Публикации канала «Колесница судеб. Рассказы и истории»

#юмор

Демон Так получилось, что после смерти Дедушки преданный лохматый пес Демон оказался на улице. Нет, его никто не выгонял. Он так толком и не понял, что случилось. Просто однажды утром Дедушка не встал, чтобы выпустить его во двор. Потом приехали незнакомые люди. Топали по дому, громко разговаривали. Дедушку куда-то увезла большая машина. Демон бежал за ней, лаял, звал Дедушку. Но машина не остановилась. Он вернулся к дому. Там, на крыльце, раздраженно спорили женщина и мужчина. От мужчины пахло знакомо — он часто приезжал к Дедушке. От женщины пахло резко, неприятно. — Ну, куда мы его возьмем? В квартиру? Кто будет с ним гулять? — резко бросала женщина. — Это батин пес! И ничего, возьмем в квартиру! Не помешает. Он — единственная память об отце! — возражал мужчина. — Он нам паркет поцарапает! И мебель обдерет! — почти визжала женщина. — Все, Лара! Я так решил! Утром мужчина заколотил двери и окна и открыл дверцу машины. — Пошли, Демон, в новый дом! Пес понял, что нужно уезжать, и послушно полез в машину. Новый дом В новом доме Демону совсем не понравилось. Чужие запахи, чужие звуки. Во дворе резко гудели машины. Не было ни леса, ни речки. Только асфальт и загороженная сеткой площадка. Да еще женщина постоянно ругала его и норовила пнуть, пока мужчина не видел. Ночью Демон лежал на своей подстилке в коридоре и вспоминал Дедушку. И вдруг тревожная мысль закралась в большую собачью голову: «А вдруг Дедушка вернулся домой? И ждет его? А он лежит тут в тепле, вместо того чтобы охранять хозяина». И пес решил возвращаться домой. Утром, едва мужчина отстегнул поводок, Демон перемахнул через решетку собачьей площадки и начал свой путь вон из города. Резкие запахи сбивали с толку. Пес почти не понимал, куда и зачем он бежит. За городом стало легче. Демон определился с направлением и потрусил домой. День шел за днем. Иногда на пути собаки попадались деревни, но там не пахло Дедушкой. Некоторые люди подкармливали его, некоторые бросались камнями и палками. Демон бежал домой. Когда становилось совсем голодно — ловил в лесу зайцев или кротов. Однажды в погоне за добычей он увидел в лесу маленького человека. Девочка плакала. Демон осторожно подошел к ней и ткнулся носом в измозганное платьишко. — Собачка! — улыбнулась девочка сквозь слезы. — Как тебя зовут? Демон лизнул девочку в лицо. Она засмеялась. Он толкнул девочку носом. Неподалеку пес приметил поляну с ягодами — они с Дедушкой часто ходили за такими, значит, и девочке понравятся. Маленький человек с удовольствием уплетал душистую землянику, а Демон сидел неподалеку. Девочку нужно было охранять. Потом, наевшись, малышка прикорнула под кустом. Демон лег рядом, согревая маленького человека своим худым телом. Он вспоминал Дедушку, вспоминал, как мужчина заколачивал их дом, и вдруг понял, что идти ему больше некуда. Дедушка не вернется домой. На закате чуткие собачьи уши уловили шорох. Демон подскочил на ноги, готовый защитить девочку. На поляну вышли мужчины. У некоторых были ружья. Демон угрожающе зарычал. — Волк! — воскликнул один из мужчин, вскидывая ружье. — Стой, Иван! Это овчарка. Видишь ошейник? Только откуда она здесь? От шума девочка проснулась. — Папа! — радостно закричала она. — Ты меня нашел?! — Настенька! Мы тебя второй день ищем! — Я за стрекозой пошла, пока мама ягоды собирала, и потерялась! А эта собачка меня нашла, и на полянку привела, где ягодки, и грела, пока я спала. Демон сидел в стороне. Он не знал, куда ему дальше идти. Девочку спасли, он больше не нужен. — Ну что, пес, пошли с нами, — серьезно сказал мужчина. Старый пес поднял голову. Он не верил своим ушам. Теперь у него будет Девочка. И, как раньше, он будет любить и защищать свою, теперь уже хозяйку. #рассказы #собаки #люди_и_собаки #истории #случай_из_жизни

