Публикации канала «Колесница судеб. Рассказы и истории»

Ты бездомная, я герой ч. 1 Ноябрь выдался промозглым. Ветер задувал так, что даже фонари раскачивались, а мелкий ледяной дождь норовил попасть за шиворот. Кира стояла у подъезда с двумя сумками и горшком фиалки. Сумки оттягивали плечи, пальцы онемели от холода, но поставить горшок на мокрый асфальт она не решалась — вдруг разобьётся, а это единственное, что у неё осталось от бабушки. Слёзы смешались с дождём, такси не ехало, подруга из общаги обещала пустить её только к вечеру, и казалось, что этот день никогда не закончится. Она уже почти смирилась с мыслью, что проведёт ближайшие часы на лавочке под козырьком, когда дверь подъезда распахнулась, и оттуда, чертыхаясь и натягивая на ходу куртку, вылетел сосед Игорь. Увидел Киру, сбавил шаг, притормозил. — О! — удивился он. — Ты чё, с вещами? В отпуск собралась? — Ага, — шмыгнула носом Кира, вытерла лицо рукавом и попыталась улыбнуться. — Хозяйка выгнала. Задолжала за два месяца. Теперь я свободна и бездомна. Красота, да? — Т-а-а-к... — протянул Игорь и посмотрел на неё с выражением человека, который только что придумал что-то гениальное. — Дуй за мной. У меня перекантуешься. Он подхватил её сумки и зашагал в подъезд, даже не спросив разрешения. Кире ничего не оставалось, кроме как идти следом. Дома Игорь поставил чайник, налил ей кружку горячего чая, придвинул банку с клубничным вареньем и уселся напротив. Помолчал, покрутил ложку в пальцах и наконец выдал: — Слушай. У меня к тебе предложение. Послезавтра родители приезжают. Им позарез нужно убедиться, что я не один. То есть — с девушкой. С невестой, если честно. Они меня уже замучили своей заботой, всё про внуков спрашивают, про свадьбу. Короче, подыграй мне. Всего на пару дней. А потом можешь жить у меня сколько хочешь. Я даже долг твой перед хозяйкой погашу. Кира отхлебнула чай и посмотрела на него с подозрением: — А что я должна делать? Просто сидеть и улыбаться? — Ну, — Игорь развёл руками, — ещё пирожков испечёшь для правдоподобности. Чтобы предки поверили, что у нас всё серьёзно. Кира усмехнулась, покачала головой и полезла за телефоном — искать рецепт пирогов. #истории_из_жизни #рассказы #отношения Продолжение ⬇️

Как Черчилль получал «сообщения» от жены задолго до Telegram Уинстон и Клементина прожили вместе 56 лет. Он её обожал. Но жить с ним было тем ещё испытанием. Он курил сигары в постели — прожёг кучу пижам и простыней. Выпивал серьёзно. Играл в казино. В разговоре мог «отключаться» и слышать только себя. Был не шибко спортивен, красотой тоже не вышел. Но без Клементины он не мог существовать. Совсем. И она нашла выход. «Я не могу докричаться до Уинстона, поэтому пишу ему записки», — признавалась Клементина. Письмами просила, поддерживала, мягко поправляла. А в конце иногда рисовала кошку — себя. Он подписывал свои послания «твой поросёнок» и пририсовывал мопса. Ссорились, конечно, — оба были с характером. Но ни намёка на измены. Ни от биографов, ни от современников. Черчилль умер в 90. Инсульт. Клементина осталась одна. Разбирала его бумаги — и вдруг наткнулась на фразу, написанную его рукой: «Никогда не сдавайтесь. Никогда, никогда, никогда». Она собрала всё его наследие, издала письма. А потом ушла к нему. А для вас секрет долгого брака — в чём? 👇

Как поэта судили за тунеядство Ленинград, 1964 год. В зале суда — молодой человек в потёртой куртке. Ему 24 года. Он пишет стихи, переводит с польского и английского, не имеет постоянной работы и официальной прописки. Зовут его Иосиф Бродский. Обвинение: тунеядство — 232-я статья Уголовного кодекса РСФСР «О лицах, ведущих антиобщественный паразитический образ жизни». Судья пришла на процесс уже с готовым решением. На вопрос «Кем вы работаете?» Бродский ответил честно: «Я поэт». И добавил: «Я не считаю, что поэт — это работа в советском понимании. Но это мой образ жизни». Прокурор спросила: «Кто признал вас поэтом? Кто причислил вас к сословию поэтов?» И прозвучал ответ, который сейчас знает каждый: «Никто. А кто причислил меня к человеческому роду?» Бродского приговорили к пяти годам принудительных работ. Этапировали в Архангельскую область. На лесоповале он стирал ноги в кровь, нарыл валежника для стихов и продолжал писать. После вмешательства общественности (в том числе Ахматовой и Шостаковича) его отпустили досрочно, через полтора года. Через 22 года, уже в эмиграции, ему присудили Нобелевскую премию по литературе. Советская власть объявила бойкот, но Бродский в Стокгольме сказал: «Я не желаю победы над чьим-либо строем — ни советским, ни американским. Я здесь, чтобы говорить о поэзии». А спустя годы он напишет строки: «Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной. Только с горем я чувствую солидарность. Но пока мне рот не забили глиной, из него раздаваться будет лишь благодарность» .

Карты не врут ч.4 Через две недели, отработав положенный срок, она получила расчёт и трудовую книжку. Собрала чемодан, сдала комнату комендантше и села в поезд «Мурманск — Ленинград». Всю дорогу она смотрела в окно и старалась не плакать. Сжимала зубы, смотрела на тундру, на чахлые деревья, на редкие станции. Иногда не получалось — тогда она отворачивалась к стене и беззвучно вытирала слёзы, чтобы соседи по купе не заметили. В Ленинграде Полина сделала пересадку и поехала домой — в маленький посёлок в сорока километрах от райцентра. До райцентра доехала на электричке, добралась только к ночи. На привокзальной площади выяснилось: последний автобус до посёлка уже ушёл. Такси не поймать — не те времена. Оставалось одно — ловить попутку. Полина вышла на трассу, подняла руку. Мимо проезжали «КамАЗы», легковушки, автобусы — никто не останавливался. Она простояла час. Туфли промокли, платок промёрз, пальцы онемели. «Ну и судьба у меня, — подумала она. — Цыганка нагадала морячка, а я стою ночью на трассе с чемоданом. Красивая жизнь». Слёзы снова потекли по щекам — мокрые, холодные, солёные, как море, которое она теперь ненавидела. И тут рядом затормозил молоковоз. Старый белый «ГАЗ», с большими бидонами в кузове. Из кабины высунулся молодой парень — кудрявый, румяный, в телогрейке и ушанке. — Куда едешь? — спросил он. Полина ответила. — По пути, — кивнул парень. — Садись, подвезу. Полина не стала ждать второго приглашения. Забралась в кабину. Тепло ударило в лицо, пахло молоком, сеном и чуть-чуть бензином. Она всхлипнула. — Ты чего плачешь? — спросил парень, трогаясь. — Потерялась, что ли? — Почти, — сказала Полина. — Ну, не дрейфь. Меня Ильёй зовут. Куда тебе точно? Полина назвала адрес. Илья кивнул, включил печку на полную и достал из-под сиденья термос. — Пей чай. С молоком, правда, — усмехнулся он. — Сама понимаешь, профессия такая. Она выпила. Чай был сладким, горячим и невероятно вкусным. — А вы часто так поздно ездите? — спросила она наконец. — Каждую ночь, — ответил Илья. — Молоко утром должно быть у магазина. У нас, у морячков, режим строгий. Полина вздрогнула. — Вы моряк? — Ага, — Илья хмыкнул. — Только не дальнего плавания, а молочного. У меня фамилия такая — Морячок. Предки мои моряками были, а я вот молоком торгую. «Ты выйдешь замуж за морячка», — шепнула память голосом цыганки. Полина улыбнулась в первый раз с того дня чужой свадьбы. — Хорошая фамилия, — сказала она. — Не жалуюсь, — он улыбнулся. — Погнали до твоего дома. Так и началось. Илья приезжал в посёлок — развозил молоко. Гуляли, разговаривали, привыкали друг к другу. Через год сыграли свадьбу. Скромно — свои, пара столов, гармошка. Илья по-прежнему по ночам развозил молоко. А днём они вместе пили чай — с молоком, конечно. Всё сбылось, как цыганка и сказала. Карты не соврали. Друзья, если вам понравилась эта история — поддержите канал лайком. Алгоритмы это ценят, а мне, как автору, очень приятно видеть ваш отклик.

