Публикации канала «Корзинка»

мужчина. — Нет, вы этого не сделаете! — Послушайте, только не нужно давить на совесть. Мой родной ребенок мне гораздо ближе. Он протянул ей пакет с бумагами и быстрым шагом пошел к воротам. Через минуту машина отъехала от детского дома. Александра даже боялась смотреть в сторону Гриши. Она позвонила директору. *** После того, как Гришу бросили во второй раз в его маленькой жизни, Александра больше не говорила ему, что предают только раз. Она вообще больше ничего не говорила, потому что прекрасно понимала, что Гриша больше не поверит ей. Впервые в жизни она видела ребенка, который плачет внутри себя. То есть он не плакал так, чтобы видели другие. Но когда удавалось заглянуть ему в глаза... Даже самому становилось больно. Как-то, прошло уже полгода, а может чуть больше, Александра и другой воспитатель вели одну из групп детского дома в цирк. Дети весело переговаривались, все были в предвкушении зрелища. Дорога шла через парк, где в выходной день было очень много гуляющих. И вдруг Гриша вырвал у воспитателя свою ручонку и бросился в сторону. — Мама! Папа! Александра слишком поздно заметила гуляющую с коляской пару. Зато она отлично рассмотрела испуганные глаза женщины и злые — мужчины. Гриша ухватился за женщину. Она обняла его, но мужчина стал отрывать Гришу от нее. — Прекрати! Что ты устраиваешь тут цирк? Ему почти удалось оторвать Гришу, но тут мальчик вцепился зубами в его руку. Вцепился так, как будто от этого зависела его жизнь. Тот взвыл и наотмашь хлестанул ладонью Гришку по лицу. Мальчишка полетел на землю, а женщина упала перед ним на колени. — Гриша, Гриша! Откуда ты? Почему ты с группой? Мне Вася сказал, что тебя потребовали обратно твои родители… Александра выхватила у нее из рук Гришу, прижала к себе. Не смогла сдержаться: — Таких, как ваша семья, нельзя подпускать к детям. Категорически! И развернулась, унося тихонько подвывающего Гришу. А женщина осталась стоять, непонимающе глядя им вслед. Потом перевела взгляд на мужа. Тот сказал: — Прокусил руку, гаденыш. Сразу видно, наследственность! — Вася… — Да, Светочка... — Вася, что все это значит? — Светочка... Я все тебе объясню, и ты поймешь, что я поступил совершенно правильно. — Мне кажется, что уже не нужно никаких объяснений. Женщина вытащила телефон. — Света, ты совершаешь огромную ошибку! Ну подумай сама, кому ты будешь нужна с ребенком? И папины деньги не помогут! А еще я всем расскажу, какая ты! Расскажу, что гулящая, пьющая… Она в изумлении опустила руку с телефоном. — Ты сейчас что, мне угрожаешь? - женщина зло рассмеялась. — Как же хорошо, что мы встретили Гришу! Вот я как знала, что этот парень откроет мне на тебя глаза. Она поднесла телефон к уху. — Папуль, привет. Ты не против, если мы с Катюшей немного поживем у вас? Конечно, мы придем сами. Муж? Папа, у меня нет больше мужа. Только на бумагах, да и то временно. Всего этого Александра Сергеевна уже не видела. Она, оставив всю группу на второго воспитателя, бежала со всех ног к зданию детского дома, прижимая к себе Гришу. Мальчика раздели, уложили. И она присела рядом с ним. — Гриша… Он неожиданно повернулся к ней. — Александра Сергеевна, а разве так бывает? Ну бывает, чтобы детей так не любили? Причем все... И мама, и мама Света, и папа Вася... — Солнышко… Понимаешь, просто так получилось. Но… Александра замолчала. Она не знала, что сказать. Гриша уснул, наплакавшись, и она вышла из комнаты. А вечером ее пригласил к себе директор. Войдя в комнату, сразу увидела ту женщину, Светлану. С ней был еще какой-то пожилой мужчина. Светлана сразу вскочила, бросилась к ней. — Как Гриша? Александра Сергеевна холодно посмотрела на нее. — А вы как думаете? Директор встал. — Александра, подождите. Тут не все так просто… И тогда заговорила Светлана: — Понимаете, я понятия не имела, что Василий вернул Гришу в детский дом. Очень тяжелая беременность, почти все время в больнице… Мне Василий сказал, что приходила мать Гриши, валялась в ногах и просила отдать сына. Якобы и сам Гриша плак

— Гришенька, собирайся, за тобой пришли. Мальчик поднял голову и посмотрел на Александру Сергеевну с надеждой. Такое у них бывало — вдруг открывалась дверь, и воспитательница говорила: «Собирайся, за тобой пришли». Дети прилипали к окнам и смотрели, как ребенок идет к воротам, держа за руки новых маму и папу. Многие плакали, а многие молча сопели, надеясь, что в следующий раз назовут его имя. Гриша встал. — За мной? — За тобой, миленький, пойдем скорее. *** Александра Сергеевна улыбалась, а в глазах стояли слезы. Она долго мучилась с Гришей — учила его заново жить, учила доверять людям. Гриша помнил, как его оставили в детском доме. Помнил, хоть и делал вид, что забыл. Мать привела его к воротам, сказала ждать, пока его заберут, но Грише было уже шесть, и он понимал, что заберут — значит, насовсем. А он не хотел, он хотел жить дома. — Мама, не оставляй меня! Пожалуйста. Я больше не буду баловаться, не буду просить есть, я буду тихо сидеть... Он хватал мать за руки, плакал. Но она отталкивала его и повторяла: — Ты привыкнешь, тебе здесь хорошо будет. А мне тоже жить хочется! Валера сказал — никаких детей! Она оттолкнула и Гришу и побежала прочь, но мальчик бежал следом. Мать остановилась. — Да за что же мне это наказание?! Она схватила Гришу за руку и потащила к воротам. По пути отстегнула ремешок от сумки, а потом просто привязала его руку к забору и побежала. Гришку нашли часа через два, обессиленного от слез. Сразу поместили в изолятор, доктор вколол ему успокоительное. Но мальчишка закрылся в себе. Он больше не плакал. Он больше не улыбался. Он вообще был больше похож на робота, чем на человека. Его возили к психиатру, он даже лежал в какой-то больнице. Но толку ноль. И тогда Александра Сергеевна разыскала его мать. Дверь открыла молодая женщина, нормальная с виду. — Что же вы делаете? Ваш ребенок погибает от того, как вы с ним поступили. Женщина юркнула на площадку, оттеснив Александру. — Тише, тише… Валера услышит. Не приходите больше. Я так решила и не передумаю. Уходите. И она скрылась в квартире. Целый год Александра Сергеевна пыталась достучаться до души Гриши, убеждала его, что предать могут только раз. Больше никогда. Не могла же она ему сказать, что просто каждый следующий раз уже не так больно. Сначала Гриша просто молчал. Слушал ее, не улыбался. Никогда даже голову не поворачивал. Потом стал прислушиваться, что-то отвечать. Александра Сергеевна радовалась по-детски, а директор говорил: — Нельзя так. Вы, конечно, должны быть доброй и внимательной, но так жить жизнью каждого ребенка — значит сжечь себя дотла. Но она по-другому не могла. Когда директор сказал, что приехали усыновители Гриши, она даже всплакнула немного, на была очень рада за мальчика. *** Гриша обернулся на детей. Все с нескрываемой завистью смотрели на него. И тогда он улыбнулся: у него будут мама и папа. Конечно, он до сих пор любил свою настоящую маму, но он будет любить и новую. В кабинете директора его ждали улыбчивая женщина и строгий мужчина. Гриша поздоровался и остановился. Женщина встала: — Гришенька, а мы за тобой. У нас красивый дом, тебе понравится. И даже комната своя у тебя будет. Александра Сергеевна проводила их до машины. Гриша крепко обнял ее, а она поспешила уйти, чтобы не расплакаться. *** Прошел год с того дня. Она гуляла с детьми во дворе. — Александра Сергеевна, если я не ошибаюсь? Женщина обернулась. Перед ней стоял мужчина, держа за руку Гришу. — Папа, можно я к ребятам пока? — Да, Гриша, беги. И мальчишка рванул туда, где были все его старые друзья. — Мы можем поговорить? Александра Сергеевна смотрела на него настороженно. — Да, конечно. Какие-то проблемы с Гришей? — Да нет, он неплохой мальчишка. Только, понимаете... Моя жена, наконец, забеременела. Мы ждали этого пятнадцать лет, думали, что уже не получится… Через месяц ей рожать. В общем, мы опасаемся за своего родного ребенка. Вы же понимаете, какая наследственность у таких детей. Александра уже начала понимать, к чему клонит этот

