Публикации канала «Корзинка»

ей ездили в командировки, поменялся начальник. Точнее говоря, начальница. И эта начальница положила глаз на Мишу, Вася клятвенно пообещал другу, что прикрывать будет по всем фронтам, только бы Мишка хоть в командировках счастлив был! Елена Николаевна, а именно так звали начальницу, не просто положила глаз на Мишу. Она влюбилась! Честно, открыто и без остатка. Да, она была его моложе. Да, она имела более высокую должность, а соответственно, и зарплату. Да, она могла выбрать себе любого мужчину. Но влюбилась она именно в Мишу. А он сразу сказал: - Елена Николаевна, я женат. Не скажу, что я сильно счастлив, но там обстоятельства, что мне оттуда не уйти. И детей у меня уже двое. Вы мне крайне симпатичны, но нормального будущего у нас не будет. Если бы не любовь, на этом бы все и закончилось. Но любовь была! И в Мише она начинала прорастать! Так тут Вася вклинился. - Мишка, ну, хорошая же женщина! И мы все равно сюда мотаемся! Месяц там, месяц тут! И какая тебе разница, в гостинице жить или с Еленой? Друг, мне жалко тебя! Ну, как тебя Людка грызет! Ты бы хоть тут душой отдыхал! Миша не стал сопротивляться своему чувству. Ответил взаимностью. Правда, с опаской он перевозил вещи в коттедж Елены. А вдруг получится, что его и тут сделают рабом чужого дома? Елена Николаевна, как оказалось, тоже жила со своей мамой. Только отношение к Мише у нее было не таким, как у мамы Люды. Анна Ивановна не только поняла любовь дочки, но и приняла ее мужчину. Ласково приняла, без претензий и недовольства. А сама Елена, вводя Мишу в дом, сказала: - Можешь быть гостем, можешь быть хозяином, тебе решать! С год Миша просто гостевал, а потом, руки сами потянулись, огородом занялся, ремонт в доме затеял, да на участке порядок идеальный навел. Без приказа, без окрика. Сам. Через год Елена сына ему родила. А через два – второго. Миша был рад, но встал вопрос, что Мише чуть нервы не порвал. Он родитель, он обязан! - Мишенька! Любимый! – Елена обняла его. – Ты сам знаешь, что тебе нельзя записать сыновей на себя. Тогда твоя жена тебя со свету сживет! А так, ты знаешь, я знаю, они знают, что именно ты их папа! А когда ты от своей сможешь освободиться, тогда и запишешь их на себя! А про деньги вообще не беспокойся! – Елена рассмеялась. – У меня не только зарплата хорошая, так еще и акции нашей компании. И у мамы небольшой бизнес. Не трать свои деньги на нас, чтобы подозрения у своей не вызвать! Все хорошо! И стало у Миши две семьи. Одна - с Людой, вторая - с Еленой. Из одной нельзя было уйти, а из второй уходить не хотелось. Именно с Еленой Миша почувствовал себя главой семьи, хозяином в доме и счастливым отцом. И Вася выдал по этому поводу: - Там, с Людой, у тебя семейная каторга, а с Еленой Николаевной семейное счастье! И, если бы не Елена Николаевна, так Людка давно бы тебя уже укатала! Месяц в аду, месяц в раю! И тоже, ведь, жизнь! Вот так и Мишина пенсия подкралась. А он на нее уходить не спешил. Как же на пенсию, если тогда по работе ездить не нужно будет? Тогда же и предлогов не придумаешь, чтобы ко второй семье съездить! На почве таких терзаний у Миши начало пошаливать сердце. А тут Люда с вечными претензиями и командами. До больницы даже не довезли… *** - Грех тебе, Людка, на Мишку жаловаться! Хорошим он был мужем и отцом. Все, что зарабатывал – в дом! Ни тебе, ни дочкам никогда не отказывал в любви и заботе! А вот за твой характер, да за то, что ты давила его всю жизнь, он с тобой счастлив не был. Счастье он наше с Еленой Николаевной! Но опять же, из семьи не ушел, вас не бросил. А то, что он не только тебе мужем был, хоть и неофициальным, так ты про то не знала ничего, да и не подозревала, пока Мишки не стало. Так, какая уж теперь разница, одна у него была семья или две? Главное, что он был счастлив, хоть и не с тобой! Люда презрительно посмотрела на Елену Николаевну, на Ваську, на могилу мужа. - Пусть земля тебе будет камнем! – сказала Люда. Стянула с головы траурный платок, кинула возле холмика и плюнула сверху. Потом развернулась и быстрым шагом нап

дело, что месяц Миша дома, а месяц в командировке. При таком графике очень сложно создать семью. Вася, как ни старался, так и не смог это сделать. Наверное, женщины ему попадались не те, а может и он сам был не совсем создан для семейной жизни. А Миша смог найти подходящую женщину. Люда понимала, что их жизнь будет строиться на постоянных командировках, поэтому еще до свадьбы обозначила свою позицию: - Переезжать куда-то из родного дома, смысла нет! Когда ты дома, ты мне и поможешь и так далее, а когда тебя нет, что мне делать? Маму вызывать? Ну и какой смысл ей туда-сюда ездить? Пусть лучше сразу будет рядом! - А если она не захочет, чтобы я жил с вами? – спросил Миша. - И кто ее будет спрашивать? – усмехнулась Люда. – Она моя мама! Она должна мне помогать! И я не думаю, что ей больше понравится ездить куда-то! - Я думал, ипотеку взять, чтобы у нас собственное жилье было, - несколько растерянно произнес Миша. - Вот это хорошая идея! – кивнула Люда. – Возьмем ипотеку, а квартиру будем сдавать! Пусть она сама себя оплачивает! А потом детям останется! Я ж не моя мама, я чужих людей рядом терпеть не собираюсь! Поскольку Миша, когда встречался с Людой, квартиру снимал, то после свадьбы именно он переехал в дом к теще. А Наталья Семеновна была несказанно рада данному факту. Сама она дочку растила без мужа, а свой дом требует мужской руки. И, если раньше ей приходилось мужские руки оплачивать деньгами и бутылками, то теперь собственный мужик в доме завелся. Это ее выражение: именно завелся! На Мишу легло все, что положено делать мужчине в доме. Естественно, с оговоркой, что он продолжает работать, а значит, мотаться по командировкам. Зато, когда он был дома, без дела ему сидеть было некогда. Жена с тещей за время отсутствия мужика в доме, подготавливали такой список дел, что в пору за голову хвататься! А Миша хватался за инструмент. Ибо спорить с женой и тещей было страшно. Не на первом году семейной жизни, и даже не на втором, а когда дочка родилась, Миша узнал всю тяжесть характера супруги. Люда требовала едва ли не полного подчинения, а все ее указания должны были выполняться в точности и в темпе! Мише бы выскочить, но дорога назад была усыпана такими сложностями и проблемами… Во-первых: дочка. Люда пару раз непрозрачно намекнула, что, если Миша вздумает бросить семью, то дочку он больше не увидит. Тут можно и в суд сходить, чтобы с дочкой общаться. Но было и, во-вторых! Жить Мише было негде. Квартиру он в ипотеку взял. Хорошую, двухкомнатную. Правда, взносы за нее были, как за дворец на лазурном берегу. А вот жить в ней Миша не смог бы при всем его желании. Люда, каким-то макаром умудрилась прописать туда двоюродную сестру и ее двоих детей. Миша глупость сделал, согласие дал. И вот эта сестра Люде платила аренду. Но это ж сестра! Много с нее не возьмешь! Тем более, детей двое! То есть, основательный кусок зарплаты Миши уходил на погашение ипотеки. А выселить одинокую женщину с двумя несовершеннолетними…. И можно было бы, но тут Люда так же непрозрачно намекнула, что опозорит Мишу на весь свет! И начнет с его же работы! Что он, здоровый мужик, одинокую женщину, да с детьми, да на улицу! А в-третьих, деньги на ипотеку уходили, а жила семья Люды больше с ее зарплаты, да с зарплаты тещи. Миша даже снять себе ничего не мог. «Какая продуманная эта Люда! – может подумать читатель. – Как она своевременно намекнула!» Так не на пустом же месте намекнула. Жили Люда с Мишей не так, чтобы радостно. Особенно, когда Людин характер прорезался. Миша попробовал начать разговор, чтобы развестись по-хорошему. Но Люда ему все пути наружу из семьи перекрыла! А Мише оставалось только… жить. Так ему еще в вину ставили, что живет он у тещи! А значит, обязан делать все, что ему скажут! Иначе проблем будет намного больше, чем он сможет вынести. Друг и коллега Миши Вася, был в курсе плачевного положения Миши в браке. И, конечно, ввинтил любимую фразу: - Вот поэтому я и не женюсь! Но друга ему было очень жаль. Поэтому, когда в подразделении, куда Миша с Вас

