Иван вернулся из армии за любимой девушкой. То, что он узнал по дороге домой, изменило всю его жизнь
Был у нас в соседней Берёзовке парнишка, Ванька Кузнецов. Рос он мальчонкой тихим, но до работы жадным. Бывало, идёшь по деревне, а от двора бабы Зои, вдовы старой, стук топора разносится. Эхо над рекой — тук-тук, тук-тук.
Заглянешь за забор, а там Ванька дрова колет. Рубашонка на спине от пота потемнела, щёки красные, а он знай себе чурбаки на поленья разваливает. Никто его не просил, никто не заставлял. Просто знал он как-то с детства: если у человека беда или слабость, мимо проходить не следует.
Вырос Иван в парня видного, делового. И угораздило же его влюбиться в Ольгу. Ох, и девка была... Глаза как омуты, глянет — словно рублём одарит, только спеси в ней было больше, чем доброты. Иван вокруг неё ходил, робел, полевые цветы таскал, а она только посмеивалась.
А потом забрали Ивана в армию. Как он уезжал — отдельный разговор. Стоял у старого клуба, смотрел на Ольгу так, что у меня самой внутри всё сжималось от жалости. А она махнула ему и побежала с подружками шушукаться.
Два года пролетели, как птицы над лесом. Вернулся Иван по осени. Дождик тогда моросил противный, мелкий, под ногами грязь чавкала. Идёт он по деревне в форме своей солдатской, сапоги тяжёлые, лицо радостное, светлое. А навстречу ему соседка, баба Клава.
— Ванюша! — всплеснула она руками. — Вернулся, милый! Только ты вот что... Оленька-то твоя, — она замялась, глаза отвела, — замуж вышла. За городского, за инженера какого-то, что дорогу к нам строил. Уехала уже месяц как.
Иван остановился как вкопанный. Дождик капал за шиворот, а он стоял и молчал, будто из него весь воздух выпустили разом. Баба Клава испугалась, что худо ему станет.
— Ты, Ванюш, не убивайся так. Есть девки и получше, — сказала она, но видела, что слова эти как об стену горох...