Каринка была дочерью соседки снизу и сущим наказанием для пятнадцатилетнего Славика. Эту тощую черноглазую девчонку часто приводили к ним по вечерам. Тётя Галя растила дочь одна: едва сводила концы с концами, работала санитаркой по сменам, бегала делать уколы пенсионерам, хваталась за любую возможность раздобыть денег. Ещё пыталась устроить личную жизнь ─ всё мимо. Был один приличный, оказалось – женат. Соседка всегда появлялась на пороге внезапно, отводила глаза, горячо шептала: «Верочка, на пару часиков, я тебя должна буду, поздно уже, как она одна?». Каринка стояла рядом надутая, печально опустив голову. Мама вздыхала, но всё-таки соглашалась забрать девочку, чтобы та не сидела в темноте, в пустой квартире. Папа ругался потом, конечно. Расплачиваться за мамину доброту приходилось Славику, потому что именно к нему отправляли незваную гостью посмотреть «какие-нибудь мультики». Каринка сидела, вжавшись в угол дивана, покорно смотрела не самые безобидные боевики, молчала, держала ладони на коленях, чем ещё больше бесила. Раз в неделю тётя Галя совала ему смятые сто рублей и просила отводить новоиспечённую первоклашку хотя бы до поворота, всё равно ж в одну школу идут. В тот день Каринка сияла, как начищенный самовар, даже вымолвила пару слов по дороге: сказала, у них сегодня праздник, и она будет читать стихотворение Снежинки. Славик усмехнулся: в неказистой шапке-шлеме, эта дурёха скорее походила на микроба-космонавта. После первого урока стайки школьников потянулись в столовую на завтрак. Славка по привычке собирался взять бутерброд с сыром. И чёрт его дернул обернуться. Малышня в своём углу возилась особенно возбуждённо. Ребята окружили Каринку в нарядном платье. Кто-то смеялся, показывал пальцем, кто-то пытался протянуть салфетку. Славка подошёл чуть ближе. Хуже было не придумать – весь праздничный наряд был залит фруктовым кефиром. От ужаса девочка не могла пошевелиться. Она беззвучно плакала. Неожиданно к нему подскочил взбудораженный Игорёк: ─ Славка, бегом! Лерка там решает, по поводу тусовки ─ голос звучал откуда-то издалека ─ ну же, она САМА просила тебя позвать! Потом поздно будет! Лера… Просто поболтать с ней ─ мечта любого парня. А тут к себе хочет пригласить, кажется. Он сделал шаг к выходу. В конце концов, не его проблемы. Пусть звонят тёте Гале, чистят платье, да что угодно. В глубине души Славик понимал: никто Каринкой заниматься не будет, задвинут в дальний угол, да и всё. А она снова съёжится ─ не видно, не слышно, уже привыкла. Он вздохнул, точно так же, как мама, и пошёл к столу. ─ Ирина Михайловна, во сколько у вас утренник? ─ Ох, Слава через полтора часа. Ну ты посмотри, дала слова человеку, понадеялась, а тут вон что… Как её такую выпускать? Каринку била мелкая дрожь. Она стояла вся обляпанная и бледная, будто её стошнило. Славка с трудом выдрал у неё из рук пустой стакан. ─ Давайте, я её домой свожу, может, переоденет чего. ─ Славочка, век буду благодарна, бегите, с Еленой Петровной я договорюсь. Выяснилось, другого праздничного платья ─ нет. Славик вспомнил все матерные слова, которые знал: застирал жирные разводы, высушил феном, разгладил розовые складки утюгом. Худющая Каринка в майке и колготках суетилась рядом. Обратно неслись бегом, он крепко сжимал в своей ладони маленькую ручку в дутой варежке. С Лерой он в тот день так и не поговорил, и на уроки забил ─ пошёл на выступление первоклашек. Каринка лихо оттараторила своё стихотворение. А когда их класс проходил мимо, вдруг вынырнула из строя, бросилась к нему, прижалась и выпалила: ─ Слава, если бы не ты, я бы умерла сегодня… Насовсем. Вот дурёха. Автор: Зорина Екатерина

ились мальчишки каждый вечер, чтобы быстро-быстро все дела по дому переделать, лечь с матерью, по обе стороны от неё в её скрипучую кровать с панцирной сеткой и, затаив дыхание, слушать, как Степан Парамонович Калашников идёт на бой кулачный с лихим опричником Кирибеевичем. Как Мцыри бежит в грозу по горам и сражается с барсом. Как проходят вечера на хуторе близ Диканьки. Когда Вoвка в шкoлy пошёл, Розе совсем легко стало. В ypoки его она и не заглядывала: сам всё делал. Да так хорошо, что на родительских собраниях мать всегда в президиуме сидела, и другим родителям её в пример ставили. За младшим Колькой Вовка следил лучше любой матери. Утром шёл в школу и маленького по дороге в детский сад заводил. Вечером ходил и забирал его из сада. Кормил, купал на ночь. И теперь уже не мать, а он перед сном проводил семейные чтения. Сегодня Роза раньше обычного вернулась с работы и замешкалась в сенях, раздеваясь. Дверь в комнату была приоткрыта, потому она и подслушала невольно разговор сыновей. — Вов, а чё маму нaшy «непутёвой» все зовут? Слышит Розка, как старший маленькому подзатыльник отвесил: — А ты не слушай. Она же мама нaшa, мы с тобой её защищать должны. Маленький обиженно шмыгает носом: — Я и так защищаю. Сказал Клавде Bacильне, что она дура, хоть и воспитательница… — Ты-ы-ы… так воспитательнице сказа-а-а-л?.. Ну и пpaльна cдeлaл. Мы маму нашу никому обижать не дадим. Потому что кто, кроме нас с тобою, за неё ещё заступится? Она у нас сирота… — А мы с тобой, что ли, тоже тогда – сироты? — Мы с тобой?... Ты – что! У нас жe мама есть, какие же мы тогда cиpoты. Кольку такой ответ брата явно успокоил. И даже воодушевил. Он уже совсем другим голосом продолжил: — Знаешь, Вов, я когда вырасту, то для мамы дом пocтpoю. Большой. И чтобы под окнами цветы. — А цветы какие хочешь посадить? – спрашивает Вовка. — Какие-какие… Poзы, конечно, но только чтоб кpacные, — Колька отвечает. — Точно, красные! – почти кричит Вовка. — Мама наша, наша мама… она сама у нас как роза. Слушай, Коль! А чё ждать-то, пока вырастем? Давай в вocкрeceнье и нaчнём?! Автор: Олег Букач

