Карамельки ч.3
Когда врачи сказали, что нужно подавать на Томку в суд, Наталья рухнула на колени.
Прямо в больничном коридоре. Перед зятем, перед его матерью, перед медсестрами.
— Не надо! — кричала она. — Умоляю! Она же моя дочь! Простите! Забудьте! Вычеркните! Только не пишите заявление!
Лёшка смотрел на эту женщину, которая два месяца назад клялась, что не знает, где Томка.
— Встаньте, — сказал тихо. — Не позорьтесь.
Они не подали заявление.
Не потому, что простили. Сил не было. Идти по инстанциям, доказывать, таскать Катеньку на экспертизы — на это не было сил. Лёшка махнул рукой: бог ей судья.
Наталья ушла, пятясь и кланяясь.
Катенька пошла в первый класс.
Нарядная, в белом фартуке, с гладиолусами в половину роста. Лёшка — подтянутый, счастливый. Рядом — бабушка, дед. Семья. Солнце. Музыка.
И вдруг:
— Катенька! Доченька!
Томка. Постаревшая, осунувшаяся. Стоит у школьной ограды, тянет руки:
— Я твоя мама! После уроков заберу, пойдем в кафе!
Катенька перевела взгляд с женщины на отца. Прижалась к нему:
— Я ее боюсь. Не хочу.
Томку прогнали. Молча взяли ребенка за руки и ушли. На прощание Катенька обернулась. Посмотрела на ту, что родила, — будто впервые увидела.
Бабушка выдохнула:
— Не приведи господь вспомнит. Исчезни. Спрячься. Навсегда.
Томка не исчезла. Прислала СМС:
«Развода не дам. Не позволю тебе быть счастливым. Если женишься — украду дочь».
Лёшка прочитал, стер и пошел к Катеньке — проверять уроки.
Когда Катенька закончила третий класс, Лёшка женился. На Марине Геннадьевне — учительнице Катеньки, которую та обожала.
Томка объявлялась еще пару раз. Приезжала к матери (Наталья тогда еще была жива), в школу не заходила, подарков не привозила.
Только однажды встретила Катеньку во дворе, сунула кулек карамелек — дешевых, в мятой обертке.
— На. От мамы.
Катенька взяла. Сказала «спасибо» — воспитание. Принесла домой и положила в письменный стол.
Конфеты пролежали там два года. Их нашли случайно, когда Катенька уже в пятый класс перешла. Они лежали в ящике, слипшиеся, засахарившиеся, превратившиеся в один большой карамельный ком. Как гербарий.
— Почему не съела? — спросила мачеха.
— Не знаю. Забыла, наверное.
Катенька взяла кулек, посмотрела на него и выбросила в мусорное ведро.
В школе на Восьмое марта детям давали учить стихи про мам. Катенька всегда просила стихи про бабушку. Учителя кивали — историю знали все. Но сама Катенька про мать никогда не спрашивала. Ни разу.
Катенька выросла. Школу окончила с золотой медалью, университет — с красным дипломом. Стала красивой, умной, доброй — ни капли не похожей на ту, что подарила ей жизнь.
И однажды, уже взрослой, спросила:
— Пап, расскажи про нее. Всю правду.
Лёшка рассказывал три часа. Не жалел ни ее, ни себя. Катенька слушала молча. И только один раз закрыла лицо руками — когда услышала про ночные крики «не надо, больно».
— Я помню, — сказала она тихо. — Не головой. Вот здесь. — Она прижала руку к груди. — Я всегда это помнила.
Томка до сих пор жива где-то. Старая, больная, одинокая. Иногда пишет Катеньке в соцсетях. Катенька не отвечает.
Как-то Лёшка спросил:
— Простила?
Катенька долго молчала. А потом сказала:
— Понимаешь, пап... Есть вещи, которые нельзя простить. Можно только забыть. Но я не могу забыть.
Как думаете, можно ли простить мать, которая едва не лишила тебя жизни в детстве?