Не туда венок поставили, - сказала Люда. – Ошиблись! - Туда, - ответила женщина и сглотнула. - Как же туда, если мой это муж? – спросила Люда. – У вас написано, от жены и сыновей! Жена у Миши была я, и никаких сыновей у него не было! Дочки у нас! - А у нас сыновья, - ответила женщина, комкая в руке платок. – Двое. - Чего ты сказала? – скривилась Люда. – Ты кто вообще такая? - Написано же, - женщина кивнула на венок, - жена я Мишина. Ну, теперь вдова. - Это я – вдова! И не было у Миши других жен! Даже бывших не было! - Мама, тише, - Света обняла маму за плечи. – Тут какое-то недоразумение. Женщина ошиблась! Сюда же просто так не приходят. У всех горе! - Девушка, - произнесла женщина, - я не ошиблась. Миша, как я понимаю, ваш папа, действительно был моим мужем. У нас двое прекрасных сыновей. Андрей и Сергей. Позже можем познакомиться. Сейчас-то нам уже делить нечего! Да и скрываться тоже! Люда с трудом понимала, что говорит эта незнакомая женщина в черном деловом костюме. Спокойно говорит, даже доброжелательно. А за ее слова, смысл которых, все-таки, прорывался в измученное горем сознание, хотелось эту женщину закопать тут же. - Так, ты, значит! – воскликнула Люда, а глаза ее превратились в щелки. – И наглости хватило прийти? Могла бы подождать хоть, пока мы уедем! Позорище! И еще детей от моего мужа нарожала! - Вы можете кричать сколько угодно, - ответила женщина, - но, пожалуйста, не над могилой. Давайте хоть за ворота выйдем! - Да, иди ты, куда хочешь! – воскликнула Люда. – И желательно, как можно дальше от моего мужа! Хоть сейчас оставь ты его в покое! И меня! И нашу семью! Не знаю, когда ты влезла, но хоть сейчас уйди! Мой это муж! Только мой! И венок свой забери! Сама не заберешь, выкину! Как есть, выкину! - Елена Николаевна, я же просил! – полушепотом произнес Вася, друг и коллега почившего Михаила. - Василий, - женщина в деловом костюме отстранила его руку, - я в своем праве! - Ну, я же просил, чтобы позже или на другой день! – голос Васи был жалобным. - Васька! Ты ее знаешь? – воскликнула Люда. – То есть, ты все знал? На Васю было жалко смотреть. Между двух женщин, как меж двух огней. И каждый огонь может сжечь дотла. - Людка, я тебе потом все расскажу, - ответил он официальной вдове. – Елена Николаевна, да войдите вы в положение! Сами же знаете! – сказал Вася вдове неофициальной. - Теперь я понимаю, - произнесла Елена Николаевна, - почему у Миши было две семьи. - А я вот не понимаю! – вскричала Люда. – Объясните мне гл.упой, с чего это Мише вторая семья понадобилась! А ты, Васька, вот я уверена, вообще все знаешь! - Знаю, - склонив голову, чтобы внимания не привлекать, сказал Вася, - но можно об этом как-нибудь потом? Ну, не на кладбище же! - Чего ж нет? – поинтересовалась Люда. – Все уже по автобусам расселись, на поминки поехали! А убитая горем жена осталась на могилке мужа! Все логично! Пусть там поминают! А мне тут правду узнать хочется! И действительно, люди разошлись, а у могилы остались лишь обе вдовы, Вася, да дети: дочери Люды и сыновья Елены. - Откройте, Василий, глаза на всю историю! - попросила Елена Николаевна. – Вы же знаете намного больше, чем мы обе! - Рассказывай! – потребовала Люда. – А то я тебя радом тут положу! *** Миша с Васей были эффективным тандемом. Куда обычно направляли пять человек, достаточно было отправить их двоих. И начальство не сомневалось, что работа будет проведена качественно, оперативно и все отчеты будут предоставлены вовремя. А вообще, работа торговым представителем – то еще развлечение. Необходимость иной раз угоняла их в такие дали и на такие сроки, что о доме успевали не просто соскучиться, но и затосковать. Но это в начале карьеры, когда нет ни статуса, ни положения. Куда пошлют, туда и едешь. А если уже появляется репутация, да должность повыше, тогда бешеной собакой не будешь носиться по всей стране. К тридцати годам, а Миша с Васей были ровесниками, за ними закрепили один район, где все точки они должны были обслуживать. Район большой, точек много. А на практике это выгля

да дед сделал по-хитрому. Он поставил тарелочку с кашей, в которой были кусочки мяса, на крыльцо и сел недалеко на скамейку, у забора. От гуляша шёл такой вкусный запах, что Апельсин сразу его почувствовал. Он, крадучись, спустился с сеновала и начал медленно красться на запах. Тарелочку с вкусным запахом он сразу обнаружил, но сидящий во дворе дед его смущал. — Иди-иди! Поешь! Чего ты?! – говорил дед ласковым голосом, — не бойся, иди, мой хороший! Покушай! Одними- то мышами сыт не будешь! Апельсин настороженно шевелил ушами, слушая спокойный голос деда, но аппетитный запах манил со страшной силой. Он решительно запрыгнул на крылечко и начал жадно есть, периодически поглядывая на деда и приготовившись в любой момент удрать. Он доел, ещё раз глянул на деда, и быстро удрал назад в сарай. — Ну и молодец! — сказал дед, забирая тарелку, — лиха беда – начало! Ничего! Оттаешь! Так продолжалось с неделю. Теперь Апельсин сам выходил из сарая и поджидал, когда дед поставит на крыльцо тарелку с едой. Теперь дед уже сидел на крылечке, рядом с тарелкой. Апельсин немного привык к деду и не боялся. Когда он очередной раз ел, дед тихонько протянул руку и погладил его по спинке. — Э-э-э-э, брат! Да ты худой-то какой! Непорядок! — дед ласково улыбался и гладил Апельсина, — как же тебя звать то!? Барсик? Рыжик? — дед вопросительно смотрел на кота, — а может, ты, и правда, Апельсин? Услышав своё имя кот, удивлённо поднял голову и посмотрел своими рыжими глазами на деда. — Апельсин! Вот оно что! Понятно! – улыбнулся дед, — ну что, Апельсин, пошли-ка, друг мой ситный, домой, хватит уже на сеновале жить, если у тебя есть дом! Дед встал, взял тарелку и, открыв дверь, пошел в дом. Апельсин стоял и смотрел ему вслед, потом махнул хвостом и пошёл следом за дедом. — Машенька, смотри, кто к нам пришёл! – открывая дверь в комнату, сказал дед, — его звать Апельсин! Представляешь?! — Правда?! – удивлённо сказала бабушка, — а я ж тебе сразу сказала, что он на апельсин похож! Она подошла и, протянув руку, хотела погладить кота, но тот шарахнулся в сторону и настороженно посмотрел на бабушку. — Всё-все! Не буду! Не бойся! – сказала бабушка и отошла от кота, — надо же, видать, обидели его сильно! Апельсину вдруг вспомнилось его детство и та хозяйка, которая наливала им с мамой молока, гладила его по спинке и пузику. Он прошёл к печке и залез под неё. — А вот и его место! – крякнул довольно дед, — значит он точно здешний! Ну-ка давай постели ему там чего-нибудь! Бабушка засуетилась и принесла старую шаль из кладовки. — Вот! И тепло, и мягко! – сказала она довольно, — дед, давай-ка ты сам, а то он меня ещё боится! Дед встал на коленки и, тихо уговаривая кота, подстелил под него свёрнутую вчетверо шаль. —Ну всё! Отдыхай, а на улицу гулять я тебя выпускать буду! – дед довольно улыбался, – кот-то он же в доме самый важный: от него тепло, да и домовой с ним дружит! После этих слов где-то за печкой что-то брякнуло. —Вот! Я ж говорю! – засмеялся дед. С тех пор Апельсин стал жить в доме. Он здорово поправился и стал настоящим крупным котом с большой головой в ярко-рыжей полосатой шубе, который смотрел на всех рыжими глазами. Несмотря на то, что он теперь жил в доме, он так и остался независимым и самостоятельным котом — уходил и приходил, когда ему вздумалось. Правда иногда он приходил к деду и бесцеремонно запрыгивал к нему на колени. Устраивался там и громко тарахтел, когда дед гладил его по голове и спинке. Но это было весьма редко. В основном, если ему было жарко под печкой, он ложился около печки и клал свою большую голову на полено. Автор: Татьяна 19

осмотрелся, походил по полу, а потом запрыгнул на кровать и, свернувшись около подушки калачиком, заснул. В доме все-таки было теплее, чем в сарае. Теперь Апельсин жил в доме. Утром он ходил на охоту в сарай, а потом целый день лежал на кровати. Он лапой поднял край одеяла, и теперь у него там была своего рода нора, в которой ему было тепло спать. Так он прожил всю зиму. Наступила весна. Теперь днём Апельсин грелся на солнышке, развалившись на тёплых досках крылечка. — Ты поглянь-ка, кот-то Нинин живой! – проходя мимо дома удивлённо сказала одна соседка другой, — надо же, зиму пережил! А ведь Ванька-то ещё осенью уехал в город! Вот же паразит! Животину бросил на произвол судьбы! Нюрку-то Евдокия забрала, а про кота и забыли. Теперь Апельсина стали подкармливать доброхотные соседки. Ему приносили то молока в тарелочке, то супчика тёплого. Апельсин, конечно, ел эту пищу, но мало. С началом весны он опять открыл охоту на полёвок. Становилось всё теплее и солнышко светило ярче. Апельсин опять переселился в сарай. В начале лета утром Апельсин проснулся от какого-то непонятного шума во дворе. Он настороженно навострил уши, вслушиваясь в разговор, который раздавался около дома. Как при охоте он подкрался к большой щели в сарае и выглянул наружу. Около дома топтался дед, укладывая тюки с вещами на крыльцо. — Ну вот и приехали! – радостно говорил он, — а ты говорила, что долго едем! Ничего не долго! Тут же от города совсем рядом! И дом вон какой —добротный, бревенчатый! Сейчас порядок наведём и будет у нас всё замечательно! К заборчику между двором и огородом подошла старушка. — Илюш, глянь огород -то какой большой! Прямо красота! Понасажу здесь всего, чего только захочу! – бабушка улыбалась, рассматривая покрытый зелёной травкой огород. Она уже было пошла к дому, как вдруг увидела морду Апельсина. — Илья, смотри-ка, да тут хозяин есть! — Это кто ж там такой? – удивлённо спросил дед, положив последний тюк на крыльцо, — кто там? — Там кот! Рыжий-рыжий кот! – улыбаясь, ответила бабушка, — большой такой! Видимо от старого хозяина остался! — Ну так что ж теперь! Пусть живёт! Мы только рады будем! – засмеялся дед, — кот в деревенском доме — наипервейший человек! — Эт точно! – сказала бабушка и они пошли в дом. Всю неделю в доме всё мыли, скоблили, что-то переделывали, красили и белили. К старикам приехали двое молодых парней, и работа пошла полным ходом. Когда дело дошло до сарая, то Апельсин напрягся, глядя, как к его сараю идут люди. — Мальчишки, вы в сарайке-то по аккуратнее! – сказал дед, — там кот живёт, вы уж его там не напугайте! Пусть живёт! У него ж другого-то дома нет! Видать от прежнего хозяина! Тот бросил всё и уехал, а кот дом не бросил! Парни начали убираться внутри сарая, вычищая угол для кур. — А что наверху? – спросил один из них, начал подниматься на сеновал и тут же услышал угрожающее гудение кота, — ого! Тут хозяин сидит! Грозный вон какой! – засмеялся парень и спрыгнул с лестницы, — не гуди! Мы к тебе не полезем! Ребята всё прибрали, сделали типа загончика для кур и вымели весь мусор. — Ну, всё! Надеюсь куры будут довольны! – пошутили парни и ушли в дом. Апельсин настороженно выглянул из своего укрытия и посмотрел вниз. Там никого не было. Он спрыгнул вниз и умчался в сторону огорода. Наступило время охоты. А еще через пару дней в сарайке стало шумно, там появилось пять кур и петух. Такое соседство, конечно, Апельсину не очень понравилось, но зато теперь он мог пить воду из большого таза и даже подворовывать еду, которую приносили для них. Теперь в доме хозяйничали дед и бабушка. Каждый раз, когда дед или бабка заходили в сарай, они обязательно здоровались с Апельсином. — Привет, хозяин! Может, в дом пойдешь? – сказал однажды дед, увидев кота через жерди потолка. Кот напряженно смотрел на деда. Это был не тот страшный мужик в сапогах, которого Апельсин видел тогда в доме. Это был другой человек и по голосу он чувствовал, что тот говорит что-то доброе. Но Апельсин уже не очень верил этим словам и только тихо загудел. Тог