Карты не врут ч.3 Полина ждала этого разговора как праздника. Она решила: хватит. Пора переходить на новый уровень. Семья, дети. Корабль пришёл в порт в четверг утром. Полина узнала об этом от соседки, которая работала в порту. Обычно Андрей в первый же день звонил или приходил сам. Но в четверг он не объявился. Весь день она прождала у телефона. Ни звонка, ни записки. В пятницу она не выдержала — с работы ушла пораньше и отправилась к нему домой. Но подняться не решилась, только постояла внизу, глядя на освещённые окна. «Может, устал, — уговаривала она себя. — Может, с родителями проблемы». В субботу утром она проснулась ни свет ни заря. Не спала почти всю ночь — всё перечитывала последнее письмо: «Вернусь — поговорим». Теперь эти три слова жгли пальцы. — Надо идти самой, — решила она. Надела новые туфли — жёсткие, красивые, с острыми носами. Повязала голубой платок. «Ты в нём как небо», — говорил Андрей. В зеркало на неё смотрела женщина, которая слишком долго ждала. В троллейбусе она мысленно репетировала: — Андрей, мы три года встречаемся. Что дальше? — Андрей, я тебя люблю. Пора решаться. — Андрей, не тяни. Скажи что-нибудь. Подъезд был открыт. Полина поднялась на четвёртый этаж — и замерла. Из-за двери доносилась музыка. Не радио — живая: гитара, смех, звон посуды. И голос Гали. Подруга пела что-то весёлое — Полина узнала бы этот голос из тысячи. Она не стала стучать. Взялась за ручку — та поддалась. Коридор был украшен гирляндами из бумажных колечек. Дальше, в комнате, она увидела стол. Белая скатерть. Шары. Красную ленточку на бутылке шампанского. Галю в белом. И Андрея. В рубашке с галстуком-бабочкой. Он обнимал подругу за талию. — А теперь горько! — крикнул кто-то из-за стола. Галя повернулась. Увидела Полину. Улыбка сползла с её лица. — Поль… — начала она. — Не надо, — сказала Полина. — Ничего не надо. Она развернулась и пошла обратно. Туфли предательски скрипели на лестничной клетке. Она не побежала. Шла, считая ступеньки, чтобы не думать о том, что видела. На втором этаже прислонилась к стене и закрыла глаза. В голове билось одно слово: «Дважды». Цыганка предсказала Гале — выйдет замуж дважды. Первый раз она уже вышла за Сашу. Значит, эта свадьба — вторая. Всё сходится. А Полинина судьба была где-то совсем в другом месте. В понедельник она пришла на работу и написала заявление по собственному желанию. Начальница удивилась: — Полина, вы отличный специалист. Оставайтесь. Мурманск — неплохой город. — Неплохой, — согласилась Полина. — Но не мой. Продолжение ⬇️

Карты не врут ч. 2 — Простите, что вмешиваюсь. Меня зовут Андрей, — представился он. — Я здесь родился, все углы знаю. Если хотите, могу показать город. Галя подмигнула Полине и первой кивнула: — А почему бы и нет. Они гуляли втроём до самого вечера. Андрей оказался рассказчиком отличным: водил их к мемориалу Защитникам Советского Заполярья, рассказал про Алёшу — самую высокую статую России на тот момент, сводил в порт показать корабли. Шутил, подавал руку, когда девушки спотыкались на обледенелых тротуарах. Вечером сначала проводили Галю. Потом Андрей пошёл проводить Полину. Они шли молча по пустынной улице. Снег скрипел под ногами. Луна висела низко-низко, почти доставая до крыш. — Вам у нас нравится? — спросил Андрей. — Пока да, — честно ответила Полина. — Только темно. — Привыкнете. Я сам привык. Мне здесь всё родное. У подъезда, прощаясь он задержался. — Полина, — сказал он в первый раз по имени. — Я завтра ухожу в плавание. На полгода. У неё сжалось сердце. — Но я буду писать, — добавил он быстро. — Если вы не против. — Не против, — тихо сказала Полина. Он улыбнулся, козырнул по-военному и ушёл. Полина стояла в подъезде и смотрела, как удаляется его фигура. И в тот момент поняла — пропала. Письма приходили раз в две недели — синие конверты, пахли машинным маслом и морем. Андрей писал коротко, по-мужски: «Всё думаю о тебе. Соскучился. Жди». Иногда вкладывал в конверт засушенную водоросль или маленький камешек с чужого берега. Полина перечитывала каждое письмо по десять раз и складывала в обувную коробку под кроватью. За эти полгода Галя успела познакомиться с местным парнем по имени Саша — весёлым, белобрысым, работавшим на судоремонтном заводе. Закрутилось всё быстро: свидания каждый день, цветы, песни под гитару. Через три месяца Саша переехал к ней — в комнату в старом доме на Кольском. Полина ждала и дождалась. Андрей вернулся чуть похудевшим, уставшим, но всё таким же улыбчивым. Встретились в морском порту — Полина пришла за час с цветами. Андрей спрыгнул с трапа и обнял её так сильно, что она пискнула. — Дождалась, — сказал он, поцеловав в макушку. — Молодец. Две недели отпуска они гуляли по городу и вместе встречали рассветы — а они в Мурманске летом длинные и нежные, как поцелуй. Андрей водил её в кино, в кафе «Север» — там подавали отличное мороженое, — а ещё они взяли напрокат катер и вышли на Кольский залив. И однажды он сказал: — Ты очень красивая, Полина. У неё перехватило дыхание. Никто никогда так не говорил. Но отпуск кончился. Андрей снова ушёл в море. — Полгода — не срок, — пообещал он. — Быстро пролетят. Пролетели полгода. Потом ещё одни. А за ними — третьи. Так прошло три года. За это время Галя успела выйти замуж за Сашу, прожить с ним полтора года, развестись и начать встречаться с кем-то новым, о ком не рассказывала. — Поль, ты дура, — сказала Галя однажды вечером за бутылкой портвейна. — Чего ты его ждёшь? Он же тебе не муж. И не будет. — Будет, — отрезала Полина. — Просто нужно время. Галя вздохнула и больше эту тему не поднимала. Из последнего рейса Андрей написал всего два письма за пять месяцев. В первом: «Скоро буду. Скучаю». Во втором: «Вернусь — поговорим». Продолжение ⬇️

