Публикации канала «Колесница судеб. Рассказы и истории»

К грустным принцессам принцы не приезжают ч.2 Через неделю Соня приехала с огромным цветным пакетом. — Ты чего навезла? — бабушка вытерла руки о фартук. — Одежду. Для той девчонки. Коршуновой. — Пустое, — бабушка махнула рукой. — Пустое дело. Сколько им люди вещей отдавали — и где они? — А я всё равно отдам. Тут красивые платья. Пусть порадуется. Галька явилась на следующий день. Снова грохнула калиткой, снова протянула мятую миску: — Хлеба хоть отрежьте. Жракать охота. — Слушай, Галя, — Соня присела на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Может, зайдёшь? Я тебя искупаю, платье красивое наденем. — Не-е, — Галька попятилась. — Мамка не велит к чужим во двор заходить. — А дома вода есть? — Есть. — Мыло? — Мыла нету. Соня сбегала в дом, принесла кусок банного мыла, душистого, ещё в обёртке, и большой цветной пакет. — Намыливай хорошо руки, ноги, шею. Три, чтоб вся грязь отстала. А потом наряжайся. Тут платья, кофточки, туфли. Всё твоё. Галька прижала пакет к себе, вдохнула запах — пахло чем-то далёким, нездешним, городским. — Спасибо, принцесса! — выдохнула она и поволокла пакет по земле, потому что сил нести не было. — Может, помочь? — крикнула Соня вдогонку. — Не-е! Я сама! — Галька обернулась на бегу. — Ты настоящая принцесса! Самая настоящая! — Дайте картохи или лука, — Галька протянула миску. — Жракать охота. Соня смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё обрывается. Та же грязная рожица, тот же серый ёжик, то же изношенное платье. Ничего не изменилось. — Галька! А платья? Я ж тебе нарядов привезла! — Нетуть их. — Как это нету? — Мамка забрала. — Галька говорила спокойно, будто о погоде. — Сказала, не царица я, чтоб в таких хаживать. Забрала и снесла. — Куда снесла? — На водку поменяла. Папка с мамкой несколько дней на болоте пили, даже рыбы нам не приносили. У Сони защипало в носу, закололо под веками. Она присела перед девчонкой, погладила по взъерошенным волосам — жёстким, как у воробья. — Скажи, Галя… ты любишь их? Родителей своих? Галька подняла глаза. Серые, чистые, бездонные. И в них — ни тени сомнения. — Люблю. Знаешь, какой у нас папка хороший? Он, когда не пьяный, такие сказки рассказывает! Про принцесс, про принцев, про драконов. Лучше всех рассказывает. Никто так не умеет. — Сказки? — переспросила Соня. — Ага. Сказки. Галька переступила с ноги на ногу, покосилась на калитку. — Ладно, я побежала. Жракать охота. А ты не грусти, принцесса! Она уже взялась за щеколду, но обернулась: — К грустным принцессам принцы не приезжают. Это папка говорил. Он всё про принцесс знает. Калитка грохнула. Соня осталась одна в пахнущем ландышами мае, и ветер трепал занавески, и где-то далеко, за садами, за огородами, за двадцатью сотками бурьяна, пьяный папка ловил пескарей и рассказывал сказки про принцесс. Друзья, спасибо что вы со мной! Ставьте реакции, подписывайтесь - это помогает развитию канала и показывает, что я пишу не зря.

К грустным принцессам принцы не приезжают ч. 1 Май врывался в распахнутые окна — терпкий, дурманящий, с пьянящим запахом садовых ландышей. Соня кружилась перед зеркалом в небесно-голубом шёлковом платье, и тонкие занавеси взлетали от сквозняка, словно хотели унести её за собой, в эту зелёную кутерьму за окном. — Бабушка! — голос звенел, как стеклянный шарик. — Может, укоротить? — Куда ж короче? — бабушкина голова высунулась из кухни, вся в мучной пыли. — Ты у нас и так — загляденье. Красавица! Соня то распускала волосы — тяжёлой русой волной по плечам, то снова собирала в узел, примеряла брошки, повязывала шарфики. И тихонько напевала: «А на Заречной улице весна…» Калитка взвизгнула и грохнула так, будто по ней ударили чем-то тяжёлым — раз, потом ещё. — Хозяева! Соня вздрогнула, замерла с брошкой в руке. — О, господи, — бабушка вытерла руки о фартук, и лицо у неё сделалось усталым, будто она уже знала, кто там, ещё до того, как открыть. — Коршуновская опять. Пойди открой, Сонь. Скажи — пусть подождёт, я вынесу. На пороге стояло существо — босое, чумазое, в платье, которое когда-то было синим, а теперь казалось цвета придорожной пыли. Волосы торчали серым ёжиком, коленки в цыпках, а глаза — большущие, серые, смотрели на Соню не мигая. Рот приоткрылся, и девчонка застыла, будто увидела видение. — Эй, — Соня помахала рукой перед её лицом. — Ты кто? Девчонка моргнула. — Я Галька. А ты… ты кто? — Соня. — А-а, — выдохнула девчонка с облегчением. — Я знаю. Ты внучка из города. — Можно и так сказать, — усмехнулась Соня. — Тебе бабушку? — Ага. — Посиди на лавке, сейчас выйдет. Соня уже взялась за калитку, чтобы захлопнуть, но Галька вдруг подскочила и вцепилась в щеколду: — Постой! Постой! Не уходи! — Чего тебе? — Можно, я на тебя ещё посмотрю? — глаза у девчонки сделались совсем круглые, восторженные. — Я живую принцессу никогда не видела. Ты настоящая принцесса. И волосы твои — как у принцессы, и платье… Соня засмеялась: — Ну ты скажешь тоже… — Нет! — Галька мотнула головой так, что ёжик затрясся. — Ты самая настоящая. Когда платье надоест, подаришь мне? Из-за спины Сони высунулась бабушка: — Чего тебе, Галька? Девчонка мгновенно преобразилась: восторг погас, глаза потускнели, стали взрослыми и усталыми. Она протянула мятую алюминиевую миску: — Мне б помидор солёных… или капустки… А там что есть, то и дайте. Жракать охота. — Кто это? — спросила Соня, когда за Галькой закрылась калитка. — Коршуновых дочка. У них таких пятеро. — А родители где? — На рыбалке, — бабушка усмехнулась невесело. — На какой рыбалке? — На болоте. С утра бутылочку — и айда пескарей ловить. Наловят — детям уху варят. Сад у них — пять соток, огород — двадцать, всё бурьяном заросло, а они пескарей ловят. — А дети? — А дети по соседям бегают. Еду просят. — В школу хоть ходят? — В сентябре начинают, а там бросают. Кому за ними смотреть? — Так почему детей не заберут? В приют? Бабушка долго молчала, перебирая сухую фасоль в миске. Фасоль стучала по дну, как мелкие камешки. — А ты думаешь, Соня, в приюте им лучше будет? Тут уж какие ни есть — мать с отцом. Бывают у них… просветления. Где поругают, где пожалеют. Иногда ведь и жалеют. #рассказы #истории #отношения #про_людей #отцы_и_дети Продолжение ⬇️