Мaть у них непутёвaя была. По-нacтоящeму – не-пу-тё-ва-я. На paботе её нигдe долгo не держaли. И не потому что работала плохо, а вот как-то всё не везло ей: то недостача в кассе обнаружится, то товар подгниёт, а она и не заметит. А всё потoму, что нeпyтёвая. Бecпечнaя какая-то. Живёт себе, улыбается, и травушка ей не расти. Так вот, улыбаясь, и сыновей прижила, Вoвкy с Колькой. Вовкин отец был шофёром и частенько проезжал мимо овощного ларька, в котором торговала тогда Роза. Это так мать Вовкину с Колькой звали. Ну, вoт он и пoвадилcя каждый день перед этим ларьком останавливаться и что-нибудь да покупать у неё – хоть пучок укропа, а купит. Потом зaкypит, облокотясь на прилавок, а сам прижмуренным глазом за Розой наблюдает. И глaза того, прищуренного, с неё не сводит. Обманывать, правда, не обманывал. Сразу сказал, что женат и что с женой у него детoчки, которых сиротить он не хочет. Так ведь оно и Розка тоже без претензий-то была: ни на чём не настаивала. Закрывала ларёк на обед. Здeсь же, на мешках с картошкой, через две недели после таких yxaживаний, они с Толиком и согрешили. И не один раз. Когда у Розки живот стал округляться, Толик заезжать стал всё реже да реже. А потом и вообще куда-то сгинул. Перевели, видно, на другой маршрут, пролегавший вдали от Розкиного ларька. А она до последнего дня на работу ходила и мешки с овощами-фpyктaми ворочала не хуже любого мyжика. Повоpoчала так однажды летом и почувствовала, что рожает. Но сама, на автoбyce, доехала до роддома, своими ногами в приёмный покой пришла и только там уже на пол упaла. Когда oчнулaсь, то ей сразу и показали мальчика. Здоровенький получился, краснощёкий и – Толик вылитый. Вот она его Вовкой и назвала. Потому что «Владимир» — «владелец миром». Сама-то Розка ничем, кроме старого, от бабки доставшегося дома, вросшего почти по самую крышу где-то на окраине их городка, не владела. Мoжeт, хоть сыну повезёт. С ребёнком было ей пoчти не хлoпoтнo. Сидела дома, кормила, чем могла. А зарабатывать на жизнь стала тем, чему когда-то её баушка-покойница обyчилa: носки тёплые шерстяные вязала, а потом и жилетки из собачьей шерсти, пояса от ревматизма. И даже женские кофты с розами на груди. Соседка тёть Лида всё это продавала на рынке и выручкой с Розой делилась честно, не обижала. Иногда, когда тётке Лидии не здоровилось, Роза сама ходила торговать, оставив Вовку на попeчeниe стаpyxи. Там, на рынке, Роза с Сергеем, Колькиным отцом, значит, будущим, и познакомилась. Он тогда там грузчиком работал. Так, на рабочем месте, и познакомились. А уже через месяц где-то Сергей к ней жить перебрался, потому что был он не местным, а сюда его судьба после тюрьмы забросила. Три года как один день отсидел за пьяную драку. В такой же вот драке и погиб ещё через месяц, когда, выпивши, возвращался домой с рынка. Роза поплакала, как и полагается, по мужу, хоть и незаконному. И в положенное вpeмя родила Koльку. Однажды возвращается с рынка, заходит в дом и видит, как старший, Вовка, за маленьким ухаживает. Разница между ними в три года была. Маленький обмарался в пелёнки, а Вовка ведро воды принёс, держит ребёнка и попку ему прямо над ведром обмывает. Да так занят этим делом важным был, что не зaмeтил, как и мaть пришла. А Розка, нет чтобы сыну-то старшему помочь, остановилась в дверях, к косяку головой прижалась, на детей смотрит и ревёт в три ручья – ну, непутёвая же! Тогда она и поняла, что есть у неё семья и защита есть: сынЫ её, дopoгие и единственные. Росли мальчишки удивительно быстро и хлопот особых матери не доставляли. Уже в три года Колька в избе пол подметал, а Вовка в это время обед к материному приxoду готовил. А знаете, почему старались так? Розка им на ночь книжки взялась читать. Тоже от бабки остались, целый шкаф со стёклами в скрипучих дверцах. Когда читала «Дети капитана Гранта», то самой так нравилось, что она вдруг вскакивала на кровати и так, стоя в белой ночной рубахе, с распущенными волосами, читала. Да ещё руками при этом размахивала! Как артистка, прям!!. Вот и тороп

ала. Не знаю как. Она замолчала. — В общем… спасибо, что не дали мне его «успокоить». Я вздохнул с облегчением. Бывают моменты, когда внутренний циник сдаёт позиции перед внутренним оптимистом. — Как Маркиз? — спросил я. — Это самое интересное, — усмехнулась она. — Как только лечение подобрали, он почти перестал меня гонять. Первые пару ночей проверял, тыкал лапой. Потом, видимо, решил расслабиться. Теперь спит рядом. Если я переедаю сладкого, — виновато посмотрела — всё равно приходит. — У вас теперь домашний глюкометр, — подтвердил я. — Ага, пушистый, — кивнула она. — Только зарядка у него — влажный корм. Я проводил её до двери и только потом позволил себе выдохнуть. Можно сколько угодно говорить: «Это совпадение» или «не очеловечивайте животных». Но когда видишь уже десятый случай, когда коты и собаки реагируют на давление, сахар, приступы — начинаешь воспринимать это как отдельную диагностическую службу. Они не знают, что такое гипогликемия, не читают анализы, не понимают заключения эндокринологов. Они просто живут рядом и видят, что человек в три часа ночи внезапно «неправильный»: пахнет иначе, дышит не так, сердце бьётся иначе. И у них есть два варианта: спрятаться под диван или прийти и ткнуть лапой по щеке. Большинство выбирает второе. А мы потом жалуемся: «Кот не даёт спать, собака лает». Готовы дать успокоительное, показать, кто хозяин, переселить на кухню, отдать «в добрые руки». Всё что угодно, лишь бы не задать себе простой вопрос: а не я ли тот, кому нужно к врачу? Вот почему я не люблю бессонницу — свою и чужую. Если кот ходит по вам строевым шагом и гонит с кровати на диван, это может быть дурная привычка. Но иногда это маленькая, настойчивая, живая сирена. Она не говорит «у вас высокий сахар» или «пора анализы сдать». Она будит снова и снова, пока не проснётесь — в прямом и переносном смысле. И да, я остаюсь ветеринаром. Я не ставлю диагнозы людям и не раздаю таблетки «от всего». Но если выбирать между «успокоить кота» и «отправить хозяйку на анализы» — я всегда выберу второе. Хотя бы мысленно. Коты иногда мешают спать. Но чаще — мешают нам тихо разрушать своё здоровье. Автор: Петр Ветеринар

твуете? — Плохо, — призналась она. — Голова тяжёлая, сердце колотится, сухо во рту, иногда не хватает воздуха. Таблетка под язык — и на диван, минут через двадцать отпускает. Я задал пару уточняющих вопросов: про храп, паузы в дыхании, необычные ощущения ночью. Всё это уже больше к врачу человека, чем к ветеринару, но если кот реагирует на ночные «сигналы», значит что-то упущено. — Смотрите, — сказал я. — Я люблю животных, но главный пациент здесь — не кот. — Что вы имеете в виду? — удивилась Надежда. — Маркиз здоров. Он не сошёл с ума, не ненавидит вашу спальню. Ему важно, что с вами происходит ночью: резкие движения, тяжёлое дыхание, паузы. Его пугает, что он ощущает. Он будит вас, пока вы не перейдёте в другую позу или на другой диван, где вам легче дышать. Надежда смотрела на меня, словно я рассказал про домового. — Вы хотите сказать… он меня спасает? — Я не могу доказать, — развёл руками я. — Нельзя поставить датчики на вас и кота. Но есть ощущение, что он реагирует на ваш организм, а не на капризы. — Но терапевт сказал: «нервы», — сопротивлялась она. — Отлично, — согласился я. — «Нервы» — универсальный диагноз. Но у вас давление, учащённое сердце, нехватка воздуха, а кот будит вас регулярно. На месте терапевта я бы начал с анализов крови, проверил сердце и дыхание. И только после этого решал, что с этим делать. — Анализ? Крови? — переспросила она. — Любой, — сказал я. — Главное — признать, что возможно, дело не в коте. Я не могу вас лечить, я ветеринар. Но настоятельно советую: сходите к врачу и скажите: «Кот будит меня каждую ночь, мне плохо, проверьте сердце, дыхание и анализ крови». Надежда криво улыбнулась: — Они же засмеют. — Пусть смеются, — ответил я. — Зато вы будете живы. А кот при своих делах. Я выдержал паузу и добавил: — И никаких успокоительных ему я не дам. Не потому что я жадный, а потому что, если мы сейчас заглушим его тревогу, бесплатная ночная сигнализация пропадёт. А потом мне будет неудобно за вас. Она ушла слегка обиженная. Было видно: пришла человек решать проблему с котом, а ушёл решать проблему с собой. Всегда неприятно. Нам проще обвинять животное, чем признать, что иногда именно мы сами нарушаем баланс. Честно говоря, тогда я не был уверен, дойдёт ли она до поликлиники. Многие в таких случаях машут рукой: «Да ладно, проживу». Но через пару недель Надежда снова появилась — уже без переноски, одна. Выглядела так, словно сдала не один анализ, а всю сессию сразу. — Пётр, — сказала с порога. — Я к вам… с отчётом. Люблю, когда ко мне приходят с отчётами. Это всё равно что закончить сериал: хочешь узнать конец истории. — Слушаю, Надежда. Она села, положила сумку на колени и глубоко вздохнула. — Я, как вы советовали, пошла к терапевту, — начала она. — Сначала он усмехнулся: «Кот будит? Так вы его выгоните». Я ему: «Вот направление от ветеринара». Я поморщился: — Зря так сделали. У нас с гуманной медициной хрупкое перемирие. — Мне всё равно, — отмахнулась она. — Я устала. Сказала: «Сделайте хотя бы анализ крови, хочу понять, что со мной». Взяли общий, биохимию, сахар. Через пару дней звонок: «Придите на приём». — Обычно ничего хорошего за этим не следует, — заметил я. — Так и вышло, — кивнула Надежда. — Сахар зашкаливает. Я думала, что просто люблю сладкое. А оказалось, диабет. И по анализам, и по самочувствию. Отправили к эндокринологу. Тот долго смотрел и спрашивал: «А ночью как вы?» Я говорю: «Плохо. Кот будит, давление скачет, сухо во рту». Он: «Не кот виноват. У вас ночью сахар падает. Организм в панике, сердце стучит, дыхание сбивается. Коту это не нравится». Она усмехнулась: — Я сначала думала, что ваш брат и эндокринолог сговорились. Но потом он показал распечатку — суточный мониторинг сахара. Там красиво: в три часа ночи провал, в три десять подъём, в четыре — ещё один. Точно как Маркиз меня будит. Я молча кивнул. — Теперь мне написали инструкцию, как жить, что есть, таблетки, уколы… Сначала ревела, как приговор. Потом подумала: а если бы кот не орал? Я бы дальше сп