ался один. Он боялся даже выглядывать. Ему был страшен непонятный запах, и пугали эти здоровенные сапоги. Нюра вернулась через час, неся в зубах мышь полевку. Теперь она не отдала Апельсину свою добычу для игры, а стала её есть. Небольшой кусок перепал и Апельсину. Утолив немного голод, Апельсин и Нюра, свернувшись клубочками, уснули. Разбудил их громкий разговор. Мужик в сапогах о чём-то громко ругался ещё с кем-то. Мужик что-то закричал и громко ударил кулаком по столу. Апельсин вздрогнул испуганно и спрятался за мать. Потом все стихло, и в комнате опять стало тихо. Мужик в сапогах был сыном бабушки Нины, Иваном. После смерти матери он остался жить в её доме. Он не очень любил кошек, поэтому, увидев вначале Нюру, а потом — Апельсина, не очень обрадовался таким жителям. Первое время он еще как-то мирился и кидал около печки куски хлеба или остатки от колбасы. Нюра хватала брошенные куски и моментально затаскивала под печь, боясь, что и это немногое у них могут отнять. Но, видать, терпение нового хозяина закончилось, и однажды он выгнал Нюру и Апельсина из дома. — Неча тут блох своих плодить! – грозно сказал он, выкидывая Апельсина во двор. Нюра бежала за ним и тревожно смотрела на своего подросшего котёнка. – Вот есть сарай, там живите и жрите, что хотите, я вам — не мать-кормилица! Живут же вон бездомные коты и ничего! Нюра подлетела к Апельсину, обнюхала его и быстро метнулась к сарайке. Апельсин побежал за ней. Теперь у них не было ни тёплого местечка под печкой, ни блюдца молока, ни доброй хозяйки. Благо, что стояло лето и ночевать в сарае было тепло и сытно, так как мышей-то Нюра всегда могла наловить. Да и Апельсин уже подрос и теперь тоже пытался их ловить. Они устроились на сеновале. Там было тепло и, главное, там не было этого непонятного мужика в сапогах, которому они помешали, живя под печкой. Утром Нюра с Апельсином уходили в огород, где водились жирные полёвки, а водичку пили из поилки для кур. Хотя и кур-то оставалось всего три штуки. Потом не осталось и кур. Теперь Нюра с Апельсином были в сарае одни. Они старались не попадать на глаза своего нового хозяина. Он часто громко кричал на кого-то, гремел чем-то в доме и это здорово пугало их. К концу осени Апельсин стал совсем большим и теперь самостоятельно ходил на охоту за мышами. Он знал все норки на огороде, где могли прятаться эти зверушки и всегда приносил в сарайку добычу. Он спокойно съедал добытое, уваливался на сене под солнышком и дремал. А потом пропала Нюра. Апельсин долго ждал её, но она так и не вернулась. Он бродил по окрестностям и звал мать, но она не отозвалась и не вернулась. Теперь он остался совсем один. Воздух становился всё прохладнее, стали пролетать белые пушинки и Апельсин с удивлением смотрел из сарая, как земля покрывается чем-то белым и холодным. По этому холодному покрывалу он очередной раз пошел в огород на охоту, но на этот раз ему не удалось никого поймать. Все мыши исчезли. Он побродил ещё по белоснежному огороду и вернулся обратно в сарай. У него замёрзли лапы, и он, свернувшись калачиком, попытался заснуть, но урчание в пустом желудке не давало ему возможности сделать это. И тут он уловил тихий шорох среди сена. Апельсин быстро сообразил, что мыши есть и тут и осторожно начал красться в угол сарая, откуда исходил этот шорох. Охотничий инстинкт его не подвел. Через пару минут он уже держал в зубах мышь. Насытившись, кот опять улёгся в своем уголке и заснул. Апельсин заматерел и его окрас стал ярким красно- рыжим. Он был поджарым, большеголовым, с рыжими, всегда настороженными, глазами. На дворе становилось всё холоднее и Апельсин всё глубже зарывался в сено, но и это не спасало. Утром он просыпался от холода, дрожа всем телом. Однажды он не выдержал и через подполье залез в дом. Он помнил, как тепло было под печкой и как там было хорошо. Крадучись, он вынырнул из подпола в знакомую комнату и с удивлением обнаружил, что в доме никого нет. Когда новый хозяин покинул дом, Апельсин не знал. По пыли на полу было видно, что давно. Кот

Баба Нина склонилась над только что окотившейся кошкой. — Ну-ка, Нюрка, покажи кто там у тебя? – улыбаясь, сказала она, запуская руку к брюху кошки, где копошились слепые котята, — ух ты, три! Раздался пронзительный писк малыша, оторванного от материнского брюха. Кошка тревожно замурчала, глядя на бабушку: — Не переживай так! Я просто посмотрю и верну. Один котенок был копией Нюрки, второй — серенький и третий — рыжий. — Ух ты ж! — улыбнулась баба Нина, — никак от соседского Тихона?! Рыжий-то какой! Прям как апельсин! Вот его-то я никому не отдам, пущай у нас растёт! На котят Нюры у бабы Нины была очередь от соседок. Нюра была кошка умная и, главное, мышеловка отменная, поэтому её котята были нарасхват. — Всё-всё! Не волнуйся так! — вернув рыженького на место, сказала баба Нина, — облизывай свое богатство, сейчас я тебе молочка налью! Она пошла к столу и, налив молока в блюдце, поставила около коробки, где лежала Нюрка с котятами. Через пару дней Нина перенесла котят под печку, где все обычно хранят дрова. Это место выбрала сама Нюра, а Нина возражать не стала и постелила там ей старый шерстяной платок. — Ничего, дрова и около печки полежат! – сказала она Нюрке, — грейся там! Пусть это будет твоё место! Там было тепло и сухо. И теперь, накормив котят, Нюрка вылезала из-под печки и ложилась рядышком, положив голову на полешко. — Что, милая, устала? – поглаживая кошку по спинке, ласковым голосом говорила Нина, — отдохни, поспи! Нюрка благодарно щурила глаза и громко тарахтела. Как только котята открыли глаза, начали сами вылезать из-под печки и играть, а потом и сами начали лакать молочко, двух котят у Нины забрали и теперь единственным ребёнком у Нюры остался Апельсин. Чем больше он становился, тем ярче у него по телу расползались ярко-рыжие полоски. Кот, по наследству от кота Тимофея, обещал вырасти большим котярой. — Ну теперь у тебя, Нюрочка, будет вон какой солнечный помощник в ловле мышей! – глядя на Апельсина, говорила Нина. Апельсин смотрел на большого непонятного зверя, который ласково гладил его и давал молоко и понимал, что хоть он и большой, но добрый и ласковый. Он тоже тарахтел, когда его гладили, и шустро бегал за привязанным к нитке кусочком бумаги. Нюра лежала около печки и сквозь прищуренные глаза следила за игрой своего дитяти. Время шло, Апельсин рос, и однажды Нюра принесла в дом придушенную мышь, дав Апельсину поиграть с добычей. Всё шло хорошо, но потом что-то случилось, и в доме их хозяйки появилось много ног. С перепугу Нюра и Апельсин забились под печь, оттуда следили за движением ног и, прижав уши, настороженно слушали громкие голоса. К ночи всё умолкло, и Нюра выглянула из-под печки. Хотелось есть, но тарелочка около печки была пуста. Ничего не понимая, Нюра тревожно потянула носом и, унюхав на столе запах еды, крадучись и оглядываясь, пошла на запах. Мягко запрыгнув на стул, она заглянула на стол, на котором стояли тарелки с недоеденной едой и пахло чем-то неприятным. Схватив кусок колбасы с тарелки, она быстро шмыгнула под печь. Там ее ждал голодный Апельсин. Он, унюхав вкусный запах, сунулся к Нюре, но она грозно загудела, и он испуганно отступил, прижавшись в угол. Нюра съела большую часть куска, а остальное отдала Апельсину. Котенок еще сосал ее, и ей нужна была еда. Апельсин съел непонятную еду и, насытившись, лёг. Рядом с ним легла Нюра и начала облизывать его. На следующее утро они проснулись от громкого топота больших сапог. Нюра настороженно выглянула из-под печки. По комнате топал здоровенный бородатый мужик и от него не очень хорошо пахло. Это была не их хозяйка. Мужик увидел кошку и хмыкнул: — Ты поглянь, тут ещё и кошка есть! Вылазь- ка давай! Нет твоейной хозяйки больше! Нету-у-у! – прогудел он. Потом пьяно махнул рукой. От этих слов Нюра зашипела и спряталась под печь. Мужик походил ещё по комнате, что-то ещё побурчал и, улёгшись на кровать, громко захрапел. Через полчаса кошка опять выглянула из-под печи и на полусогнутых лапах проскользнула через открытую дверь на улицу. Апельсин ост