Моя подруга Ира свою свекровь на дух не переносит. Впрочем, та всегда отвечала ей полной взаимностью. С чего вдруг такая нелюбовь? А с того, что для ее обожаемого сыночка была уготована роль принца, которую должна была разделить с ним какая-нибудь принцесса. Только подыскать её не успели, как тут появилась Ирка. Сам Стасик на принца, надо сказать, не тянул: субтильный, вечно небритый, смахивал на мелкого жулика. С института его выперли, и это при том, что там отчисляли только в исключительных случаях, особенно если за учёбу исправно платили. Работы нормальной у него отродясь не было, перебивался случайными заработками. Но к Ирке предъявляли требования повышенные. А она: внешность самая рядовая, трудится на заводе, блата никакого. Короче, в их элитный круг не вписалась. Свекровь не скандалила, но всем своим видом транслировала: «Ты моему сыну не ровня». А как-то раз соседкам пожаловалась: — Молодая, а уже в очках. Это ж надо! У нас в роду все с орлиным зрением, а тут такое «сокровище»… Соседки, понятное дело, в тот же вечер донесли Ирке. Та аж дар речи потеряла от возмущения! Со временем она научилась давать сдачи на эти мелкие укусы. И с каждым днём их война становилась всё жарче. Спустя несколько лет Ира ушла от Стасика — он совсем обленился и перестал даже пытаться искать работу. Бесконечные причитания его мамы о том, что они с отцом вынуждены давать сыну на карманные расходы и сигареты, Ире осточертели. Стасика она не видела с тех пор — к ребёнку он не приезжал, изредка видясь с ним у бабушки с дедушкой. Но от свекрови Ира так и не освободилась. Хоть жили они и не вместе, но работали на одном заводе. Ирка моя — в плановом отделе, а её бывшая свекровь — мастером в цеху. Война продолжилась с новой силой. Они не упускали случая ужалить друг друга. Столкнутся в коридоре — обменяются любезностями. Придут тётки из цеха по делам — передадут Ирке очередную гадость, которую свекровь про неё сказала. Ира в долгу не оставалась, выдавала характеристики покрепче. Свекрови тут же доносили ответ — та начинала поливать Ирку ещё злее. Подруга приходила ко мне и выла: достала её эта неугомонная бабка. — Так промолчи хоть раз, не реагируй! — уговариваю я. — Ни за что! Пусть не думает, что я сдалась! Я это уже проходила, когда мы только познакомились! И тут свекровь надумала уходить на пенсию. Вредность у неё, видать, была с молодости, в крови. Заявила на работе: хватит, посажу на даче кабачки, заживу для себя! А Ирка вдруг притихла, загрустила… Говорит мне: «Знаешь, а я ведь к ней привыкла. С родной матерью столько не общаюсь, сколько с ней. Как же я теперь без моей свекрухи-то… Вот такая история. Казалось бы, развелись и разбежались, ан нет — бывает и так, что отношения становится чем-то большим, чем просто неприязнь. Мои публикации выходят не только в Max, но и на Дзене: 📖 Колесница судеб — авторские рассказы 🦉 Мир дикой природы. Записки Филина — заметки и наблюдения о природе Подписывайтесь, чтобы ничего не пропустить. Будем на связи! #рассказы #отношения #свекровь #невестка #родня

— Ох, Гриша, — ворчал дед, почесывая затылок. — Октябрь на дворе, а у нас тыквы до сих пор на грядках дозревают. Завтра надо засучить рукава и взяться за них. Огород у деда знатный. С колхозным полем, конечно, не сравнить, но для своих нужд — загляденье. Весь урожай уже по погребам и банкам, только тыквы-красавицы дожидаются своей очереди. Разлеглись на земле: пузатые, золотистые, словно маленькие солнышки. А добираться до них — через весь огород да под горку. Дед берет садовую тележку. Гриша удивленно присвистывает: — Ничего себе аппарат! С одним колесом, как цирковой велосипед. Ни разу такого чуда не видел. — А ну, запрыгивай, — хитро прищуривается дед. — С ветерком прокачу! Гриша довольно плюхается в тачку. Дед, покряхтывая для вида, везет его под гору. Славно катиться вниз по тропинке! Тачка весело подпрыгивает на корнях и мелких камешках, тарахтит на все лады. — Держись крепче, Григорий! — кричит дед. — А то вылетишь в канаву, будешь потом тыквой на грядке расти! Дед ловко грузит тыквы в тачку. Гриша пытается поднять одну, но она словно в землю вросла. — Ты это, — советует дед, — силой не бери. Тыкву хитростью брать надо. Круглая она, кати ее по земле, как колобка. Главное — к тележке подкатить. Гриша выбирает самую огромную, ярко-рыжую тыкву. Налегает на нее плечом, толкает изо всех сил, а она — ни с места. Стоит себе, как вкопанная, и хоть бы хны. — Григорий! — дед для строгости хмурит брови. — Куда на великана позарился? Бери, что помельче да полегче. Набрали полный воз. Гриша смотрит на груду тыкв, потом на свое место в тачке: — А я теперь где поеду? Дед хмыкает: — Ишь ты, шустрый какой! Хочешь, чтоб я тебя вместе с урожаем в гору волок? Нет, брат, давай-ка налегай на ручку, помогай деду. Вместе мы — сила. В гору тачка идет туго, со скрипом. — Чуток осталось, Гриня, — подбадривает дед, — еще чуть-чуть, родимый, и будем на месте. В сарае дед выкладывает тыквы на свежую солому. — Удались тыквы в этом году на славу! Передохнем маленько и за следующей партией сходим. Гриша, недолго думая, кубарем закатывается в пустую тачку: — Давай, дед! — звонко командует он. — Погнали за добавкой! — Уф-ф, — утирает пот дед, обводя взглядом гору оранжевых бочков в сарае. — Намаялся я. — И я намаялся! — поддакивает Гриша, вытирая перепачканные руки о штаны. — И чего мы с ними теперь делать-то будем, с такой прорвой? Дед довольно подмигивает: — Чего-чего... А всё что хочешь! Тыква, Гришутка, она — кладезь Витаминов в ней — целая аптека. Хочешь, завтра с медом да грецкими орешками в духовке запечём? А хочешь — кашу тыквенную на молоке сварим, пальчики оближешь. — Кашу давай! — не раздумывая, выбирает Гриша. — Кашу — святое дело, — кивает дед. — Тогда выбирай, Григорий, самую румяную и красивую тыковку. Этот рассказ я писала для своего сына Гриши. Он, конечно, детский, но все равно решила разместить его здесь, чтобы не затерялся в черновиках. Мы часто записываем рецепты, но редко записываем моменты. А ведь именно из таких моментов — и складывается настоящее детство. #рассказы #дача #огород #про_детей

Эх, посидеть бы в такой компании

- Мадам! Вчера я слышал как вы пели... - О! Я просто убивала время... - Вы выбрали страшное оружие, мадам 😁