Карты не врут ч.1 Полина не хотела ехать в Мурманск. Но после защиты диплома в Институте народного хозяйства она получила распределение именно туда. Это было ещё при Советском Союзе: выпускников отправляли по всей стране без права выбора. Полина училась на экономическом факультете и всегда была отличницей. Одно радовало: вместе с ней отправили лучшую подругу — Галю. — Вдвоём не страшно, — сказала Галя. — А может, даже и весело будет. Полина только вздохнула. Веселье и Заполярье — понятия плохо сочетающиеся. В дороге девушки обсуждали будущее. Пили чай из гранёных стаканов в подстаканниках, рассматривали проплывающие за окном берёзки, которые постепенно сменялись низкорослыми кустарниками и мхом. На одной из остановок в их купе подсела цыганка. Подруги сперва с опаской поглядывали на черноглазую женщину в пёстром наряде, но та оказалась приветливой, предложила яблок и вскоре разговорилась. Звали её Рита. — А погадать не хотите, девоньки? — спросила цыганка, вытирая руки цветастым платком. Девушки переглянулись. Галя, которая всегда была смелее, кивнула первой. Рита вынула из кармана широкой юбки колоду карт — потёртую, засаленную, явно много повидавшую. Разложила на столике. — Ну, красавица, снимай левой рукой. Галя сняла. Цыганка долго водила пальцем по картам, шевелила губами, затем выдохнула: — Будешь ты замужем дважды. Первый муж — добрый, но не твой. Второго полюбишь сильно. Детей родишь — троих. Но потеряешь кого-то дорогого. Близкого. Галя побледнела, но виду не подала, только усмехнулась: — Хоть не трижды. И то ладно. Настала очередь Полины. Она села на место подруги, положила руки на стол. Сердце почему-то забилось быстрее. Рита разложила карты. Смотрела долго. Наклонила голову вправо, потом влево. Нахмурилась. Затем резко сгребла карты со стола, сунула обратно в карман и произнесла всего одну фразу: — Ты выйдешь замуж за морячка. Больше ничего не вижу. — И всё? — растерялась Полина. — Всё, — отрезала цыганка. Полина попыталась скрыть разочарование: — Мурманск — портовый город. За кого же ещё там выходить, если не за моряка? К тому же работа наша связана с морскими перевозками. Цыганка промолчала. На ближайшей станции она собралась так же внезапно, как и появилась, — махнула рукой и исчезла в толпе. — Ерунда всё это, — фыркнула Галя. Полина пожала плечами. Но почему-то запомнила каждое слово. В Мурманске молодых специалистов встретили с распростёртыми объятиями. Девушкам предоставили служебное жильё — правда, в разных районах города: Полина получила комнату в общежитии на улице Челюскинцев, а Галя — комнату в «хрущёвке» на Кольском проспекте. Работали они в одной компании, но в разных зданиях, поэтому виделись только по выходным. Первый месяц Полина привыкала к заполярному дню, который зимой почти не наступал, и к полярной ночи, когда хотелось спать даже в обед. Мурманск оказался суровым, но не враждебным. Город дышал морем — пахло солью, рыбой и соляркой. — Ну как ты тут? — спросила её однажды пожилая коллега, тётя Зина, заглянув в кабинет. — Не замёрзла ещё? — Держусь, — улыбнулась Полина. — Держись, — кивнула тётя Зина. — Север не любит слабых. В один из выходных Галя предложила сходить на экскурсию. — Ты чего дома сидишь? Пойдём город посмотрим, — командовала она. Сначала они посетили легендарный атомный ледокол «Ленин» — огромный, величественный, пахнущий металлом и машинным маслом. Экскурсовод, пожилой моряк с орденскими планками, рассказывал про реакторы и арктические походы. Потом девушки отправились в центр города. — Какое необычное название — Площадь Пяти Углов, — сказала Галя, крутя головой. — Ты не знаешь, почему она так называется? Полина пожала плечами. — Это название связано с пятью улицами, которые сходятся здесь, — раздался приятный мужской голос. Девушки обернулись. Перед ними стоял молодой человек в морской форме — чёрная шинель, бежевый кашне, фуражка с крабом. Тёмные волосы, серые глаза. Улыбался он чуть насмешливо, но без наглости. Продолжение ⬇️

Как Маяковский конфеты рекламировал 🍬 В 1923 году Владимир Маяковский взялся за неожиданную работу — писать рекламные стихи для конфет Моссельпрома. Конфеты «Мишка косолапый» выпускались ещё до революции на фабрике «Эйнем». При советской власти они стали одними из самых дорогих — 4 рубля за килограмм, когда средняя зарплата была 40–50 рублей. Позволить себе такое лакомство мог не каждый. Тогда и родился слоган: «Если хочешь кушать „Мишку“, заведи себе сберкнижку». За свои рекламные стихи поэт получал неплохие деньги и никогда этого не стеснялся. А конфеты «Мишка косолапый» на полках магазинов встречаются до сих пор — с той же картинкой, но без напоминания о сберкнижке. Прогресс.

А вот и первая жена, сюрприз: как свадьба стала скандалом 1877 год. Художник Василий Пукирев пишет картину, которую сейчас знает любой, кто хоть раз бывал в Третьяковской галерее. Называется «Прерванное венчание». И там такая история, что современное реалити-шоу отдыхает. Только что все поздравляли жениха, священник готовился провести обряд. И вдруг в церковь врывается женщина в трауре. И заявляет: этот жених — мой муж. Он уже женат. А значит, двоеженец. Гости в растерянности. Шутка? Розыгрыш? В центре — невеста. Белое платье, кружева, вся в мечтах. И она падает в обморок. Прямо на глазах у всех. Рядом — настоящая жена. Она без сил, опирается на свою мать. А та пальцем указывает священнику на жениха: мол, вот он, голубчик, муж моей дочери. Сам жених стоит с опущенной головой. Стыдно? Вряд ли. Скорее, боится за репутацию. Потому что на чувства женщин ему, кажется, плевать. Пукирев выжал из этой сцены всё. Белое платье невесты и чёрный траур жены. Полумрак церкви, закатный свет из окон, растерянные лица. Напряжение — хоть ножом режь. Вывод старый как мир: обман рано или поздно вскрывается. Но вопрос остаётся: человек вообще умеет останавливаться, когда внутри всё кричит «хочу»? Или чужие судьбы — это просто расходный материал? А вам какая деталь на этой картине больше всего бросилась в глаза?

