Тамара справлялась еще хуже, чем в первый раз. Она приезжала к матери с заплаканным лицом, оставляла детей и уезжала «прийти в себя». Возвращалась через несколько часов, иногда через день.
Нина понимала только то, что ее собственная жизнь постепенно перестает ей принадлежать.
Прошел год. Нина получила повышение, но едва успела этому порадоваться. Тамара познакомилась с Андреем, и все понеслось по накатанной: цветы, рестораны, восторженные рассказы о том, какой он замечательный, совсем не такой, как предыдущие. Третья свадьба была скромнее первых двух, в узком семейном кругу. Нина пила шампанское и ловила себя на мысли, что скоро все станет еще хуже.
Валентина позвонила в обеденный перерыв. Нина сидела в кафе напротив офиса, ковыряла вилкой салат и думала о том, что вечером нужно заехать в магазин за продуктами.
– Нина, – голос матери звучал странно, с какой-то искрой возбуждения пополам с тревогой. – Ты сидишь?
– Ну, сижу, – Нина отложила вилку. – Что случилось?
Пауза повисла над столиком, смешиваясь с запахом кофе и гулом чужих разговоров.
– Двойня, – добавила Валентина. – Близнецы.
Нина молча смотрела на свой салат. Листья рукколы расплывались перед глазами в зеленое пятно. Четверо детей. У Тамары будет четверо детей от трех разных мужей. И когда очередной брак развалится, а он развалится, потому что с чего бы ему не развалиться, все эти дети снова окажутся на ней и на матери.
– Нина, ты слышишь? – голос Валентины стал настойчивым. – Алло?
– Слышу, мам, – Нина потерла переносицу большим и указательным пальцем. – Передай Тамаре мои поздравления.
Она отключилась раньше, чем Валентина успела ответить, и долго сидела неподвижно, глядя на экран погасшего телефона. Аппетит пропал окончательно, будто его и не было никогда.
Нина вернулась домой около восьми вечера, уставшая и опустошенная. Валентина сидела на кухне, обхватив ладонями остывшую чашку чая, и при виде дочери тут же заговорила, торопливо и сбивчиво, будто боялась, что ее перебьют.
– Нина, я всю голову сломала, ну, как так можно, двойня, это же четверо детей получается, а если у них опять не сложится, ты же видишь, какая она. Ей же мужики важнее собственных детей, и что тогда? Мы же не потянем, я не молодею, у меня давление скачет, а ты работаешь, и как мы справимся, если что?
Нина молча повесила сумку на крючок у двери и прошла к столу, но садиться не стала. Постояла, глядя на мать сверху вниз, на ее растрепанные волосы с пробивающейся сединой, на темные круги под глазами, на нервные пальцы, вцепившиеся в чашку.
– Мам, – сказала Нина, и Валентина замолчала на полуслове. – Я хочу уехать. В другой город.
Валентина замерла. Смотрела на дочь широко раскрытыми глазами, будто та заговорила на незнакомом языке.
– Я больше не могу, – продолжила Нина устало. – Не могу строить свою жизнь, постоянно оглядываясь на Тамарины проблемы. Я для нее достаточно сделала, мам. Пожертвовала достаточно. Своим временем, учебой, отношениями, карьерой. С меня хватит.
Валентина попыталась что-то сказать, но Нина подняла руку, останавливая ее.
– Я готова забрать тебя с собой. Если ты хочешь вырваться из этого всего, мы уедем вместе, начнем заново. Если нет, я пойму. Но тогда уеду одна. Потому что я устала воспитывать детей сестры, мам. Да, они мои племянники, я их люблю. Но это не мои дети. Не моя ответственность.
Она выдохнула, будто сбросила с плеч мешок с камнями, который тащила все эти годы. Валентина молчала. Смотрела куда-то сквозь Нину, в точку на стене за ее спиной, и по лицу ее невозможно было понять, о чем она думает.
Нина подождала еще минуту, но мать так и не произнесла ни слова. Тогда Нина развернулась и ушла к себе в комнату, легла на кровать прямо в одежде и уставилась в потолок. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Она сказала это. Наконец-то сказала вслух то, о чем думала последние несколько месяцев.
Заснула она только под утро.
А проснувшись, нашла на кухонном столе папку с документами. Нина узнала эту папку, мать хранила в ней бумаги на квартиру