Не держи зла на мать ч.3 В городе он ушел в работу с головой. Семён Кузьмич дал смен, не спросил ни о чем — то ли понял, то ли не до того было. Но ладонь, которой Володя ударил брата, горела, будто к ней раскаленное приложили. Он смотрел на нее, не видя ничего вокруг, и думал: как же так вышло? На Сережку, на мелкого, на которого никогда и голоса не повышал... — Что смурной такой? — Семён Кузьмич подошел, присел на ящик рядом. Володя мотнул головой. И вдруг, сам не зная зачем, выложил все. Про отца, которого не успел похоронить. Про мать, которая и полугода не выдержала. Про соседа, что сидит теперь на отцовском стуле и пьет из отцовской кружки. И про Сережку, который этого соседа папой назвал. А он его за это — по лицу. Семён Кузьмич слушал молча, не перебивал. А когда Володя замолчал, выдохнул, закурил и сказал: — А я ведь с Ленкой своей сошелся, когда у нее и года после похорон не прошло. Лёнька мой меня сразу папой назвал. Я и не просил. Сам. Ну и что? Ребенку отец нужен живой. Не карточка на стене. Карточка в кино не сводит, на рыбалку не возьмет, машину водить не научит. Перед глазами у Володи промелькнуло... Отец учит гвозди забивать и дует на ушибленный палец — мол, потерпи, сейчас пройдет. Отец ведет за руку по мокрой траве к озеру, удочки через плечо, и тихо говорит: «Не шуми, щука услышит». Отец на охоте руку на плечо кладет, когда лось уходит, и ничего не говорит — и так понятно. У него, у Володьки, всё это было. И у Петьки — было. Петьке вон уже восемь, он и на рыбалку с отцом ходил, и по дому помогал, и про Урал этот слышал, ждал, когда поедут. А Сережка? Сережке всего пять. Он только и помнит: как отец на плечах катал, как в магазин за конфетами водил. Крохи. Обрывки. А теперь у него появился другой папа. Живой. Который рядом. Который лодку обещает. И Володя за это по лицу его ударил. Ладонь горела, будто не брата, а самого себя со всего маху. — Я… не знал, — прохрипел он. — Не держи зла на мать, — Семён Кузьмич положил руку ему на плечо. — И учись. Она же инженера из тебя сделать мечтала. — Так отчислили меня… — Восстановишься. Сходи в деканат, не боги горшки обжигают. Три дня Володя ходил сам не свой. Стыд жег изнутри. Думал о братьях. О Петьке и Сережке. Они сейчас маленькие, вырастут — на них никто смотреть не будет, кроме матери. Ни отца у них нет, ни старшего брата рядом, который пример покажет. А он чем пример показывает? Тем, что из института вылетел и ящики таскает? Ну уж нет. Секретарша в институте узнала его, улыбнулась. Сказала, что восстановиться можно, приказ на отчисление пока не подписан. — Учиться-то надумал? — Надумал, — выдохнул он. На крыльце института столкнулся с однокурсницей Дашей. — Ой, Володь, привет! А ты что здесь делаешь? — Решил восстанавливаться, — сказал. Даша вспыхнула, засмущалась, глаза отвела: — А я в библиотеку ходила... Слушай, мы тут в кино собрались. Хочешь со мной? То есть с нами... — поправилась и покраснела еще гуще. И только тут он разглядел, какие у нее глаза — ясные, теплые, с золотинкой. И смотрит Даша прямо. И ждет. — Ну... я могу, — сказал он, и на душе вдруг стало легко и просторно, будто ветер продул все закоулки, где ком этот колючий сидел. — Тогда пошли? — улыбнулась она. — Погоди! Я только. Маме позвоню... Ему надо было услышать мамин голос. Сказать, что все путем. Что восстанавливается. Что, может, и правда выйдет из него «инженер», как она всю жизнь мечтала. #рассказы #про_людей #почитать #истории

Не держи зла на мать ч.2 Мать вспыхнула маковым цветом, затеребила фартук. И тут из коридора высыпали братишки — Петька, Сережка. Они повисли на Володе гирляндой, горланя, спотыкаясь об огурцы. А дядя Коля уже по-хозяйски собирал их с пола. — Пойду покурю, — крякнул он, выходя. Мать, разогнав мальчишек, выдохнула виновато: — Ты пойми, Володь. Я одна в деревне не вытяну. С двумя пацанами. А Колька помогает… Он молчал, смотрел в окно. Знал, чем сделать ей больно. И сделал. — Меня из института выгнали. Мать сначала не поверила, а как дошло — заголосила, заметалась по кухне, запричитала. А он крикнул, что учиться больше не будет, будет работать, и хватит его пилить. Братья в коридоре заревели с перепугу, и Володя, не выдержав этого бабьего визга и детского рева, выскочил на крыльцо. Сжал кулаки — сейчас соседу влепит, будет знать, как на отцово место садиться. А дядя Коля сидел на ступеньке и даже не курил. Крутил сигарету в толстых пальцах и смотрел, как по рукаву его голубой рубашки ползет божья коровка. Маленькая, красная, в черную крапинку. Драться расхотелось. Володя пнул подвернувшуюся обувь, сунул руки в карманы и побрел в огород. К трактору, который стоял на том самом месте, где всегда был отцовский мотоцикл. Он хотел уехать сразу, но пожалел братьев — они так ему обрадовались. Остался, лег на свою кровать, разглядывал трещины на потолке и думал: «А ты бы что сказал, батя?» Наутро, маясь без дела, Володя пошел разбирать удочки. Подбежал Сережка, самый мелкий, затараторил, захлебываясь словами: — А я тозе на лыбалку! Только сапоги нужны новые. В сталых дыла, это Шалик прогрыз. А там вода, глубокая! Утонуть можно. Я не хочу утонуть. Я выласту и стану моляком. И буду всегда ходить в сапогах! Володя фыркнул невольно: — Какой из тебя моряк? Сережка насупился, топнул босой ногой: — Холоший моляк! У меня безкозылка есть! И умчался. А через минуту вернулся — в бескозырке, сдвинутой набекрень, и смотрит гордо. — Где взял? — спросил Володя, еще не чуя беды. — Папа купил! — выпалил мелкий, сияя. У Володи сердце споткнулось и ухнуло куда-то вниз. — А еще лодку купим! — тараторил Сережка, не замечая, как изменилось лицо брата. — Папа обещал! И поедем лыбачить! — Когда? — спросил Володя тихо, почти шепотом. — Вчела! Или завтла... Па-ап! — заорал Сережка, поворачиваясь к огороду, где урчал трактор. — Пап, когда лодку купишь? — Ты кого папой назвал? — рявкнул Володя, хватая брата за плечо. Сережка захлопал глазами, не понимая, в чем виноват. И Володя, не думая, не соображая, отвесил ему оплеуху. Сережка замер, глаза вмиг наполнились слезами, нижняя губа оттопырилась, задрожала. Володя смотрел на свою руку — будто чужая. Потом развернулся, зашел в дом, покидал вещи в сумку. Матери сказал коротко: уезжаю. И вышел, не обернувшись. Продолжение 🔽

