! — заорал Андрей так, что стёкла в буфете задребезжали. — Не смей говорить о заботе! Ты не мать. Ты монстр. Ты хотела сделать меня одиноким и несчастным, чтобы я приполз к тебе и ел твой борщ до старости! Я запрещаю тебе приближаться к моему дому и к моей жене!
Он шагнул к ней, нависая всей своей массой.
— Вон отсюда. И чтобы я тебя больше не видел. У меня нет матери. Умерла она сегодня. Вместе с совестью.
Галина Петровна попятилась, прижимая руки к груди. В глазах сына она увидела то, чего никогда там не было — абсолютное, ледяное отчуждение. Это был не скандал. Это был приговор.
— Ты думаешь, я это для себя делала? — Галина Петровна вдруг перестала изображать сердечный приступ. Её лицо, только что искажённое наигранной болью, затвердело, превратившись в маску холодной, расчетливой ненависти. Она поняла: спектакль окончен, зрители разошлись, занавес оборвался. — Я тебя спасала, дурака!
Андрей не ответил. Он молча прошёл в коридор, схватил с вешалки пальто матери — тяжёлое, драповое, пахнущее нафталином и старой пудрой, — и швырнул его ей в лицо. Ткань глухо ударила женщину по плечу, но она даже не пошатнулась, словно вросла ногами в пол кухни, отстаивая свою территорию.
— Спасала? — переспросил он, и голос его был страшен своим спокойствием. Это был не крик, а скрежет металла по стеклу. — Ты подделала измену. Ты купила реквизит. Ты разыграла драму, чтобы я вышвырнул жену на улицу. Это не спасение, мама. Это диверсия. Ты террорист в собственном семье.
— Она тебя не достойна! — взвизгнула Галина Петровна, отшвыривая пальто. — Посмотри на неё! Стоит, как истукан! Ни слезинки не проронила! Нормальная баба бы в ногах валялась, а эта... гордячка! Я просто хотела ускорить неизбежное! Рано или поздно она бы тебе изменила, так лучше сейчас, пока детей нет, пока квартиру не распилили! Я мать, я сердцем чую гниль!
Андрей больше не слушал. Он действовал как робот, у которого перегорели предохранители, отвечающие за сыновьи чувства. Он подошёл к стулу, на котором висела сумка матери, и одним рывком вытряхнул всё её содержимое обратно внутрь. Расчёска, футляр для очков, початая пачка печенья — всё полетело в бездонное чрево кожзама вперемешку.
— Собирайся, — повторил он, кидая сумку ей под ноги. — У тебя две минуты. Если через две минуты ты не выйдешь за порог, я вынесу тебя вместе с этим стулом.
— Ты не посмеешь! — Галина Петровна задохнулась от возмущения, её щёки пошли багровыми пятнами. — Я тебя родила! Я ночей не спала! Я тебе жизнь дала, а ты меня на улицу, в ночь, из-за какой-то подстилки?!
— Эта «подстилка» — моя жена, — Андрей шагнул к ней вплотную, нависая скалой. — И она — единственный человек в этой комнате, у которого есть совесть. А ты... Ты сегодня потеряла сына. Ты сама, своими руками, вырезала себя из моей жизни. Вместе с этим чеком.
