Тёщу не обманешь: четыре зятя Марьи ч.2
Марья письма дочкины читала и чуяла: неладно там. Деда к тому времени она схоронила, дом на девок оставила и поехала сама.
Приехала — а в маленькой избёнке, где Павел с Таей, и так одна старуха, Павлова мать, живёт. Тесно, душно, две хозяйки на одной кухне — хуже не придумаешь.
Марья осмотрелась, пожила неделю, пригляделась. И сказала Павлу, когда уезжала:
— Перебирайтесь-ка, Пашенька, с Таей к нам.
Павел только через три года собрался, когда мать свою схоронил. Приехали, домик по соседству с Марьей купили, зажили. Рано он ушёл, в пятьдесят сердце остановилось. А Тая, что тридцать лет без него прожила, всё твердила: «Жила я за Пашей, как за каменной стеной».
Марья только головой качала. Дурак-то дурак, а поди ж ты.
Приёмыш
Третьего зятя, Степана, Марья прозвала приёмышем. Мужик с тяжёлой судьбой: из бедных-пребедных, рос без родителей, детдомовский. Выбился сам, выучился на механизатора, работал от темна до темна. Пригрелся около Марьиного дома, зачастил к третьей дочери, Варваре.
А Варвара была с норовом — огонь-девка. Прошлого жениха, что не по сердцу пришёлся, за порог выставила — да так, что он чуть не кубарем по крыльцу скатился. Бабы потом судачили: чуть ли не метлой по спине приложила для скорости.
Степан на её фоне и вовсе тихоней смотрелся: ходил вокруг неё кругами, слова боялся лишнего сказать. Варвара на него и не глядела поначалу — не замечала, как пустое место.
Да только годы шли, подруги давно замужем, детишек растили, а она всё одна. Не то чтобы старая — в самый сок, но пора бы и остепениться. А Степан хоть и неказистый, зато свой, не шатун какой.
Степан пришёл к ним жить — тихий, незаметный, как мышь. Марья приглядывалась к нему. И чем дольше глядела, тем больше теплела: работяга, не пьёт, не курит, из рук дело не валится — всё горит.
На комбайне от зари до зари, мозоли на ладонях не просыхают. И деньги в дом несёт исправно, не тратит на пустяки, всё до копейки Варваре отдаёт. За год с Варварой заработали — целую пачку, в платок не завяжешь, края не сходятся. Марья тогда и говорит:
— Стройтесь, ребята. Пора своим углом обрастать.
Сломали старый сарай, что на задах стоял, и рядом с Марьиным домом новый сруб поставили — ладный, крепкий, на совесть. Выстроили — и Марью к себе забрали, а её развалюху на дрова распилили. Так и стали жить все вместе.
Марья совсем старенькая была, когда Варвара занемогла. Сначала по больницам возили — участковая, потом районная, потом в область отправляли.
Анализы брали, на аппаратах смотрели, а толку нет. Врачи только руками разводили: «Женское у вас, голубушка, ничего конкретного не видим». Варвара таяла на глазах, почернела вся, на себя не похожа стала.
Уже когда совсем отчаялись, надоумили бабку одну навестить, за три деревни отсюда. Та старая, сморщенная, глянула на Варвару, руку на живот положила и говорит:
— Роди, девка. Поздно, конечно, на пятом десятке-то. Но другого лекарства нет. Роди — и пройдёт.
Варвара тогда переглянулась со Степаном, тот только плечами пожал: как скажешь. Она и родила. Мальчишку, крепкого, горластого. И вправду поправилась — словно и не болела никогда. Соки из земли, что ли, пошли, или гормоны свои заиграли, только расцвела баба заново.
А Марья последыша этого вынянчила, с рук не спускала, на ноги поставила. Так у Степана с Варварой и умерла — в тепле, в заботе, окружённая роднёй. Приёмышем его когда-то про себя считала, безродным. А под конец поняла: роднее нет. И не было.
продолжение 🔽