Я вам не дочка ч. 3 Люда, узнав обо всём, выписалась досрочно. С помощью участкового выдворила Николая из дома. Он бушевал, тыча пальцем в её бледное лицо: — Я деньги в твой дом вкладывал! Лавочку делал! — Забирай свою лавочку, — беззвучно шевеля губами, ответила Люда. — И велосипед забирай. Он забрал. И продал. И ушёл, оставляя за собой шлейф отвращения. Клёпа пропала бесследно. Искали всей деревней — нет. Николай, когда его пытались спросить, только разводил руками, отводя глаза: — Не помню я ничего… Пьяный был. После изгнания Николай спивался все сильнее, преследовал Люду с дочерью, пока те не продали дом и не уехали в город. Говорили, он нашел какую-то женщину в соседнем селе. И вот теперь он стоял перед Аней, у кладбищенской ограды. Постаревший, обрюзгший, но с той же ехидной усмешкой в уголках губ. — Я вам не дочка, — выдавила Анна, чувствуя, как дрожит голос. — Поговорить бы нам… по душам, — он шагнул ближе, перекрывая дорогу. Вокруг — ни души. Поля, редкий лес, давящее безмолвие. — Дайте пройти. Я опаздываю. — А не дам? — он усмехнулся, и запах перегара и немытого тела донёсся до неё. — Кричи, не кричи — всё равно никто не услышит. Лучше денег дай. Голова раскалывается. Верни долг за всё, что я на вас потратил. Он приблизился вплотную. В глазах Анны мелькнули картинки прошлого: испуганная Клёпа, мамины слёзы, этот же пьяный взгляд. И страх вдруг сжался в тугую, твердую пружину. Со всей силы она ударила его коленом в пах, оттолкнула и бросилась бежать по пыльной дороге. — Ах ты! — заорал он сзади, но, к её ужасу, быстро оправился и бросился в погоню. Ноги путались о кочки, в ушах стучало сердце. Он настигал. Она споткнулась, упала на колени. Над ней нависла его тень, перекрывая солнце. — Ну что, попалась? Сейчас я тебе всё припомню… Он занёс руку. И в этот миг из-за придорожных кустов донеслось низкое, горловое рычание, перешедшее в яростный, неистовый лай. Из чащи метнулась крупная, мощная собака рыжего окраса. Она вцепилась в руку Николая, повалила его на землю. Тот заверещал, отбивался, но собака была неумолима, точна и страшна в своей молчаливой ярости. В итоге Николай, искусанный и вопящий от ужаса, вскочил и побежал прочь, свернув в лесную чащу. Анна, вся дрожа, поднялась. Собака, убедившись, что опасность миновала, повернулась к ней. И вдруг вильнула хвостом. Не просто вильнула — весь её вид, эти умные, жёлтые глаза, белая звёздочка на груди… Нет, не может быть. Так не бывает. — Клёпа? — выдохнула Анна. — Клёпочка, это ты? Собака издала счастливый, сдавленный звук и бросилась к ней, стала лизать ей лицо, руки, скулила от переполнявших чувств. Анна плакала, обнимая мохнатую шею, пряча лицо в тёплую, знакомую шерсть. Это было чудо. Самое настоящее, немыслимое чудо. Той ночью пять лет назад Николай, пьяный, выбросил мешок со щенком на трассу. Но его подобрал проезжавший парень. Клёпа выжила. Меняла хозяев, скиталась, но сердце вело её назад. Она вернулась в деревню. Их дом был занят чужими людьми. Она осталась жить на окраине, в заброшенном сарае, иногда приходила на кладбище — здесь иногда можно было найти еду. И сегодня, увидев из зарослей знакомую фигурку и того, кто когда-то выбросил её, она вышла на бой. Уже не беспомощным щенком, а сильной, верной собакой, которая помнила всё. — Пошли домой, девочка, — прошептала Анна, вставая. — Мама ждёт. Теперь мы вместе. Клёпа радостно ткнулась носом в её ладонь. Теперь она готова была следовать за своей хозяйкой куда угодно. На автобус они успели. Сидя у окна, Анна держала руку на голове собаки, пристроившейся у её ног. За окном мелькали поля, леса, уходящее вдаль шоссе.