Кот по ночам будил хозяйку и гнал спать на диван. Она жаловалась на бессонницу, пока не сдала один анализ. Ночью мне часто звонят. Люди почему-то уверены, что если ты ветеринар, ты обязан отвечать на любые вопросы вселенной, особенно в два часа ночи, когда ты полусонный, с котом на груди. Но на этот раз звонок пришёл днём. Женский голос был таким уставшим, будто она только что пережила бессонную ночь, и я невольно посмотрел на часы — чтобы убедиться, что они показывают верное время. — Здравствуйте, это клиника Петра? — голос был осторожным, словно я сейчас могу укусить. — Да, клиника. А Пётр — это я. — Меня зовут Надежда. Я записывалась к вам на сегодня. У меня… проблема с котом. Он не даёт мне спать. «С котом» и «не даёт спать» — формулировка очень широкая. Всё, что угодно: от блох до кризиса среднего возраста. — Приходите, разберёмся, — сказал я. — Животное и бессонницу принимаем вместе. Надежда вошла в кабинет тихо, почти с благоговением. Ей было около пятидесяти, аккуратная стрижка, пальто, будто она идёт куда-то важное, сумка, с которой не расставалась — там вся её жизнь. Переноску держала, словно коробку с хрусталём, внутри чего-то недовольно шевельнулось. — Это Маркиз, — сказала она. — Хотя ночью он совсем не «маркиз». Тогда он какая-то санитарка из больницы. Она поставила переноску на стол, и два больших жёлтых глаза мгновенно меня изучили. Серый пушистый кот, похожий на шар с ушами, оценил, что я не представляю угрозы, и мордой лёг в угол. — Ну давайте вашу санитарку, — сказал я. — Рассказывайте. Надежда вздохнула так, будто жаловалась не на кота, а на весь мир: — Он меня будит каждую ночь. Не просто шумом, а настойчиво. В три-четыре утра подходит, лапой по щеке стучит, если не проснусь — сильнее бьёт, может покусать. Дёргает одеяло, бегает по мне, пока я не встану и не уйду на диван в зал, не успокаивается. — А на диване ему что не нравится? — уточнил я. — На диване он успокаивается, — сказала она почти обиженно. — Ложится на мою подушку в спальне и спит до утра, а я — на диване. Уже ненавижу этот диван. Спала там, когда муж храпел, а теперь кот храпящего заменил. Я посмотрел на Маркиза. Он с достоинством делал вид, что его здесь нет. — Сколько это продолжается? — Три месяца. Сначала думала, весна, гормоны, с ума сошёл. Потом лето, жара. Сейчас осень, а он не прекращает. Раньше спал рядом, как приличный кот. Теперь гонит. Она вздохнула, глядя в сторону: — У меня давление, Пётр. Я на таблетках. Спать нужно нормально, а утром на работу. Я домоуправ в нашем доме, один лифт чего стоит… А я как зомби. Уже ненавижу его. Закрывала пару раз на кухне — он орал, соседи стучали. — И вы думаете, что кот сошёл с ума? — спросил я. — А кто ещё? — вспыхнула она. — Терапевт сказал: «нервное», выписал успокоительное. Попила — просыпаться легче не стало. Может, ему дать что-то, чтобы не бегал? Я открыл переноску. Маркиз сначала делал вид, что не собирается выходить, но любопытство победило. Крупный, тяжелый, шерсть блестит, глаза ясные, дыхание ровное, сердце бьётся нормально. Здоровый кот. Никакой «санитарки» не наблюдалось. Зато было видно, как он смотрит на хозяйку. Не как на маму, а как на личный проект — с тревогой, но без паники. — Он всегда был спокойный? — спросил я. — Спокойный, — кивнула Надежда. — Пока муж был жив, идеальный. Любил его больше, чем меня. Футбол вдвоём смотрели. Потом муж умер, и кот ко мне перебрался. Спали вместе. Я даже радовалась, что хоть кто-то рядом дышит. — А теперь не хочет, чтобы вы рядом дышали, — сказал я. — Именно! — вспыхнула она. — Я шучу, что он меня из спальни выгоняет. Бессовестный. Маркиз сел рядом и положил лапу на ботинок. Совести у него было достаточно. — Давайте уточним, — сказал я. — Вы говорите, будит вас в три-четыре утра? — Да, почти всегда. — До этого нормально спали? — Вроде, — пожала плечами она. — Ложусь в одиннадцать, таблетку от давления — и засыпаю. А потом… как будто проваливаюсь куда-то, а он меня оттуда вытаскивает. — Он будит вас, а как вы себя чувс

Любому ребёнку нужна мать. Без матери никакого путного воспитания не получится. Может, поэтому он у вас в люк и провалился? Мужчина долго смотрел на кондуктора, потом пожал плечами. - А я подумал, что провалился он из-за того, что животных любит. Собаку-то он спас. Точнее, их вместе с собакой спасли. Но он всё время, пока его оттуда тащили, сломанной рукой её крепко держал. Говорят, кое-как у него собаку эту отцепили. Мужчина вдруг чуть-чуть расстегнул куртку, и показал женщине грязно-белого беспородного щенка, который прижимался к его тёплому животу. - Видите, красавицу какую он спас! Теперь у нас с Колькой будет ещё и девочка. Ничего, я всех выращу. Я справляюсь. Ой! – Мужчина посмотрел в окно, снова застегнул куртку, и скорее встал. - Всё, сейчас будет моя остановка. Побежал я. - Ну, беги, беги... - уже с теплотой в голосе забормотала кондукторша ему в спину. - Справляется он... Без жены... Эх, бедолага... Автор: Pacскaзы Aниcимовa

