Усатый нянь ч.1
Гавр не помнил тот холод. Вернее, помнил смутно, как помнят дурной сон: шуршащая теснота целлофана, слепые тычки братьев и сестёр, и этот ужасный запах мокрой земли, который вдруг ударил в нос, когда он прорвал проклятую плёнку когтями.
Тогда у него ещё не было имени. Он орал, разевая беззубый рот, орал на весь тёмный двор, пока чьи-то руки не подхватили его, дрожащего комочком грязи и шерсти.
Та женщина, Наталья, пахла незнакомым, но руки у неё оказались горячими. Она прижала его к груди, и Гавр услышал, как часто бьётся её сердце. Наверное, от страха. Или от жалости. Он тогда не разбирал.
Позже понял: повезло. Люди попались шумные, пахнущие вкусной едой. По вечерам в доме звенели рюмки, лилась песня, и жирный кусок обязательно падал под стол.
Гавр научился крутиться под ногами ровно в тот момент, когда друзья хозяев начинали хмелеть и ронять еду. Гостинцы стали его страстью, гости — кормушкой.
А потом город кончился. Наталья с Виктором собрали вещи, посадили Гавра в переноску и увезли туда, где пахло не асфальтом, а грядками и укропом.
Поначалу Гавр дичился простора. Слишком много неба, слишком много земли. Но быстро вошёл во вкус. Каждый куст требовал пометки, каждая калитка — инспекции. А ещё здесь была рыба.
Он мог часами сидеть на скользких досках мостков, гипнотизируя зеленоватую воду. Там, в глубине, сонно шевелили плавниками караси. Гавр терпеливо ждал, когда чешуйчатый бок поднимется к самой поверхности, и тогда — удар! Коготь вонзался в скользкую плоть.
Виктор сначала ругался: «Опять, шельмец, мою рыбу таскает!». Но ругался беззлобно. А Наталья даже гордилась: кот не диванный, настоящий добытчик.
Осенью во дворе появилась она. Тощая, пузатая, с мутными от голода глазами. Гавр привёл её сам. Не то чтобы руководствовался разумом — просто какой-то древний зов толкал в бок: веди, охраняй.
Кошка поселилась на чердаке. Гавр таскал ей карасей, пока она не родила. Потом котята запищали, и Наталья всплеснула руками: «Господи, куда их!».
Котят разобрали. А через месяц Гавр привёл другую. Ту, что с белым пятном на горле. Виктор стоял на крыльце, дымил и смотрел, как Гавр вылизывает чужого, пахнущего молоком котёнка.
Котёнок был полосатый, на Гавра ни капли не похожий. Но Гавр тёр ему мордочку языком, жмурился от нежности и мурлыкал так, что вибрировали доски.
— Гавр, — сказал Виктор. — Ты у нас, выходит, усатый нянь.
Гавр не обернулся. Он был занят. Он был счастлив.
Кошки во дворе появлялись, словно их приносило ветром. Рыжая, что отогревалась под верандой три дня и пропала. Серая, с перебитой лапой — ту Наталья отвезла к ветеринару. Потом ещё одна, дурочка, которая залезла в подпол и орала сутки, пока Виктор не разобрал половицу.
Гавр принимал всех. Он не гнал чужих, не дрался за миску, не шипел на беременных. Если замечал округлившийся живот — начинал таскать рыбу.
Караси валялись на крыльце, под кустами смородины, однажды — в резиновом сапоге Виктора, за что Гавр получил веником. Не больно, так, для порядка.
— Гавр, ты бы разобрался, кто из них твоя законная, а кто так, постоялица, — вздыхала Наталья, пристраивая очередной выводок по знакомым. — А то развёл тут ясли-сад.
Но Гавр не разбирался. Для него все кошки были кошки. Все котята — котята.
Мир делился просто: свои — те, кто спит на этой территории и ест из этой миски. Остальные — либо враги, либо еда. Или будущие едоки, которые пока маленькие и требуют вылизывания.
Продолжение ⬇️