Как офицер разогнал толпу одной фразой В Париже XIX века во время уличных беспорядков один из командиров получил приказ очистить площадь от бунтующей черни. Указание было жёстким — расстрелять толпу. Солдаты заняли огневую позицию, направили ружья на людей и приготовились к стрельбе. На площади повисла тишина. И тогда офицер выхватил шпагу и громко произнёс: — Дамы и господа, я получил приказ расстрелять взбунтовавшуюся чернь. Но перед собой я вижу огромное количество честных, добропорядочных граждан. Я очень прошу этих людей покинуть площадь, чтобы я мог с чистой совестью расстрелять всякий сброд. Площадь опустела за несколько минут. Ни одного выстрела, ни одной жертвы. Иногда умная фраза оказывается сильнее заряженного ружья.

Пустили в дом Лихо ч.2 Денег в доме не осталось совсем. Настя умела плести из ивовых прутьев — отец когда-то научил. Вот и решила: сделаю корзинки, продам на базаре, хоть что-то выручу на лекарства матери. День плела, ночь не спала — наделала десяток. Утром увязалась за ней Лихо на базар. Сидели до обеда — никто даже не посмотрел в их сторону. Пошли обратно. Настя плачет, рукавом слёзы утирает, а Лихо следом причитает: — Ох, горемычная. Никто не поможет. Пропадёте вы с матушкой, пропадёте. Настя обернулась, готовая крикнуть: «Да замолчи ты!» — и остолбенела. Лихо словно помолодела. Морщин стало меньше, спина распрямилась. На другой день девушка ушла на базар затемно, пока гостья спала. Корзинки разлетелись мигом, денег выручила вдвое против ожидаемого. Возвращается радостная — а навстречу Лихо ковыляет. — Что ж ты, Настенька, без меня ушла? — заверещала старуха. — Матери твоей совсем худо. Настя бросилась домой. Влетела в избу — мать лежит хуже прежнего, слова не вымолвит, только слёзы текут. Настя сунула руку в карман за деньгами, чтобы бежать к лекарю, а там — дыра. Сквозная. Ни монеты. Села Настя на лавку, уронила голову на руки и завыла. Сквозь рыдания подняла взгляд — а Лихо сидит, ухмыляется. И уже не старуха: женщина в самом соку, румяная, зубы белые. — Ой, горе-горе, — заводит снова. — И мать помирает, и денег нет, и помощи неоткуда ждать. Тут в дверь постучали. Настя вытерла лицо, пошла открывать. На пороге стоял солдат — высокий, плечистый. — Здравствуй, девица. Ты ли Настасья? — Я. А ты кто? — А я — Никита. Твоего брата Григория товарищ. Отслужил я, а он ещё нет. Велел передать, чтобы я к вам шёл, помогал, пока его нет. Сирота я, один как перст. — Нельзя тебе к нам, Никита, — покачала головой Настя. — У нас Лихо Одноглазое поселилась. Не выжить тебе с ней. Солдат усмехнулся: — Лихо — не указ. Я с любым Лихом справлюсь. Вошёл в избу. Лихо увидала солдата — и вжалась в угол, притихла. Чужого мужика в доме она не ожидала, а этот даже не испугался. Никита поел каши и взялся за работу. Гвоздь забивал — по пальцу ударил. Пошёл дрова рубить — полешко отлетело прямо в лоб. Потер шишку, оглянулся — а Лихо стоит у крыльца, усмехается одним глазом. Только моложе не делается — застыла в одном возрасте. — Хитрость нужна, — прошептал солдат Насте. Наутро он собрал соседей. Рассказал, какая напасть приключилась. Мужики и бабы согласились помочь — негоже, чтобы Лихо добрых людей изводило. Вереницей потянулись в избу. Сначала бабы с вёдрами и тряпками. Принялись мыть полы, скрести столы, выбивать половики. Гам, суета. Лихо заморгала — от обилия движений в глазу рябить стало. Потом мужики влетели с молотками. Один полку прибивает, другой дверь чинит, третий — прямо у ног старухи — доски перестилает. С кухни потянуло духмяными щами. Соседки и обед успели сварить. Из горницы вышли Агафья и Настя. Мать — бледная, но на ногах, дочь придерживает её под локоть. Агафья даже зарумянилась чуток. Лихо посмотрела вокруг — и начала стареть на глазах. Морщины полезли, спина согнулась, рука потянулась к клюке. Тут Никита подошёл к Насте, взял за руку: — Выходи за меня. Полюбил я тебя. С первого взгляда, как увидел. Настя зарделась, отвела глаза: — Да как же я за тебя пойду, коли Лихо у нас в доме? Житья от неё не будет. — А мы вместе. Коли мы вместе — любое Лихо не страшно. Что нам оно? Девушка улыбнулась. Кивнула. Лихо встала, нашарила клюку, заковыляла к дверям. — Да вы куда же, бабушка? — крикнул Никита вслед. — И на свадьбу не останетесь? Я бы для вас сальто через голову показал. Армейское. — Нечего мне здесь делать, — проскрипела Лихо. — С вами, суетливыми, не сладить. Стара я для такой возни. Пойду по свету, авось, где тихое место найду. И растворилась за порогом — словно её и не было. А наутро Агафья встала здоровой. Соседи, видя их беду, скинулись всем миром — и купили новую корову. А Настя с Никитой вскоре поженились. И больше Лихо в ту деревню ни ногой. Знала: где лад да согласие — там ей не место.