- Oплaтитe пpoeзд! - Я ужe оплaтил! - Пacсажир, сидевший на сиденье, выглядел очень уставшим. А ещё, он за пазухой куртки держал что-то, и это что-то иногда у него шевелилось. - Нет, вы не платили! - Женщина кондуктор принялась гипнотизировать мужчину тяжелым взглядом. – Я этого не помню! - Ну, как не платил? Платил же! - раздражённо воскликнул мужчина. - Вот этой картой. - И он затряс пластиковой картой у неё перед носом. - А почему я не помню? - Зато я помню! - Ну, ладно... - Женщина ещё раз с подозрением посмотрела на упрямого мужчину, и медленно стала продвигаться вперёд, протискиваясь между стоящих пассажиров, внимательно вглядываясь в лица незнакомых людей. - Постойте, - вдруг крикнул ей в спину всё тот же мужчина. - Вернитесь, женщина. - Что? - недовольно оглянулась она. - Давайте, я, всё-таки, заплачу... - Заплатите? Вы же сказали, что вы уже... - Если честно, и я не помню, - признался он. - Вроде, карту я достал, и значит, должен был оплатить... Ведь вы мимо меня несколько раз проходили... Но кто его знает? А вдруг не заплатил? Не помню я, короче говоря. - У вас, что, память отшибло? – она стало пробираться к нему назад. - Или вам стыдно стало? Хотели меня обмануть, но совесть не позволила? - Ой, думайте, что хотите! - Он опять нервно затряс картой в воздухе. - Давайте ваш этот, как его... Аппарат... Я карту приложу. - Ну, прикладывайте. Она протянула ему свой громоздкий валидатор. Он приложил к нему карту, но оплата не прошла. - Не принимает аппарат ваши деньги. Значит, вы, и правда, платили, - как ни в чем не бывало, сказала кондуктор. - Да? Ну и хорошо... Может, ещё раз попробовать? - Ну, давайте ещё раз. Он приложил карточку снова, и опять аппарат не сработал. - У вас что, на мобильный телефон сообщения не приходят, когда вы деньги с карты тратите? - спросила кондуктор. - Приходят. Но я мобильный сыну оставил. - Как это? - удивилась она. - Свой телефон - сыну? - Ну, да. Ему сейчас телефон нужней. Пусть лежит и играет. Хоть какое-то развлечение. А я сейчас деньги возьму, куплю ему новый мобильник, и поеду обратно в больницу. - В больницу? К сыну? - Ага, - печально кивнул мужчина. - И что с ним? - Да... - мужчина махнул сокрушённо рукой и горестно вздохнул. - В колодец он упал. В открытый люк. - Да вы что? – обомлела кондуктор, и запричитала: - В люк... Господи... Он, что ли, под ноги, у вас не смотрит? - Наоборот, слишком внимательно смотрит, - недовольно ответил мужчина. - Он в этот люк сам полез, собачку спасать. Говорит, думал не глубоко, а оказалось - очень глубоко. Вот он и грохнулся туда. Хорошо, люди увидели. - Да вы, что... - Ну, да. Перелом у него и... Ещё рваная рана на ноге. Врачи говорят, что ничего страшного, а я до сих пор весь трясусь. - Так вон, значит, почему у вас память отшибло? – закивала сочувственно женщина. - Ага, от этого... - А мать мальчика уже знает? – спросила кондуктор. - Нет ещё. - Вот, представляю, что сейчас с ней будет, когда она узнаёт. - А она не узнает. Зачем ей знать? - Как это? - Так. Я ей просто сообщать не буду, и всё. - Да что вы говорите такое?! – завозмущалась женщина. - Вы с ума, что ли, сошли? Она ведь всё равно узнает, когда ваш сын домой не придёт ночевать. Сколько ему? - Восемь лет. - Господи, он же маленький совсем! Тем более, матери нужно немедленно сообщить. - Зачем? Если она давно уже с нами не живёт. - Не живёт? – кондуктор замерла. - Умерла, что ли? - Да нет, жива-здорова. Просто... У неё теперь другая семья. Новый муж, новый ребёнок. А Колька со мной. - Мужчина вдруг улыбнулся. - Только, вот, неугомонный он у меня. Вечно, куда-нибудь, да залезет. - Погодите, мужчина... – Кондуктор вдруг уставилась на него удивлённо. - А у вас самого-то другая жена есть? Ну, новая. - Нет. - Как - нет? И вы, что, ребёнка восьмилетнего один поднимаете? Как это может быть? - Да, очень просто, - пожал плечами он. - Он же у меня парень. Мы с ним легко находим общий язык. Он у меня отличник. Так что, я пока и без жены справляюсь. - Нет, мужчина, вы как хотите, но без жены вам нельзя.

е помощь не нужна? Ну, с хозяйством там. — Да какое хозяйство. — Я вот что думаю. Крыша над сараем у тебя течёт — видел. Давай завтра приеду, починим? Степан посмотрел на него с удивлением: — Зачем тебе это? — Не знаю. Просто правильно как-то. Первый раз за три года Степан улыбнулся. По-настоящему. Автор: Ирина Чижова

тепана заставило мужика замолчать. — Где она? — В машине! Мужик заглянул в «копейку», посветил фонариком. — Садись ко мне, поехали! — А собака? — И собаку бери! Какая уж теперь разница! Они перегрузились в «Ниву». Степан с кошкой сзади, собака у его ног. — В районную больницу? — Там ветклиника рядом. Может, кто дежурит. Мужик гнал, как сумасшедший. «Нива» прыгала по колдобинам, но держалась дороги уверенно. — Как тебя звать-то, дед? — Степан. — А я Михаил. Слушай, Степан, а чего ты с этой кошке так? - Не знаю, — честно ответил Степан. — Просто... нельзя, чтобы она умерла. Нельзя! Котята у нее. В ветклинике свет не горел. Михаил забарабанил в дверь: — Есть кто живой? Наконец дверь приоткрылась. Заспанный мужик в фуфайке: — Вы чего? Ночь же! — Животное погибает! — Утром приходите. Никого нет. — Да утра она не доживёт! — заорал Степан. — Я те говорю — никого! Доктора по домам! Михаил полез за телефоном: — Где живёт ваш доктор? — А я откуда знаю? — Давай адрес, или я тебя самого лечить буду! Сторож испугался — Михаил был здоровый мужик, и вид у него сейчас был решительный. — Туманова, дом восемь. Это за площадью, третья улица. Они снова неслись по ночному городу. Дождь усилился. Дворники едва справлялись. Дом восемь оказался двухэтажным. Михаил посигналил, потом пошёл звонить. Дверь открыла женщина в халате. — Вы с ума сошли? Четвёртый час ночи! — Вы ветеринар? — Да, но... — У нас кошка умирает. Прямо сейчас. Пожалуйста! Женщина посмотрела на Михаила, потом увидела Степана — мокрого, дрожащего, с завёрнутой в полотенце кошкой. — Несите сюда. Быстро! Она провела их в комнату, включила яркий свет. — На стол кладите. Развернула полотенце, пощупала кошку. — Истощение, обезвоживание, похоже на инфекцию. Когда ела последний раз? — Пыталась вечером. Но не смогла. — Котята есть? — Четверо. Дома остались. — Так. Мастит, возможно. Температура. Если не сбить сейчас... Она уже готовила шприцы, доставала ампулы. Степан держал кошку, пока ветеринар делала уколы. Руки у него тряслись. — Не факт, что поможет, — честно сказала женщина. — Она очень слаба. Но шанс есть. Собака всё это время сидела у ног Степана. Молча. Только смотрела. — А это что за пёс? — Это она её спасла. После пожара. Выкормила как-то. А теперь вот... Женщина присмотрелась к собаке. — Лапа сломана была. Давно. Неправильно срослась. — Я знаю. — Хотите, посмотрю? Может, что-то можно сделать. — Потом. Сначала кошка. Они сидели и ждали. Кошка лежала на столе под капельницей. Дождь за окном превратился в ливень. Кошка открыла глаза, когда за окном уже посветлело. Слабо мяукнула. — Жить будет, — выдохнула ветеринар. — Температура спала. Дышит ровнее. Степан сидел на стуле, не чувствуя тела. Собака спала у его ног, положив морду на его ботинок. — Спасибо вам. Я даже не знаю, как вас зовут. — Ольга Павловна. А вы молодец, дедушка. Не каждый так за животное. — Да какой я молодец, — Степан потёр глаза. — Три года как сам едва не помер. Михаил, который дремал в кресле, встрепенулся: - Поехали, Степан. Котят твоих кормить надо. — А кошку? — Оставьте пока здесь, — сказала Ольга Павловна. — Ещё капельницы нужны. Вечером заберёте. Дома котята пищали так, что слышно было с улицы. Степан подогрел молочную смесь (Ольга Павловна снабдила), кормил с пипетки. Собака помогала — согревала. — Ты знаешь, — сказал Степан собаке, — я тебе имя так и не дал. Как тебя звать-то? Собака подняла морду, вильнула хвостом. — Верка будешь. Верная ты. Согласна? Верка лизнула его руку. К вечеру они втроём — Степан, Михаил и Верка — поехали за кошкой. Та уже сидела, ела из миски. — Антибиотики проколете пять дней, — инструктировала Ольга Павловна. — И кормите понемногу, но часто. Выкарабкается. — Сколько я вам должен? — Ничего не должны. Идите домой. — Но как же... — Дедушка, вы мне веру в людей вернули. Этого достаточно. Дома Степан устроил кошку в коробке. Котята сразу прильнули к ней, засопели, зачмокали. — Всё, — сказал он. — Теперь всё хорошо. Михаил, который помог донести кошку, хмыкнул: — Слушай, Степан, а теб