«Ты мне противна с первого дня!» — заявил муж на банкете. Но когда жена включила проектор, смеяться перестали даже его партнеры. Голос Романа гулял под высокими сводами ресторана «Астория», отражаясь от лепнины и тяжелых хрустальных люстр. В воздухе стоял густой, почти осязаемый запах запеченной баранины с чесноком, дорогого парфюма и терпкого красного сухого. За длинным столом сидели сорок человек — поставщики, руководители филиалов его строительной компании, нужные люди из администрации. Мы отмечали двенадцать лет брака. Роман стоял во главе стола, поигрывая массивными часами на запястье. Его темно-синий пиджак, который я сама забрала из химчистки всего пару часов назад, сидел безупречно. Он легонько постучал лезвием ножа по краю бокала. Тонкий звон заставил гостей прервать разговоры. Я сидела по правую руку от него. Спину держала прямо, на коленях сжимала шелковую салфетку. Моя одиннадцатилетняя дочь София сидела рядом, уткнувшись взглядом в тарелку с остывшим жюльеном. — Друзья, коллеги, — начал Роман своим фирменным баритоном, которым обычно продавливал скидки у подрядчиков. — Сегодня мы собрались по весьма занятному поводу. Двенадцать лет назад я совершил самую выгодную сделку. Я женился. По залу прокатился дежурный смешок. Кто-то приподнял бокал с игристым. — Знаете, в романах пишут, что брак — это слияние душ, — Роман медленно пошел вдоль стола, глядя на своих партнеров. — Но будем реалистами. В моем случае это слияние моего расчетного счета и удобной декорации. Инна всегда была отличным фоном. Молчаливая, предсказуемая, удобная. София вздрогнула и придвинулась ко мне. Я накрыла ее плечо рукой. Роман остановился напротив меня. Улыбка сползла с его лица, сменившись брезгливой гримасой. — Но если быть до конца честным перед вами, моими настоящими друзьями… — он повысил голос так, чтобы слышали даже официанты у дверей. — Ты мне противна с первого дня! Твоя провинциальная серость, твои скучные разговоры о рецептах, твоя вечная покорность. Я терпел этот спектакль целое десятилетие только ради статуса семейного человека. Читать полностью...

.. Дальше жизнь побежала спокойнее. Папу повысили в должности, Маша окончила школу и поступила в институт. Семен постарел. — Подожди меня, я скоро приду, — как обычно, велела Маша однажды утром и добавила: — Поговорить мне с тобой, Семен, надо... Он дождался. Побрел за ней на кухню. — Слушай, Семен, не знаю, как с нашим папой быть. Он же молодой еще. Всего сорок пять. Чего улыбаешься? Это по собачьим меркам пятнадцать лет – старость. А по человечьим, сорок пять – еще ого-го! Я вот окончу институт, работать пойду, замуж выйду, а он ведь один останется. Надо ему жениться... Семен хотел спросить, на ком, но не успел. — Помнишь, на его день рождения Любовь Петровна приходила? Славная женщина, добрая. Тебе в подарок косточку из жил принесла. Мне букет роз подарила. На папу смотрела весь вечер, словно она на диете, а он – кусок торта! Семен помнил. Любовь Петровна ему, пожалуй, понравилась. Пахло от нее сказочно. Нет, поверху-то духами, а вот глубже – уютом, пирожками и лаской. — Она же вокруг отца, словно шмель вокруг цветка, порхала весь вечер. А он: «Спасибо, Любовь Петровна. До свидания, Любовь Петровна». Как деревянный! Я, конечно, понимаю, что после мамочки моей он женщин опасается. Но сколько лет уже прошло! Да и женщины все разные. Короче, хочу с ним поговорить аккуратненько. Поддержишь? А то у меня прямо сердце не на месте. — Буф! — согласился Семен. Хорошо, что согласился. Одна бы Маша не справилась. Очень уж сопротивлялся отец: — Машка, ну какая женитьба? Я привык. У меня ты есть, Семен. На кой мне чужая тетка под боком? — Глупости не говори. Любая женщина сперва чужая, а потом родной может стать, если ты ей позволишь. К тому же, я тоже не вечно буду рядом. Да и Семен... старенький уже. Вот тут Семен поднялся на все четыре лапы, подошел к папе, положил голову на его колени и серьезно посмотрел в глаза. — Старенький, — вздохнул папа. — Господи, как же быстро они стареют. Кажется, недавно подростком был, меня с тобой мирил. А гляди ж ты, уже спина провисла, взгляд мудрый и уставший. Седины не видно, потому что белый... Маша вздохнула, погладила Семена между ушами. — Ну а ты что, уже замуж собралась? — спросил папа. — Пока нет. Но ведь соберусь рано или поздно. — Папа, ты это прекрати, нельзя жизнь все время откладывать. И Любовь Петровну можно начать Любой называть. Она же на тебя так смотрит. — Вот ты о чем! Наблюдательная. Ладно, я подумаю... Семен вернулся на лежанку. Выполнил он свою миссию. Заставил человека задуматься. Все теперь хорошо, наконец-то. Все счастливы, и он счастлив... Наступило очередное лето. То воскресное утро было самым обычным. Улыбчивым, солнечным, с белыми мазками облачков на небе. Маша торопилась на свидание. Давала папе советы: — Пригласи Любу к нам. Мы с Володькой вам мешать не будем. Ладно, я побежала. И на прощание: — Семен, жди меня, я вечером приду. Не скучай. Он махнул хвостом, улыбнулся и положил голову на лапы. Он подождет. Вскоре ушел и папа. Они с Любой договорились встретиться у метро. Не послушались Машку. И правильно, чего дома-то сидеть. Погода, вон, какая замечательная. Семен остался один. Мысли ворочались в белой голове, нашептывали: «Все хорошо, солнце светит, твои люди счастливы. Ты умница». Семен закрыл глаза, вздохнул и... увидел радугу. Он хотел рвануть к ней, но вспомнил, что обещал Маше ее дождаться. «Мне нужно еще немного времени», — подумал он. Радуга растаяла. Ему разрешили попрощаться... Он дождался ее возвращения, лизнул руку в последний раз и ушел. Без боли, без страданий. Просто ступил на разноцветный мост и побежал. Маша обняла его и заплакала. — Он прожил долгую жизнь, — сказал папа. — Отпусти его, Машка. Она поцеловала черный собачий нос, прошептала: — Спасибо, что дождался... Автор: Алена Слюсаренко

невзгод, скованная тонким ледком покоя. Шаг друг другу навстречу сделать боятся. Придется Семену их подтолкнуть... Когда Машин папа вернулся с работы, Семен бросился в коридор, ухватил его за штанину и потащил к дочке в комнату. А чего? Толкать так толкать! — Ты что это, Семен? — удивился папа, но послушался, пошел. Маша за столом уроки делала, обернулась, вопросительно на папу посмотрела. Он только руками развел: — Семен меня к тебе притащил, я думал, что-то случилось... Маша сперва головой помотала. Но Семен ее носом тыркнул: говори же! И Маша решилась. Рассказала, что в школе ее дразнят, что она, конечно, на всяких болванов не обижается, но все равно! Папа ее обнял, прижал к себе и долго задумчиво гладил по светлым стриженым волосам. Потом пообещал: — Я схожу к учителю. А хочешь, сразу к родителям этого Сережки? Пусть они ему ремня всыплют! — Не надо, — испугалась Маша. — Ябедой будут обзывать. Я ему лучше сама по шее дам! Ты только меня не ругай за это. — Не буду, — улыбнулся папа. — И заруби себе на носу: нормальная у нас семья. Ненормальная – это такая, где друг друга не любят. А я тебя очень люблю. Может, не все правильно делаю, но я стараюсь! — И я тебя люблю, папа, — Маша прижалась к отцовской груди, вздохнула в последний раз и улыбнулась в ответ. Меж берегами реки вырос мостик доверия! Семен это почувствовал и обрадовался. Надо же, какой он, выходит, молодец. Пусть юный еще – едва год исполнился, а мудрый! Все правильно сделал! Жизнь текла своим чередом. Маша росла, расцветала, взрослела. Папа надышаться на нее не мог. Всегда с работы домой торопился. Не было у него времени на других. Семен вес набрал с годами, заматерел. Только одно осталось неизменным. Каждый раз, уходя из дома, Маша говорила: — Подожди меня, я скоро приду. — Зря я еще раз не женился, наверное. Была же Люба, вроде я ей нравился. Только вот после Машкиной мамы разочаровался я в женщинах. Вел себя, как окунь мороженый. А зря! Надо было о Машке подумать. О том, что она вырастет. И ей женские советы, ох, как пригодятся... Что делать-то теперь, Семен? Времени уже двенадцатый час, а она трубку не берет. Явится и на голубом глазу наврет, что телефон сел. А я-то знаю, что нифига он не сел. Она его отключила! Чтобы я в личную жизнь ее не лез... Чего улыбаешься? Смешно тебе? А я вот с ума схожу. Выдрать – непедагогично, да и рука у меня на Машку не поднимется. На тормозах спустить – вообще с катушек слетит. Глупостей еще наделает. Семен переставал улыбаться и прислушивался. За дверьми квартиры жил миллион звуков: ездил лифт, ходили люди, хлопали двери, шуршали магазинные пакеты. И только Машиных шагов не было... Семен тоже начинал волноваться. Укладывался у двери и вслушивался, до звона в ушах, принюхивался, пока в носу не начинало свербить. Наконец, Маша являлась. Целовала его в нос, как ни в чем не бывало, и шла каяться перед папой: — Ну прости... — Телефон, конечно, сел? — Сел. — А у друзей ты взять не могла? Знаешь же, что отец с ума сходит. — Не догадалась... — Машка, прошу тебя, не ври! — Я и не вру. — Вот что с тобой делать? Иди спать, завтра поговорим. Она чмокала отца в щеку, звала Семена и уходила в свою комнату. Падала на кровать и требовала: — Ко мне, Семен! Хвастаться буду. Он запрыгивал к ней и смотрел строго. А она смеялась, теребила его густую белую шерсть, дула в нос. — Ну улыбнись, не хмурься. Хватит того, что папа ругается. А я такая счастливая. Сережка все-таки классный! Семен ворчал. — Да в курсе я, что обманывать нехорошо. Но это же для папиного спокойствия. Меньше знает – крепче спит. Семен злился: «Ну почему она думает, что мы с отцом такие глупые? Все мы понимаем про ее любовь. И не спится нам, потому что волнуемся! Скорее бы у нее эта глупая влюбленность прошла». Ждать долго не пришлось. Первая любовь у Маши быстро отгорела. Слава богу, почти безболезненно. — Как я в такого влюбиться могла? — вскоре делилась Маша с Семеном. — Папе бедному врала, тебе тоже. Вы меня ждали, а я с этим балбесом Сережкой гуляла. Тьфу! Вспоминать стыдно.