Я вам не дочка ч.2 «Как мало нужно для счастья…» — мелькнуло в голове. И тут же, словно тень от тучи, накатило то, о чём нужно было поговорить. – Аннушка, послушай… Может, ты уже попробуешь подружиться с Колей? Он старается. Помогает нам. Дочь замерла, гладила щенка. – Дядя Коля мне не нравится, мам. И папой я его не назову. Никогда. – Но он теперь с нами жить будет. Он – твой отчим. – Я постараюсь, – глухо сказала Анна, не глядя на мать. – Но не обещаю… – Вот и умница, – перебила Люда, улыбаясь. – Просто привыкнуть нужно. Анна молчала. «Легко сказать — привыкнуть», — думала она. Как привыкнуть к тому, что в доме теперь пахнет чужим табаком? К его тяжёлым, оценивающим взглядам, когда он думал, что его никто не видит? К тому, как он мог целый вечер не сказать ей ни слова, будто она была пустым местом? К этой странной пустоте в его глазах, будто он смотрит сквозь тебя, на что-то своё, недоступное. Люда, конечно, понимала дочь. Анне было четырнадцать, она до сих пор хранила в сердце образ отца, погибшего два года назад. Люда и сама не забывала, но жить одной в деревне было невыносимо тяжело. И когда в селе появился Николай – тот самый Коля, с которым в далеком детстве они бегали по лугам, а в четырнадцать он клялся ей в любви и обещал увезти в город, – она позволила старому чувству ожить. Он вернулся «начинать жизнь с чистого листа». Развелся, город опостылел. Она поверила. Ей отчаянно хотелось верить, что это шанс — и для неё, и для дочки. Вечером того же дня Николай вернулся из соседней деревни — нетрезвый и злой. Он тяжело шагал к дому, и тут из-за угла сарая, оглушительно заливаясь лаем, выскочила Клёпа. — А, чёрт! Что это?! — вздрогнул он от неожиданности, и лицо его тут же перекосила злоба. — Чтобы духу этой твари здесь не было! — и он попытался пнуть щенка ногой. — Не трогайте её! Это моя собака! — Анна метнулась вперёд, заслоняя Клёпу собой. Николай грубо отшвырнул девочку плечом в сторону и снова занёс ногу над съёжившимся щенком. На крик выбежала Люда. Она увидела, как её дочь пошатнулась и чуть не упала, а перед пьяным, перекошенным злобой Николаем жался рыжий комочек. Увидела пьяные, мутные глаза. Впервые услышала этот новый, чуждый голос — придушенный и злой. Перед ней стоял незнакомец, и от него веяло холодной, физической опасностью. Скандал удалось кое-как погасить. Николай оправдывался, мычал о срыве, о проблемах с заказчиком. Люда слушала, стиснув зубы. А когда он замолчал, она сказала отчётливо выговаривая каждое слово: — Запомни. Если это повторится снова — всё. Ты уйдёшь. Некоторое время было затишье. А потом грянул гром — у Люды случился инсульт. В больнице, хватая Николая за руку, она шептала, уже теряя нить слов: — Присмотри за Аней… Только, пожалуйста, не обижай её. Он кивал, гладил её ладонь: — Не переживай. Всё будет хорошо. Пока Люда боролась за жизнь в больнице и реабилитационном центре, Николай начал пить. Сперва потихоньку, украдкой, потом — не просыхая. Анна с Клёпой прятались у соседей. Но однажды соседей не оказалось дома. Николай вышел на крыльцо под вечер. Глаза стеклянные, взгляд скользящий, мимо. — Ты чего тут шныряешь, а? Ужин кто готовить будет? Мать в больнице, ты — дармоедка… Ясно?! Когда он потянулся схватить её за рукав, Клёпа с глухим рыком вцепилась ему в штанину. Но щенок был слаб против взрослого мужика. Николай, скрипя зубами от злости и боли, схватил её за шкирку, сунул в старый рваный мешок и ушёл в сторону леса. Анну он запер в доме на ключ, провернув его снаружи дважды. Она металась по комнате, дергала ручку, била в дверь кулаками — всё было бесполезно. Вернулся он глубокой ночью, пьяный в стельку. А Анна, дождавшись тяжёлого храпа, выскользнула из дома и до рассвета бегала по спящей деревне, звала Клёпу срывающимся шёпотом. Напрасно. Продолжение ⬇️