Не держи зла на мать ч. 1 Зима в тот год стояла суровая. Морозы прихватили землю так, что даже кладбищенские вороны не каркали, а сидели на крестах нахохлившись, похожие на комки сажи. Володя приезжал сюда каждый день на каникулах, натягивал поверх куртки отцовский тулуп — тяжелый, пахнущий овчиной и махоркой — и просто стоял у холмика. Руки в карманы, взгляд в снег. Пар изо рта. Он не держал зла на мать. Ну, почти. Она не позвонила, когда отец в последний раз сел в свое кресло и не встал. Побоялась сорвать ему сессию, хотела, чтоб «человеком» стал. Будто диплом инженера мог защитить от той глухой тоски, что сейчас ворочалась в груди ледяным комом. В те дни, на кладбище, он вспоминал отца. Всплывало разное — память не выбирала, подкидывала всё подряд, крупными кусками и мелочью. Вот он, девятилетний, стоит у стены и смотрит, как отец снимает с гвоздя ремень. А в груди колотится, и во рту горчит от дурацкой «Примы», которую они с Саньком курили на соседском сеновале, чудом не спалив его к чертям собачьим. И ремень тогда был делом житейским, правильным — Володька и не обижался. А вот лес, раннее утро, туман над поляной, и сохатый стоит по колено в молоке — красивый, огромный, с глазами влажными. И он, Володька, вскидывает ружье, целится, а пальцы не слушаются, и спустить курок нет сил. Лось уходит, ломая кусты, а Володька ждет: сейчас отец скажет свое коронное «Слабак!» — коротко, как плюнет. Но отец молчит. Только подходит сзади, кладет ладонь на плечо — тяжелую, горячую, и стоит так, глядя вслед ушедшему зверю. А еще вспоминалось другое — светлое, домашнее. Как сидели вечером на крыльце, и отец мечтал вслух: вот новую баню сладим, вот съездим на Урал, когда мелкие подрастут, вот внуков дождемся. Тут он особенно смешно картавил, представляя, как усадит их на колени и раскроет книжку: «Буду читать им... Незнайку, мать его, или кого там будут голопузым читать?». И так это живо виделось: отец в очках, на носу съехавших, внучонок у него на коленях тычет пальцем в картинку... Ничего этого не будет. Ни бани, ни Урала. Ни внуков на коленях. Только холмик под снегом, тулуп на плечах — тяжелый, овчиной пахнущий, отцовский — и ветер, злой, февральский, выдувающий из груди последнее тепло. Вернувшись в город, он первым делом кинулся искать работу. Мать там сейчас одна с двумя пацанами, Петьке восемь, Сережке пять — им и одеться надо, и обуться, и в школу собрать, а какие с фермы деньги. Решил твердо: буду отправлять, сколько выйдет, хоть понемногу, но каждый месяц. Нашел место на складе, разнорабочим. Платили нормально, и с учебой почти не пересекалось: ночные смены, утром — в институт. Две недели держался, потом организм дал сбой. Тело еще кое-как тащило, а мозг отключился сам. Сначала прогуливал лекции, которые считал неважными, потом те, что поважнее, а там и вовсе забил. На складе было проще. Там всё ясно: ящики, поддоны, погрузки-разгрузки. И парни подобрались хорошие, веселые. Особенно начальник, Семён Кузьмич, отец одного из грузчиков. Он с сыном, с Лёнькой, как с другом разговаривал, подначивал, по плечу хлопал. Володя, глядя на них, каждый раз отворачивался к стене — в горле такой ком вставал, колючий, хоть глотай. Летнюю сессию он завалил. Когда пришло время экзаменов, даже не пошел — какой смысл, если ничего не учил? Просто взял на работе отпуск и поехал в деревню. Денег матери подкинуть, братьев проведать, а заодно и повиниться. По-честному, как отец учил. Но у калитки он застыл. Забор, зимой лежавший на боку, стоял ровно, пах свежей краской. А в огороде стоял чужой трактор. Мать, увидев его в дверях, ахнула и выронила фартук с огурцами. Зеленые пупырыши покатились по половицам, а Володя, не обнимая ее, уже смотрел мимо. Из кухни вышел сосед, дядя Коля, расплылся в улыбке: — Ба, какие люди! Пацаны, гляньте, кто к нам приехал! «К нам», — отметил Володя. Руку не пожал. Только спросил жестко у матери: — Что он здесь делает? #рассказы #отношения #отцы_и_дети #проза #почитать Продолжение ⬇️

Самый страшный ч.2 Утром они увидели его во дворе. Впервые он шел не с бутылкой, а с хозяйственной сумкой, из которой торчал пакет молока и выглядывали пакетики с собачьим кормом. А через три недели щенки уже бежали за ним по двору, окрепшие и подросшие. Дядя Вася теперь выпивал гораздо реже — с такой мелюзгой надо было гулять, кормить по часам, выводить. Утро начиналось не с похмелья, а с возни и молока. Соседи привыкли видеть его с двумя весёлыми комочками на поводках, и хмурое лицо понемногу разглаживалось, теряло свою вечную озлобленность. Весной он забрал своих питомцев на стройку, которую охранял. Щенки вымахали в двух рослых, серьезных псов. Мало кто решался сунуться на объект, где несли караул лохматые сторожа. В то лето пацаны поняли одну горькую истину. В красивой женщине, похожей на киноактрису, и в симпатичном улыбчивом парне, и в важном директоре могут жить ледяные, равнодушные люди. А в груди у небритого, пропахшего перегаром сторожа, которого все боялись, бьется огромное, живое и доброе сердце. Только почему-то, чтобы оно оттаяло, ему нужны были два слепых щенка из картонной коробки.

Самый страшный ч.1 В детстве мир делится на своих и чужих, на места, куда можно, и запретные зоны. Двор — целая вселенная, а подвалы со стройками — ее темные, манящие уголки. Пацаны исследуют их, пока матери или бабки не разгонят по домам. В то лето Санька с Андрюхой, соседи и лучшие друзья, наткнулись на картонную коробку. Из нее доносилось тонкое попискивание, внутри что-то шевелилось. — Не трогай, там крысы! — Санька отшатнулся. — Струсил? — Андрюха хмыкнул и полез через груду досок. В коробке, тыкаясь друг в друга розовыми носами, ползали два щенка. Крошечные, слепые еще комочки — пищали, требовали тепла и молока. Пацаны схватили коробку и, чувствуя себя героями-спасателями, побежали домой. Но дома ждала суровая проза. Слезы, уговоры, даже объявленная Санькой «голодовка» — ничто не тронуло родителей. В их трехкомнатной хрущевке и без того хватало живности: кошка Лапа, хомяк Фомка и четверо «двуногих». У Андрея ситуация оказалась еще сложнее — бабушка, прикованная к постели, наотрез отказалась от соседства с собакой. Родители сжалились только в одном: дали молока и отправили обходить соседей. — Пошли к тете Томе из десятой, — предложил Санька. — Она вон какая! Всегда нарядная, мужики к ней с цветами ходят. Ей одной скучно, а с собачкой веселей. Они поднялись этажом выше, робко позвонили. Дверь открыла красивая, как с картинки, тетя Тома. Но стоило Саньке протянуть пищащий комочек, ее лицо исказилось. — Уберите немедленно эту гадость! — заверещала она так, что пацаны отшатнулись. В следующей квартире толстый дядька, важный, в велюровом халате, даже слушать не стал: — Несите на живодерню, пока заразу в дом не натаскали! — рявкнул и захлопнул дверь. Молодой парень, симпатичный, с открытой улыбкой, посоветовал коротко: «Утопите, чего мучаетесь». К вечеру они обошли почти все квартиры в пяти подъездах. Отказ следовал за отказом. Оставалась лишь одна дверь, к которой они ни за что не сунулись бы, если б не крайняя безысходность. Там жил дядя Вася. Гроза всего их детства. Пацаны не помнили его трезвым. Василий работал сторожем и, возвращаясь с ночной смены, выходил во двор, обводил всех тяжелым, мутным взглядом, откупоривал бутылку и пил из горлышка. Стоило детям зашуметь под окнами, он высовывался и начинал орать, суля такие кары, от которых кровь стыла. Самым безобидным обещанием было «завязать всех узлом». Они стояли у его двери, чувствуя, как колотится сердце. Андрюха подтолкнул Саньку вперед. Тот поднял руку, постучал. Дверь отворилась. На пороге стоял он — лохматый, с помятым лицом, в несвежей майке, из-под которой лезла волосатая грудь. Пахло перегаром и кислой капустой. — Чего надо? — буркнул он, и Санька чуть не выронил коробку. — Вот... — только и смог выдавить мальчишка, протягивая щенков. Дядя Вася нахмурился, почесал грудь, потом взял коробку своими ручищами и, к ужасу пацанов, вытащил обоих щенков. Они зажмурились, ожидая, что сейчас он запустит ими в стену. Но щенки вместо визга вдруг разом принялись облизывать его колючую щеку, тыкаться носами в ухо, скулить от радости. И тогда случилось то, чего они никак не ждали. Лицо дяди Васи разгладилось, глаза перестали быть злыми, и он улыбнулся. В первый раз на памяти обоих. — Добро, — сказал он и, прижимая щенков к груди, скрылся в глубине квартиры. #рассказы #хвостики #про_людей Продолжение ⬇️

