Публикация от 7 апреля 2026

под руки и повели из избы задом наперёд по обычаю предков… И только когда вернулись домой со станции и вошли в опустевшую избу, Евдокия дала волю слезам. Она вдруг остро осознала: сын вырос и улетел из отцовского гнезда, от тёплого материнского крыла. Сколько слез она пролила, сколько горячих молитв прошептала Богу, пока сын наконец не вернулся домой, только ей известно. – Бабушка, смотри – у меня зубик выпал. Валюшка держит в крохотной ладошке выпавший зуб и растерянно смотрит на Евдокию. – Не бойси, солнышко, – ласково сказала Евдокия, – у тибе новый вырастить, ишшо лучше. А этот давай под пещку бросим, да скажем: «Мышка, мышка, возьми зуб костяной, а мне дай коренной». Валюшка присела перед печкой на корточки и, заглядывая под печь, с беспокойством спросила: – Бабушка, а как мышка мой зубик найдёт, там же темно? – Не бойси, найдёть, – улыбнувшись, сказала Евдокия и ласково погладила внучку по голове. Её рука непроизвольно повторила движение и она погладила тёплые кирпичи печки. – Пещку ломають… – вдруг снова вспомнились соседкины слова. Как же можно, без пещки-то?! Не зря вить старики говорили: «Пещка – матушка, самовар – батюшка». Веками служила она людям, и вот на тебе – заслужила… Евдокия тяжело вздохнула… На печи умирал её Стёпушка… Жарким июльским днём пошёл он в баню, где в прохладной тишине ремонтировал и подшивал валенки, неспешно готовился к зиме. Евдокия стала собирать на стол – время обеднее. Вдруг торопливо, тяжело дыша, в избу зашёл Степан и молча полез на печь. – Степан, куды ты полез? Я на стол собрала, обедать будем. Шти нынче варила, твои любимые, с рёбрышками. Степан молчал. Евдокия встревоженно заглянула на печь. – Что с тобой, Стёпушка? Али заболел? Степан, помолчав, глухим голосом сказал: – Хозяин в бане стонал… – Что же ты не спросил – к худу али к добру? – Испужалси я, Дунюшка, аж мороз по коже прошёл. Два дня Степан не слезал с печи. На третий велел топить баню. Евдокия пошла вместе с мужем, помочь враз ослабевшему и сгорбившемуся Степану вымыться. Намылив душистую липовую мочалку, она взглянула на раздевшегося мужа, и сердце её больно сжалось от недоброго предчувствия. Глаза у Степана впали, нос заострился, руки стали тонкими и прозрачными. Изо всех сил гнала от себя Евдокия дурные мысли: поживёт ещё её Стёпушка! И, словно поддерживая её надежду, Степан вдруг спросил: – Дуняш, а помнишь, как нас у бане подпёрли, када после свадьбы первый раз мылись? – А как-жа, помню, – встрепенулась Евдокия, обрадовавшись, что муж заговорил о живом. Я тада бутылку самогонки да носовой платок брату твоему Ваське отдала. – Хорошо мы тада помылись! Два раза! Можеть, и ишшо бы раз помылись, да нелёгкая Ваську принесла… – Евдокия шутливо шлёпнула мужа мыльной мочалкой. – Ишь, чего вспомнил! Поворачивайся, старая коряга, я спину тебе помою. Переодевшись во всё чистое после бани, лёг Степан спать на кровать. Немного полежав, молча, он сказал: – Дуняш, ты прости мине, ежели што не так. Можеть, обидел тибе када… А мне с тобой хорошо было! Жись как один день пролетела, не надоели друг другу… За детей спасибо, за всё… – Да ты што, Стёпушка, кроно прощаисси со мной. Ишь, чиво удумал… Поживёшь ишшо! Я без тибе не останусь! Степан грустно усмехнулся. – Куды ты денисси… Ладно, спи. Мине после бани вроде на сон потянуло. Всю ночь Евдокия чутко стерегла сон мужа. Прислушиваясь к его тяжелому дыханию, решила… – Повезу Стёпушку к фершалу. Пусть посмотрить. Можеть, лекарства какие пропишеть. И только перед петухами сморил Евдокию сон. Когда первые лучи солнца заиграли на вышитом полотенце, что висело в углу над кроватью, Евдокию словно кто в бок толкнул. Она резко повернулась к мужу и, увидев его острый, побелевший нос, всё поняла… В день, когда хоронили Степана, она, широко раскинув руки, обняла его в гробу и завыла, запела свою последнюю бабью песню: О-ох, да вы не дуйте, ветры буйные, ох! О-ох, да не свети ты солнце ясное, ох! О-ох, да ты проснись, открой-ка глазыньки, ох! О-ох, да ты услышь-ка мине, Стёпушка! Боль и печаль перепо