Папа с мамой ругались. Устало лупцевали друг друга словами. Маше иногда казалось, что они делают это по привычке. Просто так положено. Мама обижается на ерунду, папа заводится с пол-оборота, а потом они долго и как-то лениво ссорятся, пока кто-нибудь не хлопнет дверью. — Дур@ки! — жаловалась Маша Семену. — Надоели уже со своей руганью. И не смотри на меня так. Я знаю, что родителей дур@ками обзывать нельзя. Но мои такие и есть! Семен махал хвостом – наверное, соглашался. Маша обнимала его, притягивала к себе, целовала в черный нос, венчающий лохматую белую морду, и признавалась: — Люблю тебя! Вот ты у меня умный. Просто так не ругаешься, не лаешь, не кусаешься! Семен улыбался. Зубасто, по-собачьи, словно говорил: «Все будет хорошо, Маня». И она верила... Но однажды «хорошо» закончилось. Мама ушла. Да-да, именно мама, а не папа, как принято в большинстве семей. — Не могу больше! Достало все. Машка тебя любит, слушается, с работы ждет. А я для вас принеси-подай-убери. Не хочу! Живите вдвоем. Она собралась очень быстро, как будто давно решила уйти. Сумка стояла в шкафу, набитая самым необходимым. Маме только и нужно было закинуть ее на плечо и выйти за дверь. Она так и сделала. — Хоть с дочкой-то попрощайся! — крикнул папа. — Она ведь не виновата ни в чем. Но его окрик ударился в закрывшуюся дверь и осыпался горькими осколками на половичок. — Вот такие дела, Маня, — сказал папа Маше и развел руками. Объяснять ничего не стал. Да и как объяснишь шестилетнему ребенку, что прошла у родителей любовь, что мама встретила другого, что Машку она и рожать-то не очень хотела. Это папа настоял. Думал, втроем их семья крепче станет, а получилось наоборот. Маша хотела было зареветь в голос, а потом посмотрела на растерянного папу и передумала. Реветь надо, когда слезами чего-то добиться можно. Сегодня бесполезно. Она тихо юркнула в свою комнату и долго плакала в Семенову белую шерсть. Тихонько и жалобно. Он жалел, сочувствовал и впервые думал, что родители у Маши и правда дур@ки! Мама не вернулась. Хотя Маша очень ждала, верила, надеялась. Но нет! Даже в сентябре не явилась, когда Маша пошла в первый класс. — Не жди, Маня, она в другой город уехала. Не нужны мы ей, — сказал папа. Маша покатала в голове это больное «не нужны» и разозлилась! Что она ей, старая кукла какая-нибудь? Поиграла и выбросила? Ну и ладно. Переживет! У Маши папа есть, Семен Машу любит. Папу жалко. Грустный он с тех пор, как мама ушла. Не улыбается совсем. Поэтому о маме Маша больше с папой не разговаривала. Только с Семеном иногда... Жизнь потихоньку выравнивалась. Не то чтобы стала счастливой, просто привычной. Каждое утро Маша в коридоре обнимала Семена и говорила: — Подожди меня. Я скоро приду. За папой присматривай, грустить ему не давай. Семен махал белым хвостом-веером и улыбался. Он всегда ждал Машу. Иногда она приходила в хорошем настроении. А иногда... — Семен, вот что ты лезешь? Отстань! Отстаньте вообще все от меня! В тот раз она убежала в комнату, швырнула сумку под стол и упала на кровать. Семен подошел, поддел носом вздрагивающий острый локоток. — Отвяжись! — прорыдала Маша. Семен не обиделся. Понял: не со зла она, а просто кто-то ее ранил. Сильно и глубоко. Пусть поплачет, выльет боль в подушку, а он посидит рядышком, подождет. Детское горе не легче, просто выход находит в слезах быстрее. Вот и Маша выплакалась, обняла Семена. — Прости, Семенчик! Ты не виноват. Сережка – крыса! Ненавижу его. Сказал, что у меня семья ненормальная. Вместо мамы – собака. Я ему врезала, конечно, а он мне на юбку плюнул. Семен лизнул Машу в мокрую от слез щеку. Он бы сожрал этого Сережку живьем, но нельзя! Тогда Семена бешеным объявят, от Маши заберут, в клетку посадят... Что же делать-то? Надо, чтобы она отцу все рассказала. Из него помощник в этом деле лучше. Только вот с папой Маша почти не разговаривает. Она его бережет, хоть и маленькая. А он и вовсе растерялся. Не готовит жизнь мужчин к тому, чтобы становиться отцами-одиночками. Так и живут, словно между ними бурная река

- Тебе свиной головы не надо? - спросила у меня Наташа, продавец местного магазина, когда я пришёл за хлебом. - А в какую она цену - спрашиваю. - Да, рублей 800. - Не знаю, надо посмотреть на неё. - Я сейчас принесу, подожди. Наташа вынесла из своей "потайной комнаты" большую голову. Взвесила на весах, и сказала: - На 1000 рублей. Я согласился её забрать. Меня записали во всеобщую долговую тетрадь. Люди все за частую берут товар в долг, а потом возвращают, не исключение и я. Дома жена пообрезала всевозможное мясо, пообдирала сало, а я порубил голову на четыре части для холодца, и убрал в морозильный ларь. Сало солить мы с женой не планировали, и я порезал его на куски. Одну часть убрал в холодильник, другие 17 кусков включая внутренний козий жир (мы держим коз на молоко, и на мясо) попротыкал мягкой вязальной проволокой, и поразвешивал в палисаднике на ветках терновника и слив. Я каждый год кормлю синиц салом. А остальным птицам, воробьям и прочим, деру в зернодробилке кукурузу, семечки, пшеницу и ячмень. За тем просеиваю через сито, чтобы не было муки и потом теста от сырости, и рассыпаю по специальным кормушкам. Потом смотрю за птицами в окно как в киноэкран. Я деру зерно не именно для них, у нас есть домашняя птица, и иное хозяйство. Синицы по 10-15 штук прилетают, облепливают сало и с радостью клюют. Как только увидят, что я подвешиваю новые кусочки, то в стороне подают свой сигнальный писк другим синицам. Стоит мне уйти, они тут как тут, не по одной и не по две, а стайками. Так же к салу повадились прилетать и дятлы, сидят на ветках по 2 по 3, и едят сало. О как мне отрадно любоваться птахами через окно. В прошлом году прилетали и сойки, но в этом году я пока не видел ни одной. Идут прохожие, и смотрят на птиц, и ветки слив украшенных кусочками сала словно игрушками НОВОГОДНЯЯ ЁЛКА. Идут дети, останавливаются, и смотрят. Пытались взять сало и соседские кошки, но из-за тоненьких веток слив, у них ничего не получалось, они падали на снег. P/S - Не удивляйтесь, милостию Божией у нас всегда есть сало, но синицам достаётся то сало, которое мы не хотим солить или есть, а так же и прошлогоднее замороженное в морозильном ларе. Хватает по уши и нам, и птицам. Автор: Сергей Юрченко-Целищев