– Женщины, они как книги… – сказал мне как-то седой букинист. – Бывает, взглянешь на одну – обложка такая, что дух захватывает, а взять в руки страшно. Другую откроешь, вчитаешься – и спешишь закрыть, словно обжегся. Третью, едва осилив треть, пытаешься начать заново, потому что начало уже стерлось из памяти. Четвертую за вечер проглатываешь – и наутро и не вспомнишь, о чем там речь. А пятую перечитываешь снова и снова, смакуя каждую букву, каждую запятую, многоточие… Положишь на полку, отойдешь – все равно к ней тянет. А потом, в одночасье, смотришь – а её уже нет, кто-то бессовестно стянул, пока ты отвернулся. #короткиерассказы #юмор #заметки #изжизни #женщины

Невидимая нить ч.2 Знахарка Изба Агафьи утопала в мальвах. А бабка оказалась вовсе не сказочной каргой с крючковатым носом и зловещим взглядом, а женщиной с глазами цвета спелой тёмной сливы — твёрдыми, непрозрачными, будто отполированными годами и тайнами. Она молча кивнула на широкую лавку: — Клади. А сами — во дворе подождите. Дверь в горницу захлопнулась с глухим стуком, отрезав их от происходящего внутри. Они сидели на завалинке под нещадным июльским солнцем. Лучи прожигали кожу, а время тянулось, как тягучая смола. Каждая минута казалась вечностью. Через полчаса Агафья вышла. — Молоденькая. Жить будет. Но на волю — нельзя. Бегать не сможет. Бабка помолчала, пристально глядя на Майю. Девочка замерла, словно боясь нарушить хрупкий баланс между жизнью и смертью. — Связь. Нить меж ними. — Знахарка указала на Майю, — Порвёте — не выживет ни та, ни другая. Забирайте. Это её зверь отныне. Прошёл год Лиса, прозванная Рыжухой, освоилась в доме. Ей поставили все прививки, положенные домашним питомцам. Она подволакивала задние лапки, но боль в её янтарных глазах рассеялась, уступив место любопытству и живой внимательности. Рыжуха ела из Майиной руки, спала в ногах у её кровати, подставляла бока для расчёсывания. Они разговаривали — по‑своему, на языке, понятном лишь им двоим. Девочка — словами, лиса — тихим поскуливанием и касанием холодного носа. Однажды семью пригласили в гости. Коттедж друзей стоял на краю леса, будто собирался сделать шаг в чащу. Его стены, облицованные светлым камнем, контрастировали с тёмной зеленью деревьев, создавая ощущение пограничья между цивилизацией и дикой природой. Пока взрослые возились с мангалом, трое — Майя, Рыжуха и хозяйский пёс — носились по участку, превращая лужайку в арену для весёлых погонь. Внезапно раздался жуткий детский крик — и тут же оборвался, оставив после себя звенящую пустоту. Сергей выронил шампур. Надя опрокинула стул. Они бежали, спотыкаясь о корни, мир сузился до ударов сердца в висках: «Только бы нет, только бы нет, нет…» На поляне у колодца лежала их дочь. А над ней, выгнувшись тугой дрожащей дугой, стояла Рыжуха. Шерсть поднялась дыбом, из пасти капала алая пена. Её глаза, обычно тёплые и янтарные, теперь горели дикой, необузданной яростью. Хозяин коттеджа уже занёс толстую палку над рыжей спиной, готовый нанести удар. — Не трогай! — голос Майи был хриплым, но резким, как удар хлыста. Она приподнялась на локтях. — Она меня… она… И тут взрослые увидели: в нескольких сантиметрах от детской руки извивалась последней судорогой чёрная, толстая лента с откушенной головой. Гадюка. Рыжуха, услышав голос Майи, обмякла. Спотыкаясь, подошла, уткнулась мордой в колени девочки и застыла, вся дрожа мелкой дрожью. Её тело ещё содрогалось от пережитого напряжения, но в глазах уже читалось облегчение. Пикник, конечно, был испорчен. Гости поспешили уехать, оставив после себя лишь следы на траве и тяжёлый осадок в сердцах. Но главное — Майя осталась жива. На обратном пути в машине Майя спала на заднем сиденье. Её пальцы бессознательно вцепились в шерсть, будто держались за невидимую, но нерушимую нить — ту самую, о которой говорила Агафья. Рыжуха, не открывая глаз, почмокивала во сне. Сергей ловил в зеркале заднего вида этот кадр: две головы, детская и лисья, доверчиво прижатые друг к другу. И понимал: нить, о которой говорила Агафья, существует. Даже если её нельзя увидеть. Если дочитали рассказ, поставьте какую-нибудь реакцию - так я вижу, что вы со мной

Невидимая нить ч. 1 То лето пахло малиной — сладким, густым ароматом, который будто разливался в воздухе, окутывая всё вокруг. Каждую субботу, едва солнце золотило кончики крыш, белый ВАЗ‑2104 вырывался из петли асфальта, словно стремился поскорее вырваться из городских улиц. За рулём — Сергей, глава семейства, сосредоточенный, с лёгкой улыбкой на губах. Рядом — Надя, в лёгком сарафане, который трепетал от малейшего дуновения ветра. А сзади, у окна, — семилетняя Майя. Для неё лето измерялось расстоянием от дома до дачи, где лес подступал прямо к забору, обещая тайны и приключения. В ту субботу они выехали на рассвете. Роса ещё лежала на траве серебряной россыпью, переливаясь в первых лучах солнца. Накануне прошёл тёплый, грибной дождь — и теперь в планах у семьи была не только дача. Дорога шла через лес, а в багажнике мирно постукивали пустые лукошки. Они мечтали обогнать местных грибников, успеть набрать маслят и подберёзовиков, а если повезёт — то и благородных боровиков. Дорога петляя, вела их вглубь соснового царства. Колёса бесшумно тонули в рыжем песке, создавая мягкий, убаюкивающий ритм. Воздух наполнялся смолистым запахом хвои и свежестью после дождя. И вдруг — резкий звук тормозов. Сергей нажал на педаль, и мотор захлебнулся, оборвав идиллию. — Папа? — голосок Майи повис в воздухе, тонкий и тревожный. Сергей распахнул дверь, вышел из машины. Не говоря ни слова, он пошёл назад по дороге. Надя и Майя, переглянувшись, тут же последовали за ним. Лиса на дороге На обочине, в пыльной траве, полыхало рыжее пятно — словно клочок закатного солнца, забытый на земле. Лисица. Её огромный пушистый хвост распластался, будто опалённый невидимым огнём. Бока вздымались прерывисто, с хриплым свистом. Рядом темнел след шин — чёткий, безжалостный. Кто‑то сбил её, оттащил с дороги в пыль и скрылся, бросив на произвол судьбы. — Она живая! — вскрикнула Майя. Детские слёзы, требовательные и безудержные, хлынули потоком. Девочка билась в руках отца, цеплялась за его рубашку, повторяя одно слово: «Спаси!» Голос звенел, как натянутая струна, готовая вот‑вот лопнуть. Сергей замер. В его глазах металась борьба — между холодным рассудком и пронзительной жалостью. Он переводил взгляд с дочери на израненное животное, словно взвешивал на невидимых весах Наконец, глубоко вздохнув, решительно направился к багажнику. Достал старое покрывало. Расстелил его на земле. Затем бережно поднял лису — она не сопротивлялась, лишь тяжело дышала, будто каждое движение отнимало последние крохи сил. Завернул в ткань, превратив в рыжий свёрток, и устроил его в багажнике универсала — там, где раньше лежали пустые лукошки для грибов. В деревенской ветлечебнице пахло йодом и спиртом — резким, почти удушающим запахом. Ветеринар, хмурый мужчина с усталыми глазами, лишь развёл руками: — Позвоночник. Лапы. Не моя это работа. Майя всхлипывала, Надя её утешала, Сергей сжимал кулаки, не зная, что делать. И тут из полутьмы коридора вышла седая медсестра. Она приблизилась, внимательно оглядела лису, потом перевела взгляд на девочку и негромко сказала: — На выселках… в двух километрах от поворота в деревню, живёт бабка Агафья. Знахарка она. Зверей… понимает. #рассказы #мистика #истории #читать продолжение ⬇️