Я вам не дочка, — сказала она. Но он не отступал ч.1 Деревенская пыль, нагретая за день, оседала на кроссовках Анны. Она стояла у гранитной плиты, где лежал её отец, и время будто уплотнилось, стало вязким, как августовский мед. Четыре года. Четыре года его не было, а пустота в груди так и не заросла, лишь затянулась тонкой, болезненной пленкой, которая рвалась в такие дни. Она поправила цветы в жестяной банке, дотронулась до холодного камня – пальцы запомнили шероховатость гранита, как когда-то запоминали щетину на отцовской щеке. «Пора, пап», – прошептала она, не в силах оторваться. Автобус ждать не станет, а мать одна в городе, с ее-то тростью и полупарализованной рукой. Уговаривать мать поехать вместе Анна даже не пыталась – с самого утра у той гудело в висках и подкашивались ноги. За воротами кладбища она остановилась, трижды перекрестилась на купола сельской церквушки, видневшейся за холмом. Повернулась – и сердце резко ушло в пятки. В нескольких шагах, прислонившись к покосившемуся столбу, стоял он. Тот, кого она меньше всего хотела видеть в этой или любой другой жизни. – Ну здравствуй, дочка, – голос прозвучал сипло, язвительно. На его обветренном, сильно постаревшем лице расползлась знакомая, ехидная ухмылка. – Не ожидал тебя тут увидеть… Двумя годами ранее Люда, вцепившись в руль велосипеда так, что костяшки пальцев побелели, осторожно крутила педали. Она боялась разогнаться, боялась этого зыбкого равновесия, забытого с детства. А сзади, на багажнике, звонко смеялась Анна каждый раз, когда колесо влетало в колею или наезжало на кочку. – Мам, давай быстрее, а? – выкрикивала она, одной рукой вцепившись в сиденье, а второй ловя ветер. – Нет, нельзя, – сквозь стиснутые зубы отвечала Люда. – Я последний раз на велосипеде ездила… когда деревья были большими. Не хватало нам с тобой расшибиться. – Мы не упаде-е-ем! – залилась смехом Анна ровно в тот миг, когда переднее колесо вильнуло в выбоину. – Ну вот, видишь? – нахмурилась мать, еще крепче сжимая руль. Велосипед – подарок к окончанию учебного года. Анна просила давно, и в аттестате у нее – ни одной тройки. Деньги дал Николай, который жил с ними уже четыре месяца. «Бери, бери, — буркнул он тогда. — Пусть твоей Аннушке радость будет. Да и нам с тобой наедине бывать проще станет, а то она всё дома и дома». Люда тогда поцеловала его в щеку: «Спасибо, Коля. Уверена, она оценит». Николай в магазин не поехал – «халтурка выгодная подвернулась». Выбирали они с Анной долго, почти полдня. А домой – три километра – решили ехать на велике, с ветерком. И вот Люда ехала, и тело постепенно вспоминало давние навыки. Анна же пела, смеялась и подгоняла: «Крути педали, мамочка, сильнее!» А потом Люда услышала, что дочь говорит не с ней. И не сама с собой. – Давай, догоняй! Если догонишь – домой заберу! – Ты с кем это? – не поворачивая головы, спросила