Однажды моя дочь вернулась из школы и сказала: — Мама, в столовой работает очень особенная женщина. — В чем особенная? — спросила я. — Она работает всего три месяца, а всех детей знает по именам. Представь — больше пятисот! Я только улыбнулась. Подростки любят преувеличивать. Через несколько дней был родительский день. Я опоздала и зашла, столовая все еще работала. Я взяла чай и сэндвич. За столами убирала пожилая женщина с сединой под платком. — Вы мама Анны, — сказала она, не поднимая головы. Я замерла. — Извините, откуда вы знаете? — По вашим глазам. Она всегда сидит за восьмым столом, берет яблоко с пятнами — говорит «жалко выбрасывать». Какао пьет, молоко не может. Меню меняет не она, а терпит сама. Я была поражена. — Вы обо всех знаете все? — О каждом знаю. Она продолжала вытирать столы, будто разговаривала сама с собой. — Артем за третьим столом — отец на фронте, дома тяжело, поэтому всегда добавку просит. Мария считает калории и почти не ест — сама себя наказывает. Назар выбрасывает бутерброды, которые готовит мама, потому что смеются над домашней едой, потом голодает. София — родители разводятся, прячется в туалете, чтобы успокоиться. — Почему вы мне это рассказываете? — спросила я тихо. Она посмотрела прямо на меня. — На родительских встречах говорят о тестах и оценках. Но никто не говорит о самом важном: кто голоден, кто страдает и кто на пределе. — И что вы с этим делаете? Она пожала плечами. — Что могу. Я просто работаю в столовой. Тихо даю Артему добавку, чтобы не просил. Назару тоже, чтобы не стеснялся. Иногда за свой счет покупаю Анне безлактозное молоко и говорю, что новая поставка. У меня перехватило дыхание. — Кто еще это знает? — Дети, кому это нужно. Остальным не обязательно. Вечером я не могла успокоиться. Спросила дочь, она только кивнула. — Тетя Аня… она действительно видит людей. Когда никто не замечает, она спасла девочку. Тетя Аня больше двадцати лет работала в школе, получала минималку. Она знала истории всех детей в трудной ситуации. Никогда не жаловалась, не устраивала шума — просто действовала. Тихо. Человечно. В прошлом году перенесла инсульт и ушла с работы. На ее место пришла другая — быстрая, аккуратная, но имен не знала. Через несколько месяцев школьный психолог не справлялся с детьми: слезы, вспышки, замыкания. Никто не понимал, в чем дело. Пока один ребенок не сказал: — Раньше нас кто-то замечал. Теперь нет. Тетя Аня знала, когда нам трудно, и спасала нас едой. Школа вернула ее — не для столовой, а как «Координатор по благополучию учеников». Ей за шестьдесят, ходит с тростью, подносы не носит. Но она по-прежнему помнит всех по именам, знает, кто что нуждается, и все так же спасает детей едой. Моя дочь в этом году окончила школу. В своей речи на выпуске сказала: — Кто-то учит формулам, кто-то датам. Тетя Анна научила нас главному: быть замеченными — иногда это единственная разница между выживанием и разрушением. Весь зал встал. Потому что та «странная работница столовой», которая знала всех по именам, была самым важным человеком в школе. Скромное Галлактическое Радио

о сюда прихожу... — А тот человек, у которого он жил? — спросила Юлька. Ей было не по себе от услышанного. — Тот бомж? Он не пришёл за котом? — Не пришёл, — развел руками парень. — Может, и не вспомнил про него. Ладно, пойдём, выберешь себе пушистика... — Я Феликса забираю, — Юлька и сама не поняла, как это сорвалось у неё с губ. Парень удивлённо посмотрел на неё: — Уверена? Или это минутное желание, а завтра ты его сюда вернёшь? Юлька вздёрнула подбородок: — Я не передумаю! Когда я могу его забрать? — Да хоть сейчас, — парень все так же удивленно смотрел на неё. — Если он согласится пойти с тобой, конечно... — Я с ним поговорю, — Юлька подошла поближе. — Феликс! Подойди, пожалуйста... Кот прислушался, дернул ухом, потом повернул голову в сторону Юльки. — Пойдёшь ко мне жить? — спросила Юлька. — Правда, я так себе хозяйка, на работе с утра до вечера... Но мне ужасно одиноко, Феликс. Это так грустно – приходить в пустую квартиру... Мужчина в моей жизни вряд ли появится. Понимаешь, я же неказистая... — Это кто ж такую глупость тебе в голову вбил? — поинтересовался хозяин приюта. — Соседки на лавочке судачили, кости всем подряд мыли, — объяснила Юлька. — Вот и я под раздачу попала... Так это же правда. — Ерунда это полная, — прокомментировал парень, а Феликс фыркнул, выражая согласие с мнением друга. — Ты очень симпатичная, если хочешь знать. Вырастила комплекс больше себя, понимаешь. Соседки ей, видишь ли, сказали! Юлька переводила взгляд с парня на кота. Оба выглядели возмущёнными. — Слушай, а как же ты будешь без Феликса, если я его заберу? — отчего-то этот вопрос её сильно волновал. Она попала в больное. Парень помрачнел. — Я же не эгоист. Пусть ему хорошо будет, — тихо сказал он. — Ты сможешь его навещать, — зажмурившись и чувствуя себя так, будто собирается прыгнуть с вышли, сказала Юлька. — А это отличный вариант, — оживился парень. — Феликс, соглашайся! Она славная девчонка, ты ж видишь! Кстати, мы же так и не познакомились. Меня зовут Сергей. — А я Юля, — девушка чувствовала, что её размеренной и скучной жизни приходит конец, начинается другая, новая и счастливая. Не зря же кота так зовут – Феликс! А кот по имени Феликс переводил взгляд с одного на другую и улыбался загадочной кошачьей улыбкой... Он многое знал наперёд, даже то, что эти двое не могли и представить себе. Например, то, что Юля вскоре перестанет постоянно думать о своей выдуманной некрасивости и просто расцветет от взаимной любви. А ещё он знал, что эти двое поженятся, а своего первенца они назовут в честь него - Феликсом. Автор : ЕЛЕНА МИРОНОВА

сне, и говоришь: "Мама, это мой кот, он в дом счастье принесет, вот увидишь". Ты что, котейку завела? — Мам, да какого котейку, я ж на работе всё время пропадаю, — рассмеялась Юлька. — За что ему мучиться? Он же скучать будет. Однако разговор отчего-то не шел из ее головы... — А может, и правда кота завести? — подумала она вслух. — Не малыша, а взрослого, воспитанного кота. Он меня с работы ждать будет, ему обо всём рассказывать можно, кино вместе смотреть... Ему всё равно, что я неказистая. Решено! Юлька не стала откладывать дело в долгий ящик, в ближайший выходной она отправилась в кошачий приют. Это решение показалось ей самым правильным. Пусть кто-то с её помощью станет счастливее и получит собственный дом! Добравшись до места, Юлька слегка растерялась. Здесь было столько самых разных кошек, котов и котят! Каждый из них имел право на счастье! Не могла же она взять всех сразу… Так кого же выбрать: вон ту замечательную пушистую кошечку или черного котика с белой манишкой? — Покрасивее выбираешь? — раздался насмешливый голос за спиной. Юлька обернулась. Сзади, опираясь на тросточку, стоял высокий парень. Он усмехался, разглядывая посетительницу. — Да ты не тушуйся, — продолжил он. — Если сюда приходят, то непременно ищут симпатяжек. — Можно подумать, у людей иначе! — Юльке неожиданно стало очень обидно. Парень был невероятно хорош собой. Мускулистый, высокий, голубоглазый! Интересно, что он забыл здесь, в кошачьем приюте? — Личный опыт? — прищурился парень. Юльке захотелось сказать этому самовлюбленному красавчику что-нибудь обидное. — А это не твоё дело! — огрызнулась она. — Думаешь, если смазливый, то можешь себе позволить быть высокомерным? Парень удивленно посмотрел на неё. У Юльки покраснели щеки, ей и правда было очень обидно. Казалось бы, давно решила, что личной жизни у неё не будет. Она же неказистая! А тут вдруг разволновалась, как девчонка! — Смазливый… — произнес он, словно пробуя слово на вкус. — Слово-то какое! Специально пообиднее выбирала, что ли? Лицо, значит, разглядела? А что хромой, не заметила? У меня одна нога короче другой. Так себе кавалер, да? Юлька перевела взгляд на трость и покраснела ещё гуще. Она действительно смотрела только на лицо и фигуру... — А здешним постояльцам всё равно, что я калека, — закончил парень и неожиданно добавил: — Хочешь, покажу самого крутого кота в нашем питомнике? Переход был такой неожиданный, что Юлька кивнула, даже не сообразив, о чём он говорит. Парень хмыкнул и пошёл вдоль вольеров. Только сейчас Юлька заметила, что он и правда сильно хромает. Её проводник остановился возле клетки: — Знакомься. Это Феликс, — отрекомендовал он. — Мой друг. Юлька посмотрела на Феликса. Кот посмотрел на неё и отвернулся. Но Юлька успела прочитать в его взгляде нечто, похожее на безнадежность. Кот оценил посетительницу и сделал вывод: его не возьмут. Так было всегда, не стоит и надеяться… Это был самый некрасивый кот, какого она только могла себе представить. Тощий, со шрамом через всю морду, с разными глазами... Когда кот пошёл к поилке, Юлька заметила, что он прихрамывает. — Что, не приглянулся? — парень внимательно смотрел на неё. — Феликс давно здесь живёт, его никто не берёт. — А ты почему его домой не берёшь? — спросила Юлька. Ей стало обидно. Ишь, какой! Конечно, других укорять проще! — Потому что я и так дома, — объяснил парень. — Я устроил приют из собственного жилища. Но каждый из здешних обитателей мечтает о собственном доме. Особенно – Феликс. И поверь, он этого заслуживает. Шрам у него видела? Юлька кивнула. — Феликс защищал бомжа, у которого жил в последнее время. Шпана его травила, камнями кидалась. Бомж старый, слабоумный, спрятаться или убежать не смог. Только плакал и руками закрывался. Тут Феликс на них и бросился. Ему сильно досталось. Я мимо шёл, успел вступиться. Бомжа на "Скорой" увезли, я Феликса сюда принёс, еле вылечил. Лапа срослась, хоть и неправильно. Даже глаз уцелел. С тех пор тут и живёт. Он всё понимает, с ним поговорить можно, а можно и помолчать. Я част