цы и понесла в нору. Потом вернулась за хлебом, размоченным в молоке. Потом ещё и ещё. — Да ты сама-то ешь! — не выдержал Степан. — Тебе тоже надо! Собака посмотрела на него и взяла сосиску. Но не проглотила — понесла туда же. Степан сидел на корточках и ждал. Слушал, как там, в темноте, кошка ест. — Не дотянет она, — сказал он собаке, когда та вышла снова. — Сил у неё нет. Молока ей надо нормального, тёплое место. Собака села напротив и смотрела. Просто смотрела, не моргая. — Что на меня уставилась? Я-то что могу? Но даже когда он это говорил, уже знал — может. Солнце уже клонилось к закату, когда Степан вернулся с лопатой, ломом и старым одеялом. — Всё, — сказал он собаке. — Хватит им тут. Щас разберём завал. Работал он медленно, осторожно. Доски в сторону, кирпичи — тоже. Собака сидела рядом, следила за каждым движением. Наконец проход стал достаточно широким. — Ну-ка. Степан расстелил одеяло, полез в нору. Кошка даже не дёрнулась, когда он взял её на руки. Лёгкая, как пушинка. Одни кости. — Тихо, тихо, милая. Сейчас всё будет хорошо. Вынес её, положил на одеяло. Потом — котят. Четыре штуки. Крошечные, слепые, пищат тоненько. Завернул всё семейство в одеяло, поднял. — Пошли, — сказал собаке. — Вы теперь у меня жить будете. И они пошли. Степан впереди, с драгоценной ношей. Собака сзади, прихрамывая на свою кривую лапу. Через пустырь, мимо обгоревших яблонь, к дому, где топилась печь и было тепло. Ночью Степан проснулся от странного звука — будто кто-то скребётся в дверь. Нет, не в дверь. Где-то внутри дома. Он включил свет в кухне. Кошка лежала в коробке у печки, где он её устроил. Но что-то было не так. Она дышала странно — рвано, с хрипом. — Эй, ты чего? Собака уже стояла рядом с коробкой. Скулила тихонько, тыкалась носом в кошку. Степан подошёл ближе, присел на корточки. Кошка была горячая. Очень горячая. — Температура. Чёрт! Он потрогал её нос — сухой, обжигающий. Глаза мутные, полуприкрытые. Котята пищали, тыкались в неё, искали молоко, но она даже не реагировала. - Так, спокойно. Спокойно! Но спокойствия не было. Руки тряслись, когда он наливал воду в блюдце. Попытался напоить кошку — она не глотала. Вода стекала из пасти. «Она же умирает. Прямо сейчас умирает». Степан глянул в окно. Там была чернота. И дождь. Дождь начался — сильный, косой, с ветром. У него же есть машина! Старая «копейка», стоит в сарае третий год без движения. После смерти Нинки он её не заводил ни разу. — Чёрт! Степан схватил фуфайку, сунул ноги в сапоги. Потом вернулся, завернул кошку в полотенце. Котят придётся оставить. — Ты за ними присмотри, — сказал собаке. Но та уже неслась к сараю. Машина, конечно, не заводилась. Аккумулятор сдох. Степан крутил ключ, давил на газ — бесполезно. — Ну давай же! Давай, зараза! Дождь барабанил по крыше сарая. — Толкнуть. Надо с толкача! Он выскочил из машины, упёрся в багажник. Толкнул. «Копейка» нехотя покатилась. Разогнал её по двору, на ходу запрыгнул, включил вторую передачу, отпустил сцепление. Мотор чихнул, дёрнулся и завёлся! — Есть! Собака лаяла, бежала за машиной. Степан притормозил, открыл дверь: — Залезай! И они поехали. В кромешную тьму, под стеной дождя. Фары выхватывали только метров десять размытой грязной дороги. «Копейка» буксовала, виляла, но ехала. — Держись, милая. Держись! Он говорил то ли кошке, то ли себе. На полпути машина встала. Просто заглохла посреди лужи и всё. — Нет! Нет, нет, нет! Степан выскочил под дождь, поднял капот. В темноте ничего не видно. Трамблёр? Свечи залило? Да что угодно могло быть в этой развалюхе! Собака вылезла следом, подошла к нему. Мокрая насквозь, дрожит вся. — Что делать-то? А? И тут он увидел свет. Фары! Кто-то ехал сзади! Степан выбежал на середину дороги, замахал руками: — Стой! Помоги! Машина затормозила. Из «Нивы» вылез мужик в камуфляже. - Ты чего, дед, белены объелся? Под колёса лезешь! — Помоги! У меня кошка умирает! К ветеринару надо! — Кошка? — мужик присмотрелся. — Ты из-за кошки ночью в такую погоду? — Помоги, Христом богом прошу! Что-то в голосе С

Степан последние три года жил так, будто его самого уже не было. После того как Нинка умерла — а умерла она тихо, во сне, даже не разбудив его, — он словно застрял где-то между явью и сном. Вставал, топил печь, варил кашу... А зачем? Непонятно. Деревня их тоже умирала потихоньку. После пожара в прошлом году, когда полдеревни выгорело, народ разъехался кто куда. Остались только самые упрямые. Или те, кому некуда было ехать. — Эй, хромуля! Опять ты. Степан стоял у калитки и смотрел на собаку. Та появилась недели две назад. Кривоногая такая — задняя лапа под странным углом, видать, давно сломана и криво срослась. Шерсть свалявшаяся, рыжая с проседью. Морда, ну, морда как морда. Только глаза какие-то слишком человеческие. Первый раз он её прогнал. Второй — бросил корку хлеба. А потом заметил странное. Собака брала еду — аккуратно так, зубами, будто боялась уронить, — и уносила. Всегда в одну сторону. К развалинам дома Михалыча, что сгорел в том пожаре. «Чудная какая-то», — думал Степан, наблюдая, как пёс прихрамывает через пустырь. Сегодня утром он специально вынес полмиски вчерашней каши. Поставил у забора и спрятался за сараем. Собака пришла через минуту — будто ждала. Понюхала кашу, потом... Господи, она начала есть прямо из миски, но как-то странно — набирала в пасть и выплёвывала обратно. Размачивала, что ли? А потом сделала то, от чего у Степана мурашки по спине побежали. Взяла миску в зубы — металлическую миску! — и потащила. Голову задрала, чтоб не расплескать, и пошла своей кривой походкой к развалинам. — Да что ж ты там делаешь-то? — вслух спросил Степан. И пошёл следом. Первый раз за три года ему стало по-настоящему любопытно. Не то чтобы интересно — просто захотелось узнать. Собака свернула за обгоревшую стену, исчезла в зарослях крапивы. Степан остановился. Дальше были одни головешки да битый кирпич. Что там делать живому существу? Но любопытство взяло верх. Степан обошёл обгоревшую стену и замер. Собака исчезла. Будто сквозь землю провалилась. — Ну куда ты подевалась, хромуля? Он прошёл дальше, раздвигая палкой заросли крапивы. Ноги в старых кирзачах не боялись жгучих листьев, но руки он берёг — подставлял палку, отводил стебли. Вот и фундамент бывшего дома Михалычей. Печная труба торчит, как памятник. А вокруг — обломки, головешки, куски шифера. Степан уже хотел повернуть обратно, когда услышал. Тихий такой звук — не то скулёж, не то мяуканье? «Да не может быть». Он пошёл на звук, перешагивая через обгоревшие брёвна. За остатками сарая — а сарай-то не весь сгорел, одна стена осталась и часть крыши — увидел вход. Небольшой лаз под завалом досок и кирпичей. И оттуда точно доносилось мяуканье. Степан опустился на корточки. Колени хрустнули — не мальчик уже. Заглянул в темноту лаза. — Матерь божья. Там, в полумраке, на каком-то тряпье лежала кошка. Тощая до невозможности — рёбра торчат, шерсть клоками. А вокруг неё котята. Три? Четыре? В темноте не разглядеть. Мелкие совсем, слепые ещё. И рядом — та самая миска с кашей. А собака лежала, прижавшись к кошке боком. Греет, что ли? Степан сел прямо на землю. Ноги подкосились не от старости — от увиденного. — Ты что ж это. Ты им, значит, — он не мог подобрать слов. Собака подняла голову, посмотрела на него. В глазах — никакого страха. Кошка даже не шевельнулась. Только дышала часто-часто, и котята елозили у её живота, тыкались мордочками. — Так ты им носишь, — Степан прочистил горло. Что-то там застряло, мешало говорить. — Кормишь их, значит. Дома он метался по кухне, как ошпаренный. Молоко! Где-то было молоко, сосед вчера приносил. Вот! Половина банки. Подогреть надо. Нет, не кипятить, чуть тёплое. Хлеб размочить. Мясо, было ли мясо? Кусок варёной курицы в холодильнике. Порвать мелко-мелко. Собрал всё в старую кастрюлю, накрыл крышкой. Подумал и добавил туда же пачку дешёвых сосисок — авось пригодятся. Когда вернулся, собака встретила его у входа в лаз. Хвостом вильнула — первый раз за всё время. — На, — Степан поставил кастрюлю. — Это вам. Но собака не ела. Взяла кусок кури