Люда. – Да тут щенок за нами бежит! Мам, давай возьмем? Он нас охранять будет! Я его Аратом назову! «Откуда здесь щенок?» – мелькнуло у Люды в голове, и она инстинктивно сбавила ход, стараясь удержать равновесие. Но Анна не выдумывала. Рыжий комочек с умными, хитрыми глазами нагло обогнал велосипед, проскочил прямо перед колесами, исчез в гуще придорожных кустов и с триумфальным лаем выскочил обратно. Собака была породистой, явно чужой. И всё же казалось, будто она искала на этой дороге именно их. Доехали. Люда, ступив на твердую землю, выдохнула с облегчением. Анна уже возилась со щенком. – Мам, заберем? Он же не здешний. Пропадет. Люда смотрела на дочь, на ее сияющее лицо, на пыльного рыжика, который вилял хвостом, словно знал, что решается его судьба. «Надо же, какой упрямый…» – Ладно, – сдалась она. – Но если хозяин объявится – отдадим. И пообещай, что поблагодаришь дядю Колю за велосипед. Это его деньги. – Обещаю! – Анна прижала щенка к груди. Люда села на лавочку под сиренью — Николай смастерил её недавно. Наблюдала, как дочь и щенок носятся по двору. После недолгих споров они придумали ей имя — Клёпа. #рассказы #проза Продолжение ⬇️

#сказано_не_мной #житейская_мудрость

Тонкие пальцы, холодные и слабые, как осенние стебли, вцепились в рукав Татьяны. «Позаботься о нем! Поклянись!» – хрип вырывался из пересохших губ Прасковьи. Чахоточный румянец на щеках – последняя краска угасающей жизни. Танечка, ее Танюша, единственная, кому можно верить до конца, до самого черного края. Графиня Прасковья Ивановна Шереметева, урожденная Ковалева, для света — навсегда крепостная актриса Жемчугова, уходила из жизни, оставляя в этом мире две половинки сердца: графа Николая Петровича и крошечного сына, трехнедельного Митеньку. Татьяна Шлыкова, которую в театре знали как Гранатову – танцовщица, чьим искусством восхищалась сама Екатерина, – сжала в своих теплых, сильных руках пальцы подруги. Кивнула, давая обет. Не для богатства, не из страха, а потому что иначе не могла. Граф закрыл театр, когда полюбил Прасковью. Артисткам раздали вольные и приданое. Тридцать тысяч – и свобода. У Гранатовой был билет в блестящую жизнь. Но она его не использовала. Можно было поехать в Петербург, на столичные подмостки, к славе. Но Татьяна осталась. Она стала тенью и щитом для непризнанной графини, которой чуралось и высшее общество, и завистливая челядь. Она была свидетельницей на тайной свадьбе, сиделкой у постели чахнущей подруги, хранительницей ее последней надежды – сына. Граф, сломленный титан, прожил без Прасковьи шесть лет. Шесть лет тихого отчаяния, пока Татьяна берегла и его, и сына. И едва земля осела на его гроб, как опекунская комиссия из алчной родни вознамерилась отстранить «бывшую крепостную танцовщицу» от воспитания наследника. И от его миллионов. Тут-то в тихой Татьяне Васильевне проснулась не балетная, а стальная воля. Она нашла дорогу к императрице Марии Федоровне. И государыня, тронутая такой верностью, взяла ее под защиту. Митенька остался с «няней». Она растила его, этого барчука с глазами покойной Параши. Не для любви она жила, а для благих дел, как сама себе твердила. Отказывала женихам с легким сердцем — ведь в нем уже жила другая, огромная любовь — к чужому, ставшему своим, ребенку. И вот он, награда: седой уже Татьяна Васильевна держит