Кот посмотрел на неё и отвернулся. Но Юлька успела прочитать в его взгляде нечто, похожее на безнадежность. Кот сделал вывод: его не возьмут. Так было всегда, не стоит и надеяться… — Мамуль, а что значит – неказистая? — Юлька, прыгая на одной ножке, пыхтела, стягивая с другой сапог. — Неказистая? А ты где же это такое слово услышала? — мама вышла из кухни и остановилась в дверях, разглядывая запыхавшуюся дочку. — Тётя Маша во дворе так сказала. Они с тётей Таней на лавочке сидели, а я мимо шла, поздоровалась. Они думали, что я не слышу, зашушукались, завздыхали, а тётя Маша сказала: "Хорошая девочка у Нины растет, вежливая. Жаль только - неказистая". Это обидное слово, да, мам? — Юлька наконец справилась с обувкой, сунула ноги в пушистые тапочки и выжидательно посмотрела на мать. — Как бы это точнее сказать... Нет, слово не обидное, — Нина решила, что позже непременно пообщается с соседками-пенсионерками, большими любительницами почесать языки на лавочке, и объяснит им популярно, что думает о них самих и их весьма "компетентном" мнении. — Просто очень неудачное слово, и всё. Неправильное... Из педагогических соображений Нина не стала говорить ребёнку, что соседки просто дуры, да и вряд ли они так со зла сказали, просто делать нечего, вот и сидят, обсуждают всех. — Тогда скажи, что оно значит, — не отставала Юлька. В свои восемь лет она была очень умненькая, сообразительная девочка, ей всё было интересно. Нина окинула взглядом свою худенькую, нескладную, отчаянно веснушчатую дочку с рыжими косичками, в порыве материнской любви и нежности прижала её к груди: — Оно означает – не очень красивая, — честно призналась она. — Но это абсолютная неправда, потому что для меня ты самая красивая девочка на свете! — Мам, да ладно тебе. Ну это же так и есть на самом деле, - тихо произнесла Юлька, прижимаясь к матери, чтобы почувствовать её тепло. — У нас в классе самая красивая - Алла Терехова. Все мальчишки хотят с ней дружить, а девочки ей завидуют. А я вот не завидую. Честное слово! — Вот и не надо. Завидовать никому не нужно, это плохо. Тем более тому, что от самого человека никак не зависит, — Нина гладила дочь по спине, а из глаз выкатились две слезинки, которые она постаралась побыстрее смахнуть. Она растила дочь одна, без отца. Конечно, он был когда-то, но пропал немедленно, как только узнал, что у них будет ребёнок. Вот уж кто красив был невероятно! И, конечно, цену себе знал. Нина в ту пору тоже хороша собой была, надеялась, что всё у них сложится, хотя умом понимала, что не удержит своего красавчика. Так и вышло. Всю свою нерастраченную любовь передала она дочке. Но даже она порой удивлялась: и в кого Юлька получилась? Милая, добрая, но... — Запомни самое главное. Для матери её ребёнок всегда самый красивый, — сказала Нина, справившись с чувствами. — И любить тебя будут не за внешность, а за сердце и характер, а они у тебя чудесные! И вообще, хватит о пустяках рассуждать! Пойдём обедать, я твои любимые макароны с фрикадельками приготовила! Пальчики оближешь! ***** Так уж вышло, что тот разговор крепко засел у Юльки в памяти. Время шло, девочка превратилась в девушку, но тот, кто должен был полюбить её за доброе сердце, так и не находился... Мама настояла, чтобы Юлька поступала в столичный вуз, помогала ей платить за квартиру, потому что надеялась, что в большом городе её девочка сумеет отыскать пару быстрее, чем в их райцентре. Юлька отлично училась, может, ещё и потому, что не отвлекалась на личное. Постепенно ей самой стало казаться, что так оно и лучше. Пусть неказистая, зато умная. Слабое, но утешение... Красный диплом помог Юльке получить хорошую работу и закрепиться в столице. Других перемен всё так же не было, и по вечерам ей всё чаще было одиноко. Маме она звонила регулярно, но ничего не рассказывала о своих переживаниях. Но та, конечно, чувствовала, что с её Юлечкой что-то происходит... — Доченька, мне тут сон странный такой приснился, — сказала она однажды. — Видела тебя с котиком, вы играли, весело так. А ты мне там, во

под руки и повели из избы задом наперёд по обычаю предков… И только когда вернулись домой со станции и вошли в опустевшую избу, Евдокия дала волю слезам. Она вдруг остро осознала: сын вырос и улетел из отцовского гнезда, от тёплого материнского крыла. Сколько слез она пролила, сколько горячих молитв прошептала Богу, пока сын наконец не вернулся домой, только ей известно. – Бабушка, смотри – у меня зубик выпал. Валюшка держит в крохотной ладошке выпавший зуб и растерянно смотрит на Евдокию. – Не бойси, солнышко, – ласково сказала Евдокия, – у тибе новый вырастить, ишшо лучше. А этот давай под пещку бросим, да скажем: «Мышка, мышка, возьми зуб костяной, а мне дай коренной». Валюшка присела перед печкой на корточки и, заглядывая под печь, с беспокойством спросила: – Бабушка, а как мышка мой зубик найдёт, там же темно? – Не бойси, найдёть, – улыбнувшись, сказала Евдокия и ласково погладила внучку по голове. Её рука непроизвольно повторила движение и она погладила тёплые кирпичи печки. – Пещку ломають… – вдруг снова вспомнились соседкины слова. Как же можно, без пещки-то?! Не зря вить старики говорили: «Пещка – матушка, самовар – батюшка». Веками служила она людям, и вот на тебе – заслужила… Евдокия тяжело вздохнула… На печи умирал её Стёпушка… Жарким июльским днём пошёл он в баню, где в прохладной тишине ремонтировал и подшивал валенки, неспешно готовился к зиме. Евдокия стала собирать на стол – время обеднее. Вдруг торопливо, тяжело дыша, в избу зашёл Степан и молча полез на печь. – Степан, куды ты полез? Я на стол собрала, обедать будем. Шти нынче варила, твои любимые, с рёбрышками. Степан молчал. Евдокия встревоженно заглянула на печь. – Что с тобой, Стёпушка? Али заболел? Степан, помолчав, глухим голосом сказал: – Хозяин в бане стонал… – Что же ты не спросил – к худу али к добру? – Испужалси я, Дунюшка, аж мороз по коже прошёл. Два дня Степан не слезал с печи. На третий велел топить баню. Евдокия пошла вместе с мужем, помочь враз ослабевшему и сгорбившемуся Степану вымыться. Намылив душистую липовую мочалку, она взглянула на раздевшегося мужа, и сердце её больно сжалось от недоброго предчувствия. Глаза у Степана впали, нос заострился, руки стали тонкими и прозрачными. Изо всех сил гнала от себя Евдокия дурные мысли: поживёт ещё её Стёпушка! И, словно поддерживая её надежду, Степан вдруг спросил: – Дуняш, а помнишь, как нас у бане подпёрли, када после свадьбы первый раз мылись? – А как-жа, помню, – встрепенулась Евдокия, обрадовавшись, что муж заговорил о живом. Я тада бутылку самогонки да носовой платок брату твоему Ваське отдала. – Хорошо мы тада помылись! Два раза! Можеть, и ишшо бы раз помылись, да нелёгкая Ваську принесла… – Евдокия шутливо шлёпнула мужа мыльной мочалкой. – Ишь, чего вспомнил! Поворачивайся, старая коряга, я спину тебе помою. Переодевшись во всё чистое после бани, лёг Степан спать на кровать. Немного полежав, молча, он сказал: – Дуняш, ты прости мине, ежели што не так. Можеть, обидел тибе када… А мне с тобой хорошо было! Жись как один день пролетела, не надоели друг другу… За детей спасибо, за всё… – Да ты што, Стёпушка, кроно прощаисси со мной. Ишь, чиво удумал… Поживёшь ишшо! Я без тибе не останусь! Степан грустно усмехнулся. – Куды ты денисси… Ладно, спи. Мине после бани вроде на сон потянуло. Всю ночь Евдокия чутко стерегла сон мужа. Прислушиваясь к его тяжелому дыханию, решила… – Повезу Стёпушку к фершалу. Пусть посмотрить. Можеть, лекарства какие пропишеть. И только перед петухами сморил Евдокию сон. Когда первые лучи солнца заиграли на вышитом полотенце, что висело в углу над кроватью, Евдокию словно кто в бок толкнул. Она резко повернулась к мужу и, увидев его острый, побелевший нос, всё поняла… В день, когда хоронили Степана, она, широко раскинув руки, обняла его в гробу и завыла, запела свою последнюю бабью песню: О-ох, да вы не дуйте, ветры буйные, ох! О-ох, да не свети ты солнце ясное, ох! О-ох, да ты проснись, открой-ка глазыньки, ох! О-ох, да ты услышь-ка мине, Стёпушка! Боль и печаль перепо

