Над Полей все смеялись за её нищету и странность. Только Семёновна знала, скольких она спасла тайком
Была у нас в селе одна женщина. Пелагеей звали, а для своих — просто Поля. Жила она на самом краю Заречья, там, где улочка круто забирает вверх, на Взгорье. Дом её, старенький, потемневший от дождей и ветров, стоял в отдалении, словно стеснялся соседей.
Родители Пелагеи рано покинули этот свет, один за другим ушли, когда она ещё совсем девчонкой была. Так и осталась она одна-одинёшенька в отцовских стенах.
Знаете, дорогие мои, бывает посмотришь на человека — вроде ничего приметного. Росточка Поля была небольшого, худенькая, словно веточка ивовая.
Оденется всегда в старенькое, выцветшее платье, сверху платок шерстяной накинет, даже если лето на дворе. А вот глаза... Глаза у неё были такие ясные, цвета весеннего неба, и столько в них тишины пряталось, что посмотришь — и на душе спокойнее делается.
Жила она очень скромно. Денег лишних отродясь не водилось, держала курочек десяток да козу Белку. Огород сажала небольшой, картошку, лук, морковку. Но вот что удивительно: сама перебивалась с хлеба на квас, а сердце имела такое, что на всю деревню бы хватило.
Ох, сколько раз она ко мне на медпункт прибегала! Скрипнет, бывало, калитка, слышу — шаги лёгкие по крыльцу. Открывается дверь, стоит Поля. В руках дрожит какой-нибудь грязный, худой комочек.
— Валентина Семёновна, — говорит тихонько, — помогите, пожалуйста. Нашла у дороги, совсем плохой уже.
То котёнок полуживой, то птенец с перебитым крылом, то щенок, выброшенный кем-то из проезжающей машины. Поля подбирала всех, лечила как умела, а если сама не справлялась — бежала ко мне, хотя я больше по людским хворям специалист, но отказать этим ясным глазам не могла никогда.
А деревенские над ней посмеивались. «Полоумная Полька», — говорили за спиной. «Живёт впроголодь, а всё туда же — зверьё подбирает». «Замуж бы вышла давно, глядишь, и дурь бы прошла эта».
Поля слышала эти разговоры, я знаю точно, но никогда не обижалась, не спорила. Только тише становилась, глаза ещё больше вниз опускала, а дело своё продолжала делать — молча, упрямо, без всякой похвалы или благодарности со стороны...