Пустили в дом Лихо ч.1 Ветер задувал в щели, выл в трубе, но в избе было тепло. Из распахнутой печи вырывался оранжевый свет, плясал на бревенчатых стенах. В нос ударял горьковатый дух берёзовых дров, к которому примешивались остатки щей и свежий каравайный дух. Настя расплела длинную косу, собираясь залезть на полати, как вдруг в дверь загрохотали — настойчиво, глухо. — Кого это нелёгкая принесла в час полуночный? — проворчала из горницы мать, Агафья. — Поди взгляни, дочка. Настя накинула на плечи шерстяной платок и шагнула в холодные сени. Едва отодвинула засов, как на пороге возникла женщина — сгорбленная, опирающаяся на корявую клюку. Серый плащ с капюшоном промок до нитки, вода текла по складкам ручьями, собираясь у ног в лужу. — Вам чего, бабушка? — тихо спросила Настя. — Пусти переночевать, милая. Выгнали меня из угла. Не к кому больше идти. Внутри у девушки ёкнуло. Как же так — старую женщину, да в такую непогодь, на улицу? Жалость пересилила страх. Настя впустила гостью. В избе Агафья уже зажгла лучину. Увидела вошедших, поклонилась: — Проходи, матушка. Садись к столу, отведай хлеба-соли. Старуха скинула промокший плащ. И обе хозяйки попятились. На лице, изрезанном глубокими морщинами, сиял всего один глаз. Глазницы на месте второго не было — только натянутая кожа да кривая ухмылка. — Не пугайтесь, — прошамкала гостья, заметив их испуг. — Такой уродилась. Такой и век доживаю. Агафья первой опомнилась, устыдившись своей реакции. Настя отвела взгляд. Они решили больше не показывать, что гостья чем-то отличается от других. Накормили, напоили, постелили на печи. Ночь Настя провела на лавке, уступив старухе лучшее место. Утром Агафья сварила кашу. Сели завтракать втроём. Хозяйка осторожно спросила: — Кто же тебя, родимая, в ночь глухую в дождь выставил? — Добрые люди, — ответила старуха, жуя. — Что ж это за люди такие — добрые? — усмехнулась Настя. — В соседнем селе живут. Жила я у них две зимы и два лета. А нынче осенью уйти пришлось. — Сама ушла или выгнали? — переспросила Агафья. Гостья сделала вид, что не расслышала. Доела кашу, вытерла рот рукавом. Женщины переглянулись — холодок пробежал по спинам. — Как же величать тебя, мать? — спросила Агафья. Старуха обернулась. Единственный глаз блеснул. — Лихо. Лихо Одноглазое меня кличут. Агафья перекрестилась. Настя прижала ладонь ко рту. Вот кого пустили на печь, вот кому уступила место. Решили угождать гостье во всём — лишь бы не тронула. Но беда не заставила себя ждать. Через два дня захворала корова Зорька. Легла набок, глаза закатила, дышит тяжело. К полудню издохла. Агафья с Настей проплакали полночи — кормилица ушла, и теперь зиму без молока, без творога, без шерсти. Новую скотину не на что купить. Лихо же в это время сладко посапывала на печи. Ещё через день свалилась Агафья. Слегла в жару, мечется в бреду, бледная как полотно. Настя позвала местного лекаря Фёдора. Тот осмотрел, развёл руками: — Дело лихое. Микстуру оставлю, жар собьёт. А больше ничем не помогу. Настя поила мать отварами, укутывала, но та не ела, не пила, только стонала. А Лихо сидела у печи, глядела в упор одним глазом и причитала тонким голосом: — Ой, беда-беда. Лихо лихучее. Пропадёт хозяюшка, останется доченька сиротой. #сказка_для_взрослых #деревенские_истории #мистика Продолжение ⬇️

Как Пушкин проиграл рукопись, а потом отыграл её обратно В 1829 году Александр Сергеевич Пушкин оказался в сложной ситуации. Проиграл в карты крупную сумму — несколько тысяч рублей. Денег на расплату не было, но выпутываться надо было срочно. И он предложил кредиторам... рукопись. Не какую-нибудь черновик, а одну из глав «Евгения Онегина». Собственноручно написанную, с помарками, правками и рисунками на полях. Кредитор согласился. Но Пушкин не успокоился. Сел играть снова. Фортуна на этот раз повернулась к нему лицом. Он отыграл рукопись, заплатил долг и даже остался в плюсе. Глава вернулась к автору. А через несколько лет была опубликована — с теми самыми помарками и рисунками, которые едва не ушли с чужой колоды. Мораль: играть в карты на деньги плохо. Но если уж играешь — делай это как Пушкин.

Гостинцы для Лешего. Мистика тайги ч.4 На нижней ветке сосны сидела вчерашняя белка — рыжая, с пепельным хвостом. Держала в зубах кедровую шишку и цокала, будто благодарила. — Ну что, в путь? — сказал Сергей. — А то мама заждалась. — Пап, а чтобы не потеряться, нужно гостинцы оставить и одежду вывернуть, — напомнила Марина. — И спасибо сказать, — добавил Андрей, уже стаскивая с себя куртку. Они собрали остатки печенья, положили на поленницу яблоко, горсть сахара. Вывернули куртки, ватник, шапки — подкладкой наружу. Сергей оглядел поляну, поклонился на четыре стороны, сказал негромко: — Спасибо тебе, Хозяин лесной, за тепло и ночлег. Не серчай, что редко ходим. Проведи нас обратно. Лес молчал. Только снег скрипел под валенками, да дятел отбивал свою дробь где-то в глубине. Они пошли назад. По тому же проходу через боярышник, по знакомой тропе. Следы, что оставили вчера, никуда не делись — даже ветки, которые ломал Сергей, торчали из сугробов. — Пап, а кто же тогда гостинцы взял? — спросил Андрей, когда машина уже показалась из-за поворота. Сергей посмотрел на лес, на высокие сосны. — Не знаю, сын. Может, ветер унёс. Может, белка. А может... — он не договорил. Они вышли на дорогу. Машина стояла на том же месте. Снег вокруг неё — чистый, ничьих следов, кроме их собственных. Сергей открыл дверцу, усадил детей, сам сел за руль. Повернул ключ — двигатель завёлся с полоборота. И только тогда Андрей спросил: — Пап, а куда глыба делась? Которая дорогу перегородила. Сергей огляделся — дорога была пуста. Ни камня, ни валуна, ни даже маленькой коряги. Только снег, колея да лес по сторонам. — Странно, — сказал он тихо. Потом покачал головой. — А может, и не было её. Может, морок. Леший напугал нас для острастки. — А если бы мы не пошли? — спросила Марина с заднего сиденья. Сергей помолчал секунду, потом усмехнулся. — Тогда бы, наверное, и не увидели избушку. — То есть он нас проверял? — Андрей выглянул в окно, на лес. — Кто ж его знает. Может, проверял. Может, приглашал. — Давайте договоримся, — сказала Марина. — Это место — наша тайна. Никому не расскажем. А то приедут, избу сломают, Лешего потревожат. — Давайте, — Андрей протянул мизинец. Сергей усмехнулся, тоже протянул мизинец. Три пальца скрестились. С верхней ветки старой сосны, прямо над ними, упал снежный ком — мягкий, рассыпчатый, точно чья-то огромная ладонь накрыла их руки сверху. — Соглашается, — шепнул Сергей. — Садитесь. Машина тронулась, выбралась на трассу. Сергей глянул в зеркало — лес стоял стеной, ни просвета. — Всё, — сказал он. — Уехали. А на опушке, у самого края леса, который они только миновали, стоял кто-то большой и косматый. Смотрел вслед машине жёлтыми глазами. Смотрел до самого поворота. Потом повернулся и шагнул в чащу — бесшумно, как тень. И снег под его ногами не скрипнул. Дорогие читатели! Эта история родилась не на пустом месте. Сибирская тайга хранит много тайн — одни списывают их на выдумки, другие сталкиваются лицом к лицу. А вы верите в Лешего? Или в то, что у каждого леса свой хранитель? Делитесь мнением в комментариях — я все читаю. Не забудьте поставить лайк, если рассказ понравился. А чтобы не пропустить новые публикации — подписывайтесь на канал «Колесница судеб».