Поздравляю наших воинов с Днём защитника Отечества! Этот рассказ — о тех, кто каждый день готов рисковать собой ради других. — Что-то он долго… — Артемьев впился взглядом в часы, стрелки будто застыли. Капитан-лейтенант Лисовцев, для своих — Лис, уже тянулся к аквалангу, не в силах сидеть на месте. — Товарищ капитан второго ранга, разрешите мне? Чувствую — беда. Может, случилось что? — Отставить! — оборвал Артемьев, но голос дрогнул. — Вернётся. Я его знаю. Он везучий... Ждём ещё полчаса. — Товарищ командир, скоро рассвет, — Лис кивнул на светлеющее небо. — Через полчаса нас тут как на ладони накроют. — Я сказал — ждём! — отрезал Артемьев так, что Лис прикусил язык. Тишина сгустилась до звона в ушах. И вдруг справа — всплеск! Рука вцепилась в борт. Вдвоём они рванули аквалангиста вверх, в лодку. — Докладывай! — выдохнул Артемьев, впившись взглядом в Беса. Бестужев, он же Бес, сорвал маску, жадно хватая ртом воздух. Откашлялся, глотнул — и рубанул: — Заложники там. Трое. Живы. Ждут на палубе. — Охрана? Сколько?! — Лис подался вперёд. — Команда на берегу — шлюпки нет, — Бес вытер солёную воду с лица. — А охрана... Пятеро. Крепкие... — он криво усмехнулся. — Были. Но нам надо спешить, парни. Рассвет приближается... Красная полоса уже разгоралась, съедая ночную тьму. Лис метнулся к мотору, рванул трос. Рёв вспорол предрассветную тишину. Лодка, вздыбив нос, понеслась к тёмному силуэту африканского судна. За час до этого Бес вскарабкался на борт, сбросил ласты и баллоны — тело сразу стало легче. Из непромокаемого пакета выхватил автомат, подсумки, застегнул ремни так, что они обхватили тело. К ноге пристегнул ножны. Проверил — нож на месте. Пригибаясь, скользнул к корме. И тут — голоса! Прямо над головой. Сердце ухнуло, Бес нырнул под лестницу. Над ним, по ступеням, прогрохотали тяжёлые ботинки. — В расход бы их всех, и дело с концом! — лениво процедил один. — Нельзя. Приказ: сдать в Сомали местной группировке. Эти трое им позарез нужны. — Да кто они, блин?! — Не наше дело. Нам платят не за вопросы — за молчание. Они спустились, встали у борта, закурили. Бес видел огоньки сигарет — два красных глаза в темноте. Часы беззвучно тикали на запястье, отсчитывая последние минуты тишины. Заложников он ещё не нашёл, а эти двое тут стоять собрались до рассвета? Время поджимало. Бес выдохнул, вытащил нож. Бесшумно выскользнул из-под лестницы, припал к палубе, перекатился — и оказался прямо за их спинами. Удар без замаха — нож вошёл в грудь первому. Тот только всхрипнул, выпучив глаза, и Бес, толкнув его в плечо, отправил тело за борт, в черноту. Второй дёрнулся, вскинул ствол. Бес перехватил автомат, рванул вверх, одновременно саданув ногой по коленной чашечке. Глухой вой — Бес схватил его за горло, дёрнул с такой силой, что хрустнули шейные позвонки. Тело обмякло. Бес, не глядя, скинул его вниз, вдогонку. Кровь стучала в висках. Взлетел по ступеням, заглянул в иллюминатор каюты. Внутри — двое в форме цвета койот, режутся в карты. Автоматы у ног. Бес легонько постучал по стеклу — и тут же встал у двери, занеся нож. Дверь распахнулась, высунулась голова. Один взмах — тело отлетело в сторону. Бес ворвался внутрь, с разворота вбил ногу в челюсть второму, опрокинул, заломил руку. — Где заложники?! — прошипел в ухо, дёргая руку вверх, до хруста. — А-а-а, в трюме! — заорал тот, брызгая слюной. — Спасибо, — Бес полоснул ножом по горлу, не давая ему даже вздохнуть. У входа в трюм торчал ещё один. Бес, не целясь, метнул нож — лезвие вошло точно в горло. Тот осел, хрипя. «Чисто, и патроны целы...» — промелькнуло в голове. Выдернул нож, вытер о рукав убитого. Открыл люк, включил фонарь. Луч ударил вниз, выхватив из темноты троих — оборванных, связанных, щурящихся от света, как кроты. — Ты кто? — прохрипел один, с надеждой и ужасом. — ВМФ России. — Бес протянул руку. — Вылезайте, мужики. Домой пора. #23февраля #рассказы

Сама себе хозяйка ч.2 — А вы, — обратилась Надежда к свекрови и золовкам, — учили Кирюшу обижать меня, говорили ему гадости, да? Он приходил от вас и начинал распускать руки, издевался над Русланчиком. … Какая же я глупая, что терпела всё это. Уйди с дороги, мама. Кирюша сидел и плакал. Надя повернулась к нему и поклонилась в пояс. — Вот тебе мой совет, Кирилл Игнатьевич, если снова решишь жениться, гони прочь этих змей, мать твою и сестёр. Ты хороший человек, но слишком легко поддаёшься влиянию. Спасибо, что дал сыну мою фамилию. Хорошо это или плохо, но мы прожили вместе почти двадцать лет. Прощайте! — Надя, — закричал Кирюша, — Надя, прости. Я никого не буду слушать, прогоню всех, прости, Надя, Русланчик… — Слишком поздно, — сказала Надя. — Слишком поздно… Надя ушла с сыном Русланом и уехала далеко-далеко.. Долго соседи селяне обсуждали ситуацию. Мужики порешили — жён одних на курорты не пускать! А то вон Надюха у Кирилла съездила в санаторий. Там ей мозги и промыли. А ведь жили-не тужили, получше многих. А что муж жену иногда воспитывал — так дело житейское. И правда, поездка изменила жизнь Надежды. Она работала пекарем в деревенской пекарне всю свою жизнь. В санатории женщина случайно разговорилась с заведующей местной столовой. Пекарь этой столовой запил, и нужно было найти срочно ему замену. Надежда предложила свои услуги. Пирожки, которые испекла Надежда, очень понравились отдыхающим. Заведующая столовой даже попросила у неё рецепт. Незаметно для себя Надежда рассказала новой знакомой свою историю. После школы она встречалась с одним геологом. Но он уехал, оставив Надю беременной. Тогда мать заставила её выйти замуж за нелюбимого человека, чтобы скрыть этот грех. Однако всё сложилось бы иначе, если бы муж не избивал её и не ревновал без повода. Он обижал мальчика, пока тот не подрос. Мать и сёстры насмехались над Надей и попрекали её при каждом случае. А ещё подпоив Кирилла, настраивали его против жены. — Но почему ты терпишь, глупая? Почему не уйдёшь? — Куда мне идти? Мать не пустит меня к себе, и больше идти некуда. Мне нужно поставить сына на ноги. - Знаешь, что Надя! Переезжай-ка ты в наш город. Будешь работать у нас в столовой. Служебное жильё тебе выделим, а там, глядишь, и своё купишь. Через несколько дней после приезда с курорта Кирюша решил научить жену уму-разуму, обвиняя её в том, что она проводила время на курортах с другими мужчинами. Надя перехватила занесённую для оплеухи руку Кирилла и приняла решение. Она рассказала обо всём сыну. Руслан возможности уехать обрадовался и поддержал мать. Так они оказались в южном городе. Руслан поступил в мореходное училище. Закончил и стал ходить в международные рейсы. Они с Надеждой купили небольшой домик, в саду которого посадили персики и виноград. Когда мать состарилась, Надя забрала её к себе. Сестра Вера с племянницами каждый год приезжает к Наде отдохнуть на море. Как-то мать Нади расчувствовалась и попросила у дочери прощения за разрушенную жизнь. «Успокойся, мама. Всё у меня хорошо. Если бы не Кирюша, я бы не жила сейчас у моря, и ты не была бы со мной. Руслан не стал бы моряком. Сейчас я сама себе хозяйка.» Надя понимала, что мать желала ей добра. Сестра с мужем приезжали в гости и рассказывали друзьям: «Наша сеструха — живёт у моря!» В семье любили пошутить: если бы не Кирилл, жизнь Нади могла бы сложиться совсем иначе! #рассказы #отношения #про_людей #почитать