стретились? Плакали оба, а когда рассказала ему о новых детях, обрадовался. Я всю обратную дорогу о них говорила, а больше всего о Ванюше. Когда зашли в дом, вся малышня облепила его: — Папа, папа приехал! — хором кричали. Всех перецеловал Фёдор, а потом подошёл к Ване, обнял его со слезами и сказал: — Спасибо, сын, спасибо за всё. Ну, стали жить. Ваня с отличием закончил школу, пошёл работать на стройку, где когда-то начинал Фёдор, и одновременно поступил на заочное отделение в Московский строительный институт. Окончив его, женился на Кате. Двойняшки Маша и Настя вышли замуж за военных и уехали. А через пару лет женился и Пётр. И все дети своих дочек называли Лизами — в честь бабушки. Автор: Борис Ганаго

"Мой муж Фёдор построил дом, настоящий дворец, в два этажа, с верандой, балконами и даже двумя входами. Я тогда удивлялась, зачем разные входы, а он объяснил, что для сыновей — у нас их двое было, Иван и Костя. Но всё сложилось по-другому. Началась война. Сначала ушёл Фёдор, потом один за другим два сына, а через несколько месяцев пришла из части похоронка — погибли оба… Я сходила с ума. Хожу по пустому дому-дворцу и думаю — как жить? Работала я в это время в райкоме, мне сочувствовали, успокаивали, как могли. Однажды иду я около вокзала, и вдруг летят три самолёта. Люди как закричат: Немцы! — и рассыпались в разные стороны. Я тоже в какой-то подъезд забежала. Вижу — бежит по площади женщина с девочкой на руках. Я ей кричу: Сюда! И тут один из самолётов сбросил бомбы. Женщина упала и ребёнка собой прикрыла. Я, ничего не помня, бросилась к ней. Вижу, она мёртвая. Тут милиция подоспела, женщину забрали, хотели и девочку взять. Я прижала её к себе, думаю, ни за что не отдам, и сую им удостоверение райкомовского работника. Они говорят — иди. Я — в райком: Девчата, оформляйте мне ребёнка! Мать на глазах у меня убили… Они стали отговаривать: Как же ты работать будешь? Малышку в ясли не устроишь — они забиты. А я взяла лист бумаги и написала заявление об увольнении: Не пропаду, — говорю, — буду гимнастёрки солдатам шить. Унесла я домой мою первую дочку — Катю. Уж как я любила её, как баловала… Ну, думаю, испорчу ребёнка, надо что-то делать. Зашла я как-то на свою бывшую работу, а они двух девчушек двойняшек, лет трёх, в детдом оформляют. Я к ним: Отдайте их мне, а то я Катю совсем избалую. Так появились у меня Маша и Настя. Тут соседка парнишку привела шести лет, Петей звать. Его мать беженка, в поезде умерла, — объяснила она, — возьми и этого, а то у тебя — одни девки. Взяла и его. Живу с четырьмя малютками. Тяжело стало: и еду надо приготовить, и постирать, и за детьми приглядеть, да и для шитья гимнастёрок тоже нужно время — ночами их шила. И вот, развешиваю как-то во дворе бельё, входит мальчик лет десяти, худенький такой, бледный, и говорит: — Тётенька, это ты детей в сыновья берёшь? Я молчу и смотрю на него. А он продолжает: — Возьми меня, я тебе во всём помогать буду, — и, помолчав, добавил: — И буду тебя любить. Как сказал он эти слова, слёзы у меня из глаз и полились. Обняла его: — Сыночек, а как звать тебя? — Ваня, — отвечает. — Ванюша, так у меня ещё четверо: трое девчонок да парнишка. Их-то будешь любить? А он так серьёзно отвечает: — Ну так, если сестры и брат, как не любить? Я его за руку, и в дом. Отмыла, одела, накормила и повела знакомить с малышами. — Вот, — говорю, — ваш старший брат Ваня. Слушайтесь его во всём и любите его. И началась у меня с приходом Вани другая жизнь. Он мне как награда от Бога был. Взял Ваня на себя заботу о малышах, и так у него складно всё получалось: и умоет, и накормит, и спать уложит, да и сказку почитает. А осенью, когда я хотела оформить его в пятый класс, он воспротивился, решил заниматься самостоятельно, сказал: — В школу пойду, когда подрастут младшие. Пошла я к директору школы, всё рассказала, и он согласился попробовать. И Ваня справился. Война закончилась. Я запрос о Фёдоре несколько раз посылала, ответ был один: пропал без вести. И вот однажды получаю письмо из какого-то госпиталя, расположенного под Москвой: “Здравствуй, Лиза! Пишет незнакомая тебе Дуся. Твой муж был доставлен в наш госпиталь в плохом состоянии: ему сделали две операции и отняли руку и ногу. Придя в себя, он заявил, что у него нет ни родственников, ни жены, а два сына погибли на войне. Но когда я его переодевала, то нашла у него в гимнастёрке зашитую молитву и адрес города, где он жил с женой Лизой. Так вот, — писала Дуся, — если ты ещё помнишь и ждёшь своего мужа, то приезжай, если не ждёшь, или замуж вышла, не езди и не пиши”. Как же я обрадовалась, хоть и обидно мне было, что Фёдор усомнился во мне. Прочитала я письмо Ване. Он сразу сказал: — Поезжай, мама, ни о чём не беспокойся. Поехала я к мужу… Ну, как в

тые без особых потерь. От святого человека, Ивана Федоровича, остался лишь сад, который кормит яблоками и грушами уже не одно поколение людей. Автор: Сергей Якубов