Гостинцы для Лешего. Мистика тайги ч.3 — Мне двенадцать было. Дед с отцом построили эту избу, привели нас с братом Сашей — ему тогда десять стукнуло. Октябрь, как сегодня. Ушли на болото — за глухарями, за клюквой. Обещали к вечеру вернуться. Он замолчал, глядя на пламя в печи. — Но не пришли. Мы остались вдвоём. Днём костёр жгли, прыгали через него, волками выли. А ночью... — Ночью сосна рядом с домом сломалась. Ветер поднялся — стены гудели. А под утро стихло, слышу — кто-то по крыше ходит. Выглянул в окно, а на поленнице ворон сидит. Огромный, глаза жёлтые, в упор на меня смотрит. И вдруг как закаркает, как крыльями захлопает. Я дверь открыл — прогнать хотел. А он не улетает. Сидит, голову набок склонил. Мы с Сашей вышли. Ворон прыг за поленницу. Мы за ним — а там старик. Борода — как мох, глаза — жёлтые, как у того ворона. Смотрит так, что я окаменел. — И что? — Марина забыла про чай. — Мы его в избу звать. Он на скамью под окном сел. Печенье из рук берёт, подносит к бороде — и печенье исчезает. Мы за добавкой — а его нет. И той сухой сосны, что рядом стояла, тоже нет. На её месте — ровная земля, примятая трава. Андрей прижался к отцу. Марина смотрела в окно, где луна заливала поляну. — А дед с отцом потом рассказывали: потерялись на болоте. Ходили-ходили, а всё на одно место возвращались. Тогда дед одежду вывернул наизнанку, поклонился на четыре стороны, сказал: «Спасибо тебе, Дух лесной, за ягоду и отдых, помоги к детям вернуться». И дорога нашлась. — Не верю я в сказки, — зевнула Марина, но голос дрогнул. — Давайте спать. А вы дров подбросьте и дверь покрепче закройте. Сергей подложил поленья в печь, поправил фитиль керосиновой лампы. Дети забрались на полати, укрылись тулупом. — Спите, я сейчас всё проверю и лягу, — сказал он. Подошёл к окну, отодвинул газету, выглянул во двор. Луна висела над самыми соснами, заливала поляну белым холодным светом. Поленница, стол, скамейки — всё как днём, только резче, острее. Никого. Тишина. Он задвинул засов на двери, закрыл окно и прилёг на широкую лавку у стола — устал так, что кости ломило. Прислонился спиной к тёплой печной стенке, прикрыл глаза. Сквозь дрёму он видел луну сквозь верхнюю часть окна, не закрытую газетой. А внизу, за газетной заслонкой, что-то шевелилось. Послышалось лёгкое поскрипывание — будто кто-то присел на скамейку под самым окном. Он хотел приподняться, отодвинуть газету, вглядеться — но тело не слушалось. Веки налились тяжестью. «Только не спать, там же кто-то...» — мелькнуло в голове. И провалился. Разбудил его гомон детей. Котелок на печи кипел, выплёскивался на раскалённые кирпичи, шипел и плевался паром. Марина с Андреем бегали вокруг, не зная, как схватить его, чтобы не обжечься. — Папа проснулся! — закричал Андрей. — А мы уже всё сами! Сергей потянулся. На душе было легко. Он поднялся, взял варежку, отставил котелок, выглянул в окно. Солнце только коснулось верхних веток, снег искрился так, что глаза резало. Он накинул ватник, шагнул на крыльцо, зачерпнул пригоршню снега — растёр лицо. Свежесть обожгла, разбудила окончательно. — Как хорошо-то! — крикнул он в лес. И лес ответил — где-то далеко стукнул дятел, цокнула белка. Дети выскочили следом, начали кидаться снежками. Марина попала Андрею в шапку, тот замахнулся, поскользнулся и шлёпнулся в сугроб. Хохот стоял такой, что с сосны посыпался снег. Сергей отошёл к поленнице и замер. Угощения не было. Ни яблок, ни моркови, ни конфет. Снег лежал ровный, нетронутый — ни следа, ни примятой ветки. Пусто. — Пап, ты чего? — подбежала Марина. — Да так, — он улыбнулся, пряча холодок в спине. — Смотрите, кто к нам пришёл. Продолжение ⬇️

Гостинцы для Лешего. Мистика тайги ч.2 Дети склонились над тонкими чёрточками. Андрей нашёл другую дорожку — две параллельные полоски с точками по бокам. — Белка, — объяснил отец. — Задними лапами отталкивается, на передние приземляется. — А этот? — мальчик показал на широкий ромб с округлыми углами. — От моих валенок. Я вчера здесь был, дрова колол, печку чинил. — Медведь не придёт? — спросила Марина уже без смеха. — Если тихо пойдём, не разбудим. — А Леший? — не унимался Андрей. — Наш физик говорил, Лешего из дерева делают, — фыркнула сестра. — Сказки всё. — А в Лох-Несском озере дракон живёт! — возразил брат. — Он сам рассказывал! — Хватит! — Сергей поднял руку. — Скоро сами всё увидите. Если повезёт. Изба выросла перед ними через двадцать минут — неожиданно, будто шагнула из другого мира. Стены из круглых брёвен, наличники с резными петухами, крыльцо под снежной шапкой. Рядом — стол и две скамьи, третья, широкая, под окном. Пока Марина выкладывала припасы, Сергей растапливал печь. Андрей с лопатой отгребал снег от двери и вдруг закричал: — Белка! Рыжая, ещё не сменившая летнюю шкурку на серую, сидела на нижней ветке сосны, распушив хвост. Сергей вытащил из кармана кедровую шишку, положил на поленницу. — Это тебе. Но белка не успела спуститься. С верхних веток слетела кедровка, расшумелась, схватила гостинец и улетела. — Воровка! — обиженно крикнул Андрей. — Есть ещё, — отец достал две шишки, протянул детям. Белка дождалась, метнулась к дровам, цокнула, схватила кедровый плод и исчезла в заснеженных ветках. В избе стало тепло. Дети сняли куртки, отец — ватник. Марина заварила чай из смородинового и брусничного листа. Андрей набил снегом котелок для каши и поставил его на печь. Сергей разложил на столе печенье, конфеты, сахар. — Андрей, сходи за дровами. Там, у крыльца, я вчера наколол. Мальчик глянул в окно — в лесу уже серело, луна только начинала подсвечивать верхушки сосен. Накинул отцовский ватник, шагнул во двор. Вернулся через минуту — красный, дыхание рваное, в руках пара поленьев. — Пап, а там… два глаза горят. Из-за сосны. Большущие! Сергей вышел с фонариком, обошёл поленницу, заглянул под ветки. — Никого, — вернувшись, пожал плечами. — Какого цвета? — Зелёные. — Не филин. Филин жёлтыми светит. — Отец задумчиво поскрёб подбородок. — Ладно, утром посмотрим. А сейчас давайте гостинцы вынесем. — Ты нарочно нас пугаешь! — Марина налила чай дрожащей рукой. — Через пять минут выйдете — сами увидите. Он достал из рюкзака яблоки, морковь, грушу, добавил конфет, батончиков. Вышел во двор. Дети приникли к окну, смотрели, как отец складывает угощение на дровнице, как замирает, прислушиваясь. Вдруг в стекло ударил снежок, второй. — Ветер! — крикнул из темноты Сергей. — Не бойтесь. Когда он вернулся, дети вцепились в него мёртвой хваткой. — Там кто-то в окно заглядывал, — прошептала Марина. Отец закрыл окно газетой. Сел к столу, налил чаю. Каша гречневая пахла маслом и детством. — Расскажи, как ты Лешего видел, — попросил Андрей. Сергей отставил кружку. Продолжение ⬇️