Сама себе хозяйка ч. 1 Давно не было такого шума в доме у Кузаковых. Да что там давно. Никогда не было. Сегодня голосили все: тёща, свекровь, две золовки, сестра и даже баба Дуня. Последняя, хотя и не понимала, что происходит, все равно с удовольствием принимала участие в образовавшемся переполохе. Глава семьи Кирилл Кузаков, плюгавенький мужчина неопределённого возраста, сидел в углу и нервно пощипывал себя за жидкую бородёнку. — Надя, Надежда! — завывали женщины. — Что ты творишь? Ты же мать, ты жена! Ну почудила — и хорош! — Повинись перед Кириллом, Надька, — кричала мать Надежды не своим голосом. — Он же с тебя пылинки сдувает! — Сдувает, сдувает, — кивала баба Дуня. — Ещё как сдувает, как дунет-дунет, ой не говори! Надежда, крупная и яркая женщина с упругим девичьим станом, даже в простом платье волнующая и статная, с остервенением швыряла свои вещи в чемодан. — Надька, Надька! Ой, что люди скажут? — причитала одна из золовок. — Ну что ты дурью маешься? — Ой, мается девка, ой, мается. А что мается? — поддакивала баба Дуня. Кирюша горестно вздыхал и щипал бороду. — Надежда, — подала голос сестра Нади. — Ты чего молчишь? Скажи хоть что-нибудь… Надежда посмотрела на сестру и продолжила паковать чемоданы. Вдруг в комнату вошёл симпатичный молодой человек — Мама… — Да, сынок, — ответила Надежда ласковым голосом. — Собираешься? — Да. — Я помогу? — Помоги, родной. Эти двое, казалось, не обращали внимания на окружающих: ни на кричащих женщин, ни на Кирилла. Надежда окинула комнату прощальным взглядом, подошла к комоду, взяла несколько милых её сердцу вещиц и положила в чемодан. — Прощайте, — сказала она. — Ты, мама, и ты, сестра, свекровь, золовки и ты, баба Дуня, и ты, Кирилл, прощайте! Не поминайте лихом! С этими словами Надежда направилась к двери. — Не пущу, не пущу, Надька! — воскликнула маленькая, растрёпанная мать, преграждая ей путь. — Тебе на Кирилла молиться надо, он же тебя с приплодом, взял. — Уйди, — ответила Надежда. — Уйди! Эх ты, тоже мне, бабушка. Внука так назвать. Хороший, говоришь, Кирилл? Хороший? Грех, говоришь, мой прикрыл, так забирай его себе, своего хорошего. Беги впереди него и кланяйся… — Забери, забери, — закивала головой баба Дуня. — И кланяйся, че уж там, кланяйся! — Всю жизнь вы мне испортили, все силы вытянули, — продолжила Надежда, стоя в дверях и повернувшись к собравшимся. — Эта знай пилила за каждый шаг, — Надежда кивнула на мать, — может, я тебе неродная, а, мама? Может, я подкидыш, а? Слушай, а может, ты меня сама нагуляла? Оттого и ненавидишь так. — Окстись, Надежда! Что ты говоришь о матери? — возмутилась сестра. — Как ты смеешь? — Смею, ещё как смею. Тебя-то не заставляли за Кирилла замуж выходить, на посмешище всем. — Какое посмешище? — вмешались золовки, сёстры Кирилла. — Что ты такое говоришь, поганка? Да за нашего Кирилла девки дрались! — Что? — расхохоталась Надя. Улыбнулась и Вера, её сестра. — Какие девки? Да от него куры шарахались, не то что девки. Это мать моя чуть не довела меня до самоубийства, угрожала всеми карами, стояла на коленях и подсылала её, — кивнула Надя в сторону сестры, — как узнала, что я беременна. Быстро смекнула, чтобы за Кирилла меня сбагрить… Он же чуть с ума не сошел от радости, когда я согласилась за него выйти. И, видит Бог, я была ему верной и доброй женой! Почему нюни распустил, Кирилл? Разве ты не бил меня, разве не ненавидел моего ребёнка? Почему вы смотрите так, будто не знаете об этом? Сколько раз я пряталась с Русланом по баням и сараям! Сколько раз я умоляла тебя, мама, позволить мне вернуться домой! Что ты мне твердила, мама? «Терпи, он бьёт тебя, потому что любит и ревнует». Но ведь ты сама никогда не была бита своим мужем, он не любил тебя, правда, мама? — Не любил, ой, не любил, — причитала баба Дуня, давно потерявшая нить происходящего… #рассказы #отношения #про_людей #почитать продолжение ⬇️

Тёщу не обманешь: четыре зятя Марьи ч.3 Рыжий бес А четвёртый, Михаил, был бес. Рыжий, конопатый, с огнём в глазах. Марья его заприметила ещё до свадьбы, на престольный праздник. — Ну, мам, как там зареченские? — Да парни все хорошие, — говорит, — один только рыжий бес как козёл скакал. Когда сваты пришли за младшенькой, Ниной, Марья так и ахнула: бес, собственной персоной. Нина ушла за реку, к свекрови, бабке Соне. Та бабка добрая была, а Михаил — как порох. Прибежала как-то Соня к Марье. В руках платок теребит, глаза на мокром месте: — Забери дочку, убьёт ведь. Марья пошла и в тот же день привела Нину с ребёнком домой. Михаил следом прибежал, на колени пал, в ноги кланялся. Помирились, опять вместе жить стали. Всякое бывало, но больше не разбегались. Работали много, дом сначала один купили, потом другой, получше. Марья внуков с ними нянчила. И с годами заметила: перегорел Михаил. Притих, остепенился, жену свою последние годы только Ниночкой звал. А когда её схоронил — затосковал. Девять лет один прожил, дом в порядке держал, и каждое утро носил на кладбище горячий чай в термосе и два кусочка сахара. Другой судьбы не искал. Ниночке своей даже взглядом не изменил. Теперь все они рядом лежат, на одном погосте. И дочки, и зятья. И умные, и те, кого дураками считала. Кресты в ряд, фамилии разные, а земля одна — всех приняла, всех обняла. И Марья тут же, рядышком. Наверное, и на том свете приглядывает за ними. Уж такая у неё доля — материнская. Ваши лайки вдохнавляют автора на новое творчество! 👍