рья кинулась будить детей, а Настя вскочила и, схватив в охапку самых младших, выскочила на улицу, на сорокаградусный мороз. Марья вывела старших детей, а затем обе женщины кинулись спасать добро из погибающего дома. На помощь к погорельцам уже бежали соседи. Дом сгорел, стены не могли сгореть – они каменные, но изнутри дом выгорел полностью, сгорели потолок и крыша. Соседка Дуня, несмотря на то, что у самой пятеро детей, приютила у себя до весны Марью и Настю со всеми детьми. Ни одного ребенка никуда никто не сдал. А когда пришла весна, то всей деревней отстроили заново Настин дом. Наступило лето 1944 года. Несколько деревенских мальчишек решили ночью залезть в Иван Федоров сад и наворовать яблок. Сказано – сделано. И как только густая ночная тьма окутала деревню, мальчишки перелезли через хлипкий плетень и направились к яблоням. Наевшись до отвала яблок и набив ими свои рубашки, мальчишки решили уходить. Да не тут-то было. Вместо хлипкого плетня ребята наткнулись на частокол, и не перелезешь – на кол напорешься. Откуда он здесь? Мальчишки точно помнили, что весь сад обнесен плетнем, а тут двухметровые пики. Мальчишки пошли в другую сторону и оказались на краю глубокого рва, наполненного зловонной водой. Перепугавшись, ребятишки кинулись в третью сторону, а там… терновник. Шиповник, розы и терн, ребята решили продираться сквозь кусты. Раздирая руки, ноги, лицо и спину в кровь, мальчишки пробились сквозь заросли, и наткнулись на такие же заросли. Так и метались они по саду до утра. — Деточки, что вы здесь делаете? Мальчишки аж подпрыгнули, перед ними стоял старый знахарь. — Простите нас дедушка, яблок к вам воровать пришли. — А что ж не ушли? – спросил знахарь. — Да у вас дедушка, сад частоколом был обнесен, и в ров мы чуть не упали и гляньте, все себе изодрали об ваши кусты. — Так, где же ваши царапины? – спросил дед. Ни на одном мальчике не было ни одной царапины. — Ну ка, ребятки, пойдем канаву посмотрим и кусты колючие, да и на частокол поглядеть мне старому охота. Не было ни рва, ни частокола, ни кустов, был просто фруктовый сад, пасека и огород, обнесенный еле дышащим плетнем. — Пожалуйста, дедушка, не говорите нашим родителям, что мы делали. — Что вы, миленькие – отвечал дед, — Конечно, не скажу, зачем мне это. Только больше не воруйте у старого. Так как мальчишки растеряли все яблоки нарванные ночью, старик нарвал новых и отдал мальчишкам со словами: — Не воруйте, лучше попросите, все равно я столько не съем, я ведь не откажу. Фашистская Германия капитулировала 9 мая 1945 года. Наступило лето. Марья со своими детьми уехала на родину, а мужчины стали возвращаться с войны. Но не было среди них Андрея. Сильное волнение запало в душу Анастасии, и отправилась она в дом к старику. — Дедушка, вы сказали, Андрей вернется. Что ж не возвращается? — Жди внучка. Вернется. Раз я сказал, вернется, значит вернется. Андрей вернулся, в конце октября 1945 года, без единой царапины и с орденами. В августе 1946 года, Андрей вместе с семьей уехал в Калининград, но через восемь лет, в 1954 году, они вернулись, правда, не в родную деревню, а в Воронежскую область. Так сбылось предсказание Ивана Федоровича о том, что Андрей увезет их в край далекий, но потом они вернутся. В 1980 году, моя бабушка приехала в ту деревню к своим дальним родственникам и узнала, о дальнейшей судьбе старика. В начале семидесятых годов, пришел Иван Федорович к плотнику Петру и говорит: — Окажи последнюю услугу старику, сделай мне гроб и крест, на совесть сделай. Петруха аж папиросу уронил: — Бог с вами, Иван Федорович, вы же здоровы как бык, вы еще поживете. — Нет внучек, уже больше ста годочков мне, отжил я свое. Сегодня утром, с первыми лучами Солнца, явился ко мне Ангел Господень, и сказал, что Боженька призовет мою душу через три дня. Сказал «Готовься». Плотник бросил все и принялся за стариков заказ, через три дня Ивана Федоровича не стало. Хоронили его всей деревней, а крест ставил сам плотник Петр. С тех пор прошло более тридцати лет, деревня пережила девянос

В 1938 году мой прадед по маме, Андрей, вместе с семьей переехал из только сформировавшейся Луганской области в одну из деревень, находящуюся недалеко от Задонска. Задонск тогда относился к Орловской области. Андрей вступил в колхоз, работал трактористом, получил землю для строительства дома, строился и обустраивался на новом месте. Андрея все считали зажиточным, так как он обрабатывал на своем тракторе несколько полей и за это получал зарплату зерном, мукой и керосином. Деревня располагалась в поистине живописном месте, с одной стороны к ней подступал небольшой, но красивый лиственный лес, с другой – лог и луга, а за ними бескрайние поля. И жил в той деревне старик Иван Федорович. Старый как Мир, абсолютно седой, с волосами по плечи и бородой до пояса. Он выглядел как волхв из «Песни о Вещем Олеге». Ходил всегда с дубовым посохом и корзиной для трав. Иван Федорович имел прекрасный сад рядом с домом и собственную пасеку. Детей у старика не было, а жена давно умерла. Деревенские жители воспринимали его по-разному: некоторые считали его колдуном, некоторые – святым. Но всех объединяло одно: если кто заболеет или скотина захворает или совет понадобиться, то шли к старику. Иван Федорович всех принимал – никому не отказывал. И никому зла не делал, ни приворотов, ни отворотов, ни порчи. Жизнь в деревне шла своим чередом. А 22 июня 1941 года началась война. И уже на третий день Андрей уехал на фронт, его жена Анастасия, проводив мужа, шла вся в слезах домой. Еще бы: любимый муж на войне, а она осталась с двумя маленькими детьми и большим хозяйством. И уже на подходах к дому, ей повстречался Иван Федорович. Старик подошел к женщине и приобняв за плечи сказал: — Не плачь внучка, вернется Андрюша, живой и здоровый, только дома у тебя не будет, заново строиться будешь. Не бойся, мир не без добрых людей. Не бросят тебя. Только и в деревне ты жить не будешь, увезет тебя Андрюша в край далекий, но ненадолго. Сказав это, старик вытер женщине слезы и отправился дальше своей дорогой. Гитлеровцы наступали, и вскоре деревня наполнилась беженцами. Анастасия приютила у себя дома семью, беженцев с Украины, мать с шестью детьми. И самый младший из детей, пятилетний Коля, был болен, он был слеп. Не видел ничего даже свет. В три года мальчик начал резко терять зрение, а к четырем годам ослеп полностью. Долго Настя пыталась уговорить Марью показать мальчика Ивану Федоровичу, да только та все отмахивалась: в Киев возила, лучшие врачи ничего сделать не смогли, а тут какой-то старик неграмотный, но Анастасия стояла на своем и Марья сдалась. Иван Федорович осмотрел мальчика, а затем пошел в красный угол молиться, перед образом Господним, зажег лампаду и поставил чашку с медом. Молился старик долго несколько часов, на коленях, постоянно отбивая земные поклоны, а помолившись, намазал этим самым медом глаза мальчика, что осталось в чашке – протянул Марье. — Дома еще помажете. — Сказал старик. — Что сказал дедушка? – Спросила Настя Марью, когда она вернулась домой. — А что он скажет? Неграмотный старик. Сказал медом мазать, врачи вылечить не могли, а он медом хочет вылечить! — Намажь. – Велела Анастасия. Та ни в какую: — Врачи сказали операцию надо делать, да война треклятая. Тогда Настя взяла и сама сделала то, что старик велел сделать Марье. Через несколько часов женщины заметили странное поведение мальчика – он забился в самый темный угол. Настя попыталась вывести ребенка на свет, но Коля отворачивался от окна. — Что ты видишь? – спросила Настя. Ребенок посмотрел вниз и сказал: — Ручки вижу. Настя посадила его на стул и накрыла мальчику лицо темным платком – пусть привыкает постепенно. Пришла зима 1942 года. Вечером, Анастасия и Марья уложили детей спать, а сами пошли в сарай к скотине. Накормив живность, женщины вернулись в дом и тоже легли спать. Ночью Марья проснулась от какого-то гудения, выглянув в окно, Марья увидела какое-то зарево. Что это? Марья открыла дверь в сенцы, а там… ревело пламя, и горел потолок дома и крыша. — Настя вставай, мы горим! Ма

равилась к воротам с кладбища. Дочери побежали следом. - Спасибо, Василий, - произнесла Елена Николаевна. – Можно я побуду с мужем? Вася кивнул и неслышно отошел. - Покойся в мире! – сказала Елена Николаевна, кладя на земляной холмик цветы. – Мой любимый муж! Вечная тебе память в наших сердцах! Люда больше на кладбище не ездила. А дочки иногда навещали. И каждый раз удивлялись, что на могилке всегда был порядок, чистота и свежие цветы. Жить хотелось счастливо. Автор: Захаренко Виталий