Гостинцы для Лешего. Мистика тайги ч. 1 Сергей вылез из машины и замер. Прямо перед капотом, перегородив просёлок, лежала глыба — ростом с человека, в пятнах лишайника, будто её вытолкнула из промёрзшей земли сама зима. Он оглянулся. Вот след от шин — он подъезжал сюда вчера, специально свернул в лес с трассы, чтобы проверить дорогу. Вот отпечатки его ботинок на снегу. Даже ветки, которые он ломал, чтобы отметить поворот, торчали из сугроба, припорошенные, но узнаваемые. Но камня здесь вчера не было. — Пап, ты перепутал дорогу? — Марина захлопнула дверцу, дыхание облачками таяло на морозе. — Смотри, — Сергей перешагнул кювет, пальцем показал на цепочку следов. — Вот мои. Вот от машины. Всё правильно. А глыбы… не было. Сын подошёл к валуну, тронул пальцем замшелую корку, отдёрнул руку. — Холодная. Настоящая. — В том и дело, — Сергей потёр затылок. В голове зашумело. Вспомнилось: дед, уже на смертном одре, шептал: «С Лешим не шути. Забудешь про него — сам напомнит. И не с пустыми руками приходи». А он три года не приходил. Отмахивался. И вот — камень поперёк дороги. — Может, домой? — спросил Сергей, уже зная ответ. — Ты обещал показать дедову избушку! — Марина надула губы. — Лешего показать! Ты сам рассказывал, какой он… — Страшный, — закончил Андрей и побледнел. Сергей вздохнул, шагнул к ели, начал обламывать нижние лапы. — Тогда делайте, как скажу. Марина, обложи ветками пояс, обвяжи верёвкой. И ты, Андрей, тоже. — Зачем? — Запахи прятать. Леший не любит, когда человек за версту разит. — Отец приложил палец к губам. — И тихо. Заведёт в глушь — до весны не выберемся.. Андрей дрожащими руками приладил еловую юбку. Сестра уже возилась с верёвкой, поглядывала на отца. — Ты его правда видел? — Мне двенадцать было. — Сергей прищурился на солнце, пробивавшееся сквозь кроны. — Он разным бывает. То старик с клюкой покажется, то пень с человеческим лицом, а то и вовсе великаном обернётся — ветки ломает, как спички. Каким захочет, таким и явится. — А вдруг он сейчас… — Андрей не договорил, глотнул колючего воздуха. — Трус! — Марина растопырила пальцы перед братом. — Я всем расскажу! — Не боюсь я ничего. Просто… холодно. — Минус пять, — отец бросил взгляд на смарт-часы с термометром. — Сибирь, октябрь. Бывает и холоднее. Он достал из багажника рюкзак и пошёл вперёд, протаптывая дорожку. Снег лежал на высокой траве и кустах брусничника — глубиною с ладонь, не больше. Тропинка, знакомая с детства, терялась в зарослях рябины, шиповника и малины. Дальше стеной встал густой боярышник — колючий, выше человеческого роста, непролазный. Но Сергей знал одну старую лазейку, оставшуюся ещё от деда. Он протиснулся туда, пригнулся, перешагнул через гнилой корень. Дети за ним — торопливо, наступая на пятки. Ветки хлестали по курткам, колючки царапали рукава, снег с них сыпался на шапки, из-под ног летели мелкие сучки. — Настоящая пещера! — прошептал Андрей. — Терпите, скоро выберемся, — отозвался отец. Через минуту они вышли на поляну, залитую светом. Сосновый бор встретил их сухим теплом. Солнце дробилось в снежинках, пахло смолой и морозной свежестью. Андрей рухнул на пенёк, прикрытый пышной подушкой, и провалился — пенёк оказался маленькой сосной. Марина захохотала, и где-то вверху зацокала белка. — Отдохнули? — Сергей достал фотоаппарат, щёлкнул раскрасневшиеся лица детей. — Дальше тяжелее будет. Высокая прошлогодняя трава и сухие стебли брусничника цеплялись за валенки, дыхание сбивалось. Марина села на пенёк, сняла шапку — от волос повалил пар. — Ещё пару раз через такие кусты продеремся — и будем в избе, — пообещал отец. — Здесь кто-то проходил, — Андрей ткнул пальцем в цепочку следов. — Снег с ветки упал, — ответил Сергей, скользнув взглядом по странным отпечаткам. — А вот это — мышь пробежала. Продолжение ⬇️

Жемчужная роскошь Константина Маковского Двести-триста лет назад Россия входила в тройку крупнейших мировых экспортёров речного жемчуга. Так что жемчужное убранство русских кокошников на полотнах Маковского — не выдумка. Северные реки были полны пресноводных жемчужниц — моллюсков, которые жили в тесной связи с лососевыми рыбами. Где был лосось, там рождался и жемчуг. С середины XIX века жемчужный промысел в России пошёл на спад. Климат менялся, реки мелели, лосось уходил, а вслед за ним исчезали и жемчужницы. Русский речной жемчуг, которым когда-то украшали кокошники и царские наряды, остался только на картинах и в музейных витринах.