нутряным свиным салом и грела у жарко пылающей печи, поила чаем с мёдом и малиной – кашель не проходил. И тогда её свекровь, царствие ей небесное, самолично занялась лечением любимого внука. Она истопила печь берёзовыми дровами, чисто вымела «под» метёлкой, дала печке выстояться, и, когда там установилась нужная температура, застелила под свежей ржаной соломой. Намазав грудь и спину Ванятке липовым мёдом, велела ему лезть в печь и лечь на соломе. Неплотно прикрыв за ним заслонку, села рядом. Чтобы внуку было не страшно, не скучно, свекровь затянула старинную песню: «Е-ха-ли-и-и солда-ти-ки, со служ-бы-ы-ы домой». Минут через двадцать Ванятка попросил пить, и свекровь дала ему тепленького костяничного настоя. Хорошо прогревшись и пропотев, Ванятка вылез из печи румяный и розовый как младенец. Через неделю он и думать забыл о кашле. Здоровый вырос, под два метра ростом. А ласковый, матери – на радость, жене – на счастье. У самого уж дети взрослые – три сына, а Евдокия про себя его всё Ваняткой зовёт. Обещался завтра прийти, пронаведать мать. А дочка Настя в городе живёт. Ничего живёт, справно. Муж у неё, Виктор, – высокий, красивый, работает врачом. Ночные дежурства, молоденькие медсёстры… Поначалу Настя-то дюже ревновала. Станет его укорять в невнимании, он её – в недоверии. Ну и разругаются в пух-прах. Она вся в слезах к маме, жаловаться. Евдокия её пожалеет, успокоит, да и поучит: – Доча, нельзя мужика на коротком поводке держать. Собака – и та волю любить. Ежели любишь – терпи и верь. Потом зять приехал на машине: нервный, сердитый. – Мать, что она от меня хочет? Зарплату в дом несу, не курю, выпиваю в меру, по праздникам. Работа у меня такая – люди болеют в любое время суток, объясни ты ей! Евдокия встала, сняла с устья печную заслонку и молча положила её на стол. Отрезала от каравая краюху хлеба и, разломив её пополам, положила на заслонку. Зять с дочкой недоумённо смотрели на её действия. – А ну, садитесь к столу – тихим, но твёрдым голосом приказала Евдокия.– Хватить Бога гневить да людей дивить. С жиру беситесь! Давно пора ребятёнка родить. Я внучку хочу! Берите хлеб, ешьте, окаянные. Хлеб – всему голова, можеть и вас уму-разуму научить. Зять и дочка робко взяли по куску, удивлённые металлическими нотками в голосе матери, засопели, сосредоточенно жуя сухой хлеб. – Мама, а можно немножко ваших замечательных щец? Я два дня на чаю, да и хлеб сухой горло дерёт… – зять умоляюще посмотрел на тещу. Настя прыснула в кулак, пытаясь сдержать смех, поперхнулась и закашляла. Виктор постучал ей по спине и тоже засмеялся. Евдокия ласково шлёпнула их полотенцем. – Вот ироды проклятые… ржуть как кони, а матери переживай. Чиво сидишь? – повернулась к Насте, – корми мужа! Ночью, услышав жаркое сопение, шепот и возню в горнице, облегченно вздохнула: «Господи, вразуми их и даруй им ребёночка!» То ли молитва Евдокии дошла до Бога, то ли Настя с Виктором сами созрели для материнства и отцовства, но на неописуемую радость Евдокии родилась у них дочка – Валечка, Валюшка, Валентинка… На печку запрыгнул кот Тишка, потёрся о ногу Евдокии и вопросительно мурлыкнул. – Ладно, залазь, – не открывая глаз, сказала Евдокия. Тишка забрался ей на живот и лёг в области сердца, методично задвигал передними лапками и громко замурлыкал. – Полечи, полечи – пробормотала Евдокия – который день сердце штой-то жмёть. А память всё разворачивала и разворачивала перед Евдокией полотно её жизни, выхватывая из глубин события, лица, голоса… – Последний нонешний денё-о-че-е-е-к гуляю с вами я, друзья! А завтра рано, чуть светает, заплачет вся моя родня! Проводы в армию… Ванятка, высокий, стриженый, и от этого кажущийся худым, стоит перед ними. У Степана в руках икона, у Евдокии – каравай хлеба. Благословили, как положено. Изо всех сил сдерживая слезы, Евдокия подвела сына к печке. Ваня упёрся в печь лбом и ладонями, наученный матерью негромко проговорил: – Как ты, печка, на месте стоишь не сдвинешься, так и мне в отцовский дом воротиться. Жди меня! Друзья подхватили его

лняли её сердце, поднимались к горлу, и лились наружу горьким плачем-песней. Завыли, заголосили её соседки-подружки, громко, навзрыд заплакала Настя. Ваня крепился изо всех сил, но слёзы текли и текли у него по щекам. Ооо-х, да ты устань, устань-ка, милай друг, ох! Ооо-х, да не бросай-ка ты мине одну, ох! С годами боль не прошла, затаилась глубоко в сердце. Вот и сейчас острым когтём больно ковырнула в груди. Евдокия прижала руку к сердцу, от боли задержав дыхание. – Стёпушка, Стёпушка, – прошептала она укоризненно, – што ж ты так рано мине одну-то оставил… Плохо как без тибе… – Здесь я, Дунюшка! Всегда рядом был, звал тибе, да вить ты не слышала… Евдокия резко открыла глаза. Возле печки стоял её Стёпушка – высокий, красивый как в молодости. – Стёпушка, как же ты?.. Я щас, щас, – испугавшись, что он снова уйдет, заторопилась Евдокия. – Дуняш, глянь, на пещке трешина какая. Надо будить замазать. Евдокия оглянулась – посередине лежанки прошла большая трещина. – Ведро с глиной под сенцами стоить, замажу. Она ласково провела ладонью по шершавым кирпичам, повернулась к Степану и облегченно выдохнула: – Стёпушка, я тибе никуда больше не отпушшу! Он, молча улыбнувшись, протянул ей руку, и она изо всех сил ухватилась за нее – такую родную, надежную, теплую… Утром Иван пришел навестить мать. Еще со двора он услышал, как истошно мяукает в доме Тишка. Безотчетное беспокойство заставило его быстро пройти сени и открыть дверь в избу. Чуть не сбив его, мимо пробежал кот. – Мам, ты где? – хриплым от волнения голосом спросил Иван. Только муха оглушительно жужжала и билась в окно. Ноги вдруг стали ватными. Иван встал на приступок и заглянул на печь. Евдокия лежала навзничь. На ее лице застыла легкая улыбка. Широкая, разбитая работой ладонь одной руки лежала на остывающих кирпичах, а другая была крепко сжата в кулак, словно держалась за что-то или пыталась кого-то удержать… Автор: Любовь Засова

– Мария, чивой-то у вас дым коромыслом? – спросила Евдокия вышедшую на улицу соседку. – Ребята мои приехали, печку ломают. Будем делать отдельную кухню и ванную комнату. – Пещку ломають! Никак сдурели! Да как ты теперя без пещки-то? Ни сварить, ни посушить, ни хлеб испечь. Кости погреть негде! – Ой, баба Дуся! Да кто теперь печкой пользуется?! Пеку в духовке, сушу в сушилке, варю в мультиварке, греюсь на электрогрелке. Удобно, и места много не занимает. Вот когда наладим, все приходите посмотреть. Понравится – и у себя так сделаете. У вас вон какие внуки рукастые! – Пещку сломать? – помрачневшим голосом тихо сказала баба Дуся – Это навряд ли. Во всяком случае, пока я жива. Она ещё немного посидела на лавочке, стоявшей вдоль палисадника. Сидеть одной было скучно и неуютно. Вспомнила, как раньше, лет тридцать назад, на их лавочку собиралось пол-улицы. Её покойный муж Степан не пожалел известь на неё добротную, широкую доску, сидеть на которой долгими летними вечерами было очень удобно. Бывало, как соберутся её соседки-подружки после нелёгкого трудового дня да под жареные семечки обсудят все деревенские новости: кто женился, кто родился, у кого корова молока больше даёт, у кого муж самый работящий, кто на селе самый богатый, а кто самый ленивый. Наговорившись всласть, затянут песню протяжную, жалостливую. И ведь петь-то никто не учил, а как красиво получалось! Словно река многоструйная плавно текла песня над притихшим селом, а вместе с песней уходили дневная усталость и заботы. Не поют теперь на улицах… и на гулянках редко услышишь красивую старинную песню. Молодёжь если и запоёт, то «ду-ду-у, я тебя найду!». Главным предметом в доме стал телевизор. Вечером глянешь на улицу – света в домах нет, а голубой экран светится. Евдокия, нечего греха таить, телевизор любила, особенно старинные фильмы, концерты русской песни и романсы. Но именно его она винила в том, что люди стали мало общаться. Пришло время вечерять. Евдокия достала из печки маленький котелок с пшенной кашей. Натомившаяся каша, сдобрённая сливочным маслищем, была очень вкусной. Попила чаю с преснушками и с душистым земляничным вареньем. Помыла немудрящую посуду. Ложиться спать было вроде ещё рано. Сон у Евдокии был короткий. К четырем часам утра она обычно просыпалась и, проворочавшись ещё час с боку на бок, вставала. Евдокия решила погреться на печи – старые кости просили тепла. Она, кряхтя, забралась на печь и, удобно устроившись на лежанке, закрыла глаза. От печки шло приятное тепло, спина и ноги согрелись, и тело стало лёгким. На захапке стоял противень, на котором сушились травы: душица, зверобой, богородская трава, листья смородины, малины. От них шёл сладкий дух. – Как на покосе пахнет – подумала Евдокия. Память услужливо развернула перед ней картину: они с мужем косят траву. Степан впереди – статный, широкоплечий, рубаха на спине тёмная от пота. Сочная зелёная трава с лёгким вздохом «вжик – вжик», покорно ложилась под косой, безоговорочно подчиняясь мужской силе и напору, оставляя за Степаном широкую ровную полосу. Евдокия шла следом, не отставая. И лишь ширина полоски за ней была чуть меньше. Тяжёлая работа – покос, но Евдокия любила это время. Весь день рядом был её Степан. В короткие перерывы они садились на свежескошенную траву, он клал свою голову ей на колени, она перебирала его русые, взмокшие пряди волос. Разговаривая, она склонялась над ним, заглядывала в его бездонные, синие глаза и тонула в них как в колодцах… Среди душистых трав и зародился их первенец – Ванятка. Такой же русоголовый и синеглазый, как отец. В мартовскую пургу появился он на свет и то ли от холода, то ли от страха робко заплакал. Его завернули в овечью шубу и положили на печь погреться. Евдокия улыбнулась, вспомнив, какой крохотный был её Ванятка. В шесть лет он простудился, напившись холодной колодезной воды. И она измаялась от его хриплого надсадного кашля. Чего только Евдокия ни делала: заставляла Ванятку сидеть над чугунком сваренной картошки и дышать паром, мазала ему грудь, пятки