Карамельки ч.2
Томка стояла на пороге со своей матерью Натальей. Та умоляла, заламывая руки:
— Дайте ей шанс! Она же мать! Пусть видится с дочкой! Хотя бы во дворе, хотя бы час!
Лёшка смотрел на женщину, которую когда-то любил до потери пульса. Она почти не изменилась — такая же красивая, ухоженная, чужая. Только глаза... бегающие, пустые. Как у кошки, которая задумала что-то недоброе.
— Только у нас дома, — сказал он. — И только в моем присутствии.
Томка кивала, улыбалась, сюсюкала с Катенькой. Девочка дичилась, пряталась за папину ногу, но через пару дней привыкла.
Начала брать конфеты из рук «тети», соглашалась гулять во дворе.
Ровно через два дня после первого разрешения на прогулку Лёшка получил СМС:
«Забираю дочь. Не ищи».
Телефон отключился.
Наталья разводила руками: не знаю, понятия не имею, она мне ничего не говорит. Но глаза прятала. Лёшка понял: знает. Все знает. Просто покрывает.
Два месяца поисков. Два месяца ада. Милиция отмахивалась — сами разбирайтесь, несовершеннолетняя при матери, чего паникуете. Лёшка поседел.
А потом звонок в дверь. На пороге — Наталья, вся в слезах, трясется, губы синие:
— Катенька в больнице! Быстрее!
Пятьсот километров промчали за шесть часов. В машине молчали — только смотрели вперед, будто взглядом можно было приблизить больницу.
Хозяйка квартиры, где Томка снимала жилье, вышла на лестничную клетку на шум. Женщина лет пятидесяти, лицо вытянулось от пережитого ужаса, увидела Наталью, узнала.
— Я бы раньше сообщила, да адреса вашего не знала. Томка не говорила. — Она комкала в руках платок. — Слушайте. Всё расскажу. Как на духу.
Они слушали. С каждым словом лица каменели.
Томка сняла квартиру восемь месяцев назад. Сначала к ней приходил мужчина — представительный, явно не простой. Дорогая одежда, уверенные манеры. Потом перестал. омка начала уходить по ночам, возвращалась под утро — шаталась, гремела ключами, иногда не одна.
Потом уехала на неделю. Вернулась с девочкой.
— Радовалась так, — вспоминала соседка. — Говорит: «Теперь все наладится. Буду получать пособие как мать-одиночка». Только не дали пособие — она ж замужем официально. Рассердилась очень.
Интерес к дочери пропал на третий день. Томка продолжала уходить по ночам. Девочка оставалась одна. В чужой квартире.
— Я слышала, как она плачет. — Соседка сглотнула. — Я ж прямо под ней живу, этажом ниже. Каждый шаг слышно. Кричала ночами: «Пить! Кушать! Мама!» А мамы нет. Я участковому звонила. Он приходил, беседовал. Неделю Томка сидела дома. А потом девочка перестала плакать по ночам.
— Перестала? — переспросил Лёшка.
— Перестала. Тишина была. А утром Томка в дверь колотит: «Скорую вызывайте! Скорую!»
Врач, пожилая женщина с усталыми глазами, рассказала потом, уже в больнице:
— Мать просила полицию не вызывать. Сказала: «Я давала ей пиво, чтоб спала. Соседи жаловались». А когда спросили, почему ребенок без сознания, призналась: снотворное добавила. Таблетки. Название не помнит. Обещала съездить домой, привезти упаковку.
Не привезла.
Три дня Лёшка с матерью не отходили от больничной палаты. Дед ночевал в машине у входа — в палату не пускали, а уезжать отказывался.
Катенька очнулась на четвертый день. Открыла глаза, посмотрела на отца, на бабушку:
— Молочка хочу...
Она не помнила, что случилось. Не помнила маму, темноту, таблетки, боль. Мозг ребенка стер все, что могло бы превратить жизнь в ад.
Но тело помнило.
Ночью Катенька закричала. Так, что стекла задрожали.
— Не надо! Больно! Не хочу! — билась в кроватке, царапала воздух, от кого-то отбивалась.
Лёшка держал ее, бабушка гладила по голове, шептала: «Тихо, тихо, мы рядом...»
Утром Катенька ничего не помнила. Смотрела на отца: «Папа, а почему ты грустный?» И улыбалась.
Так продолжалось долго.
Каждую ночь. Врачи говорили: посттравматический синдром. Ждите. Пройдет. Любите ее.
Продолжение ⬇️