Глашка ч.3 Валентина Ивановна сорвалась с крыльца, сбежала по ступенькам, подбежала к внучке, упала на колени рядом с Андреем. Схватила Анечку за холодные пальцы, погладила по голове. — Анечка, ты только не бойся. Всё кончилось. Девочка смотрела на неё, но не видела. Скорая приехала быстро. Врач посветила фонариком, проверила пульс. — Переломов нет, ушибы и царапины. Но немота от испуга. Речевой центр заблокирован. Может пройти через час, может через день. Если к вечеру не заговорит — к неврологу. Андрей закрыл лицо ладонями. Валентина Ивановна встала и пошла к подъезду. — Ты куда? — крикнул Владимир Петрович. — Я сейчас. Дома она достала из шкафа клетчатый платок, заглянула под батарею. Глашка лежал там, свернувшись калачиком на старом половичке. Батарея была холодная — отопление ещё не дали, но кот привык к этому месту. Она взяла его, завернула в платок — так, чтобы торчала только усатая морда с двумя жёлтыми глазами. Один смотрел ясно, другой был мутноватый, с зеленоватой каёмкой от мази. — Пошли. Дело есть. Кот не вырывался. Она вышла во двор. Анечка сидела на стуле. Вокруг толпились соседи. Девушка, спасшая внучку, уже не плакала, но всё ещё дрожала. Валентина Ивановна опустилась перед девочкой на корточки, развернула платок. — Посмотри, кого я принесла. Глашка моргнул, посмотрел на Анечку — одним ясным глазом, другим мутноватым. Потом медленно протянул лапу и коснулся её руки, коготки спрятал. Анечка опустила взгляд. Выдохнула. — Бабушка, — сказала она тоненьким голосом, — а у котика… бобо? Валентина Ивановна села прямо на асфальт. Взяла внучку за руку. — Да, Анечка, бобо. Но он хороший. Он тебя ждал. — Почему он на меня смотрит? — Потому что ты ему нравишься. Анечка взяла котёнка, прижала к щеке. Глашка замер на секунду, а потом заурчал — громко, раскатисто. — Папа! — закричала девочка отцу. — Папа, смотри, кот! У него глазик болит, но он хороший! Андрей стоял у машины, кусая губы. Владимир Петрович подошёл к жене, помог подняться. — А ты говорила — пылесос хвостатый. — Я не говорила. Это ты говорил. — Врёшь, — ответил дед и полез в карман за платком. Девушка, которая вытащила Анечку, поставила кружку на скамейку. — Мне пора. — Постойте, — Валентина Ивановна взяла её за руку. — Как вас зовут? — Лиза. — Лиза, — бабушка посмотрела ей в глаза, — вы ангел. — Нет, — девушка покраснела. — Я просто… ну не могла же я. Она же маленькая. — Ангелы именно так и говорят, — заметил Владимир Петрович. — «Не могла же я». Лиза ушла, почти убежала. Валентина Ивановна запомнила номер её квартиры — она живёт в соседнем доме, напротив. На всякий случай. Анечка уснула на диване, прижимая к себе Глашку. Кот тоже спал, свернувшись калачиком у неё под боком. Андрей допил чай, поставил кружку. — Мам, я поеду. Завтра выходной, заберу Анечку к обеду. Жалко будить. Валентина Ивановна кивнула. Андрей поцеловал её, нагнулся над дочкой, поправил одеяло и вышел. — Ты смотри, не гони, — сказал ему вслед Владимир Петрович. Дверь хлопнула, мотор завёлся, машина отъехала. Валентина Ивановна вышла на балкон. Внизу горели фонари, кто-то гулял с собакой, из открытого окна доносилась музыка. Она подумала: пошла за огурцами — нашла котёнка в картонной коробке. Котёнок выжил, хотя никто не верил. Приехала внучка — и дорога, по которой никто не ездит, вдруг стала опасной. Девушка в наушниках успела в последний миг. Анечка онемела от страха — и заговорила, увидев больного котёнка, которого назвала «бобо». Она вернулась в комнату. Глашка уже перебрался с дивана к Владимиру Петровичу в кресло, свернулся у него на коленях. Дед сидел смирно, боялся пошевелиться. Валентина Ивановна посмотрела на них и ничего не сказала. И так всё ясно. Если эта история вам понравилась — ставьте лайк. Автору будет приятно, а алгоритм MAXа, говорят, такие реакции любит.

Глашка ч.2 Владимир Петрович ещё несколько дней ходил мрачный, демонстративно садился подальше от коробки, где спал котёнок, фыркал, когда тот пил молоко из блюдца. А потом в субботу вечером, когда он смотрел футбол, Глашка выбрался из своего убежища, запрыгнул на спинку кресла и замер. Следил за мячом здоровым глазом. Когда «Спартак» забил, кот издал странный горловой звук — то ли мурлыкнул, то ли одобрил. — Ты что, тоже за наших? — хмыкнул Владимир Петрович. Глашка спрыгнул ему на колени, потоптался мягкими лапами. Дед крякнул, но скидывать не стал. — Ладно, — буркнул. — Живи пока. С этого дня кот спал исключительно на Володиной подушке. Глаз Глашке лечили каплями — врач сказала, повезло, мог и потерять. Валентина Ивановна ставила будильник на каждые четыре часа, даже ночью вставала. Через неделю глаз стал чистым, хотя и мутноватым. Кот смотрел им на людей спокойно и внимательно, будто понимал что-то, чего они сами про себя не знали. В субботу приехал сын Андрей. Он работал в компьютерном сервисе, возился с техникой, появлялся редко. На этот раз обещал привезти починенный системный блок — старый компьютер Владимира Петровича гудел так, что печатать было невозможно. Андрей припарковал серебристый универсал у подъезда, вышел, хлопнул дверцей, открыл багажник. Системный блок был не тяжёлый, но неудобный — Андрей перехватил его поудобнее и крикнул отцу: — Пап, дверь придержи, я сам. Владимир Петрович спустился с крыльца, придержал подъездную дверь. Валентина Ивановна стояла на верхней ступеньке, вытирала руки о фартук — она лепила вареники с вишней. Из машины выскочила Анечка. Пятилетняя, в розовом платье, с двумя косичками, перетянутыми белыми резинками. Она сразу побежала к бабушке, но на полпути вспомнила про клумбу. — Я сейчас! — крикнула она и свернула к цветам. Георгины за месяц разрослись, стали выше Анечки. Бархатцы стояли плотной оранжевой стеной. Девочка уже представляла, как нагнётся и понюхает. Дорога перед домом была узкая, внутридворовая. Машины здесь ездили редко — детская площадка, бабушки на скамейке. Никто не подумал крикнуть: «Стой, погоди!». Анечка добежала до середины асфальта. До клумбы оставалось пять шагов. Тут из-за угла вылетел электросамокат. Парень в неоново-зелёной толстовке нёсся так, будто опаздывал на пожар. Капюшон съехал на глаза, ветер трепал завязки. Он увидел розовое платье слишком поздно. Руль дёрнулся в сторону, самокат повело. Парень выставил ногу, пытаясь затормозить подошвой, — но асфальт зашипел, а скорость не упала. Валентина Ивановна закричала. Не своим голосом. Андрей, услышав крик, обернулся от подъезда, увидел дочь посреди дороги и летящую на неё зелёную тень. Он бросил системный блок на траву и рванул, но сразу понял — не успевает. И в этот момент сбоку, с тротуара, шагнула девушка. Она шла себе спокойно, в джинсах, с пакетом из аптеки, в наушниках. Потом подняла глаза — то ли тень мелькнула, то ли звук привлёк внимание. Увидела девочку. Увидела самокат. Не думая, выбросила руки вперёд. Она схватила Анечку за плечо, рванула на себя, вбок, на газон. Рывок получился неловким, сильным. Они обе упали в траву — девушка на спину, девочка на неё. Самокат пронёсся в каком-то сантиметре. Парень на секунду обернулся, увидел их на газоне и погнал дальше. Даже не затормозил. Андрей добежал, упал на колени, трясущимися руками схватил дочь. — Анечка! Анечка, ты цела? Говори! Девочка смотрела вверх широко раскрытыми глазами. Дышала часто-часто. Губы дрожали, но звука не было. — Дочка, ну скажи хоть слово! Анечка открыла рот и закрыла. Ни звука. Девушка, которая её спасла, села в траве. У неё тряслись руки, из пакета вывалились бинты и зелёнка. Она вдруг заплакала — негромко, всхлипывая, утирая слёзы тыльной стороной ладони. — У неё шок, — сказала она сквозь слёзы. — Сильный. Вызывайте скорую. Продолжение ⬇️