Тёщу не обманешь: четыре зятя Марьи ч.2 Марья письма дочкины читала и чуяла: неладно там. Деда к тому времени она схоронила, дом на девок оставила и поехала сама. Приехала — а в маленькой избёнке, где Павел с Таей, и так одна старуха, Павлова мать, живёт. Тесно, душно, две хозяйки на одной кухне — хуже не придумаешь. Марья осмотрелась, пожила неделю, пригляделась. И сказала Павлу, когда уезжала: — Перебирайтесь-ка, Пашенька, с Таей к нам. Павел только через три года собрался, когда мать свою схоронил. Приехали, домик по соседству с Марьей купили, зажили. Рано он ушёл, в пятьдесят сердце остановилось. А Тая, что тридцать лет без него прожила, всё твердила: «Жила я за Пашей, как за каменной стеной». Марья только головой качала. Дурак-то дурак, а поди ж ты. Приёмыш Третьего зятя, Степана, Марья прозвала приёмышем. Мужик с тяжёлой судьбой: из бедных-пребедных, рос без родителей, детдомовский. Выбился сам, выучился на механизатора, работал от темна до темна. Пригрелся около Марьиного дома, зачастил к третьей дочери, Варваре. А Варвара была с норовом — огонь-девка. Прошлого жениха, что не по сердцу пришёлся, за порог выставила — да так, что он чуть не кубарем по крыльцу скатился. Бабы потом судачили: чуть ли не метлой по спине приложила для скорости. Степан на её фоне и вовсе тихоней смотрелся: ходил вокруг неё кругами, слова боялся лишнего сказать. Варвара на него и не глядела поначалу — не замечала, как пустое место. Да только годы шли, подруги давно замужем, детишек растили, а она всё одна. Не то чтобы старая — в самый сок, но пора бы и остепениться. А Степан хоть и неказистый, зато свой, не шатун какой. Степан пришёл к ним жить — тихий, незаметный, как мышь. Марья приглядывалась к нему. И чем дольше глядела, тем больше теплела: работяга, не пьёт, не курит, из рук дело не валится — всё горит. На комбайне от зари до зари, мозоли на ладонях не просыхают. И деньги в дом несёт исправно, не тратит на пустяки, всё до копейки Варваре отдаёт. За год с Варварой заработали — целую пачку, в платок не завяжешь, края не сходятся. Марья тогда и говорит: — Стройтесь, ребята. Пора своим углом обрастать. Сломали старый сарай, что на задах стоял, и рядом с Марьиным домом новый сруб поставили — ладный, крепкий, на совесть. Выстроили — и Марью к себе забрали, а её развалюху на дрова распилили. Так и стали жить все вместе. Марья совсем старенькая была, когда Варвара занемогла. Сначала по больницам возили — участковая, потом районная, потом в область отправляли. Анализы брали, на аппаратах смотрели, а толку нет. Врачи только руками разводили: «Женское у вас, голубушка, ничего конкретного не видим». Варвара таяла на глазах, почернела вся, на себя не похожа стала. Уже когда совсем отчаялись, надоумили бабку одну навестить, за три деревни отсюда. Та старая, сморщенная, глянула на Варвару, руку на живот положила и говорит: — Роди, девка. Поздно, конечно, на пятом десятке-то. Но другого лекарства нет. Роди — и пройдёт. Варвара тогда переглянулась со Степаном, тот только плечами пожал: как скажешь. Она и родила. Мальчишку, крепкого, горластого. И вправду поправилась — словно и не болела никогда. Соки из земли, что ли, пошли, или гормоны свои заиграли, только расцвела баба заново. А Марья последыша этого вынянчила, с рук не спускала, на ноги поставила. Так у Степана с Варварой и умерла — в тепле, в заботе, окружённая роднёй. Приёмышем его когда-то про себя считала, безродным. А под конец поняла: роднее нет. И не было. продолжение 🔽

Тёщу не обманешь: четыре зятя Марьи ч.1 У старой Марьи было четыре дочери, четыре красавицы, четыре судьбы. И четыре зятя, которых она мерила не ростом и не достатком, а чем-то другим, своим, бабьим чутьём. Кого называла умным, кого — дураком, да только жизнь потом всё по-своему переставила. А они на неё не обижались. Знали: тёща зря не скажет. Мастер на все руки Самым первым и самым видным был зять Григорий Павлович. Статный, русоволосый, с золотыми руками. Дочку Марьину, старшую Алевтину, из деревни в город увёз, на завод пристроил. Платили там хорошо, прилично, не то что в колхозе. Мебель сам мастерил — горки, комоды, буфеты с витыми ножками, — не дом, а картинка. Жили душа в душу, троих пацанов родили. А тут Григорию командировка выпала дальняя, на два года, на север. Завод дал направление, собрал он чемодан и укатил за тридевять земель. Алевтина с ребятнёй подалась к матери, в деревню, — одной с тремя маленькими тяжко, а там хоть подмога. Как-то мать, поглядев на внуков, сказал дочери тихо: — Поезжай-ка ты к нему, Алька. Мужик Гриша видный, горячий. Без пригляду — беда. Алевтина и поехала. А там, на северах, уже беда клубочком свилась: завелась у Григория бабёнка, кудрявая, блондинка пергидрольная. Живут, горя не знают. Только Алевтина — не промах. Вцепилась в ту бабёнку, как кошка, повыдергала жжёные патлы и мужика своего отвоевала. Вместе и вернулись, когда командировка кончилась. А там от предприятия квартиру дали, новую, в только что построенном доме. Ещё и дочку родили. В год, когда дочка школу закончила, заболела Алевтина. Марья приехала навестить, поглядела на зятя, на его глаза бегающие, на дочь, что таяла с каждым днём, и уехала ни с чем. Дома дед спросил: «Есть надежда?» Она только рукой махнула. Не сказала, что у Григория уже другая на примете, ждёт, когда место освободится. Дождался. Не успели Алевтину закопать, новая хозяйка в квартире объявилась. А летом Григорий приехал к Марье, новую жену показывать. Ком стоял у старухи в горле, а виду не подала. Самовар на стол, пироги, улыбка. Даже на фотокарточку общую согласилась. Потом соседкам сказала: — Гриша-то у нас — золото, а не мужик. Один изъян — бабья порода к нему липнет, а он отказать не умеет. Слабый на это дело, прости Господи. Дурак, а поди ж ты Второго зятя, Павла, Марья сразу в дураки записала. Молоденький — всего двадцать лет. Отслужил в армии и вернулся в родную деревню. На районной ярмарке, куда съезжался народ со всех окрестных сёл, он приметил Таисию — вторую дочь Марьи. А потом взял и посватался. Тая и согласилась. Её прежний жених, с которым она гуляла, попал в аварию и погиб. А Павел хоть и простоватый, зато свой, деревенский, не городской вертопрах. Марья пригляделась к будущему зятю: мужик тихий, работящий, не пьёт. Подумала и дала добро. Единственное, что тревожило Марью, — Павел жил в соседней деревне. «Увезёт, и не увижу ни дочки, ни внуков», — переживала она. Но Тая всё же решилась. У Павла мать оказалась — кремень. Невестку невзлюбила сразу. Всё потому, что была у Павла до армии зазноба, которую он за нос водил, а она так вековухой и осталась. Матери та зазноба милее была. И начала она сыну нашёптывать: непутёвая, мол, твоя Тайка, детей рожает не живучих, двоих уже схоронили. Павел слушал-слушал, да и запил. А во хмелю — зверел. Тая не раз босиком по снегу к его сестре через три дома убегала. Соседи советовали: — Брось ты его, поезжай к мамке. Она пожитки соберёт, а он проспится, на колени встанет, слёзы льёт. И оставалась. Да и как уедешь? Дома две сестры незамужние, а она — разведёнка, им ярлык навесят, никто замуж не возьмёт. #рассказы #про_людей #почитать #про_тёщу #отношения продолжение 🔽