на коленях внука, сына своего Митеньки. Мальчик что-то лепечет, хватает ее морщинистый палец. Она смотрит в окно, где клонятся вековые липы усадьбы, и кажется, что сквозь шелест листьев слышится тонкий, знакомый голос: «Спасибо, Танюша. Ты сдержала клятву». И вся ее долгая, странная жизнь вдруг уложилась в одно простое слово. Слово, которое и было ее воздухом, правдой и наградой. Любовь. Вот и всё. Постоянные читатели знают, что канал «Колесница судеб» посвящён художественной прозе. Но меня не отпускают и настоящие судьбы — те, что запечатлены в истории. — когда в руки попадает сюжет настолько сильный, что его хочется рассказать, лишь слегка коснувшись пером. #история #любовь #отношения #рассказы #знаменитости #историческиеличности

Как Иван-царевич к Василисе сватался Хвалился знатностью и чуб вывешивал, Мол, печенегов рвал, клевал их кречетом, И Змей‑Горыныча за хвост подвешивал, Кощею яйца бил, как делать нечего! А Кладенцом махал — сверкали молнии, И как гусляр сказать, неплохо лабаю, Могу сыграть тебе на них симфонии И гопака сплясать с Ягою‑Бабаю. Ты посмотри на грудь — она громадная, Не сосчитать сажень без арифметики, А ты мне по сердцу — такая ладная, Хоть не видал тебя я без косметики… Я б на руках носил, да убаюкивал, И звал всю жизнь тебя любимой кисою, А ухажёрам бы меж глаз настукивал — Не волочись, козлы, за Василисою! Да что тут думать‑то, скажи — согласная! И под венец пойдём, чего кобениться? А ей взгрустнулось вдруг — картина ясная: Скотина, спьяну ведь ещё раз женится… автор — Юрий Егоров #юмор #стихи

#юмор #чехов #горький #великие

☕️ Мы пили чай в офисе, когда к нам зашла Рина — юрист из соседнего отдела. Женщина лет сорока, крупная, с лицом, которое в лучшем случае можно назвать выразительным. Но как личность — она просто невероятна. Как только она вышла, наша новенькая секретарша — стройная красотка — не выдержала и выдохнула: «Не могу понять. Ну, вы же видели! А муж у неё — красавец и, говорят, носит на руках. Неужели она миллионерша?». «Спроси сама», — бросила я, — Смотри, идёт. Секретарша вспыхнула, но Рина, поймав на себе наши взгляды, сама направилась к нам. «Что, снова про моего мужа сплетничаете? — рассмеялась она. — Ладно, расскажу. Нас познакомила его мама». История началась как плохой анекдот. Мама описала сыну невесту: светлокожая, умная, из хорошей семьи. Он представил ангела. А на скамейке в парке его ждала Рина, в ярком ситцевом платье, всеми своими восемьюдесятью килограммами. Можно было разойтись. Но надо было отчитаться перед мамой. Он пригласил её… не в ресторан. «Мама ужин оставила», — сказал он. Рина подумала: «Хоть поем». Пошли в его пятикомнатную квартиру в престижном районе. Он весь вечер говорил о зубах и о новом белом кожаном диване. А мама приготовила баранину с горошком. «Ешь руками, это нормально», — сказал он, не отрываясь от телефона. И всё твердил: «Осторожно, диван не запачкай». Это её и взбесило. «Как, говоришь, не делать?» — спросила Рина. И всей ладонью, вымазанной в бараньем жире и специях, шлёпнула по белейшей коже дивана. Потом обмакнула руку снова. Потом взяла бутылку красного вина и отпила прямо из горла. Потом вытерла руку об его рубашку от Versace, потрепала красавца по щеке и пошла искать ванную. Сидела там и ревела, слыша, как он заливает диван медицинским спиртом. Плакала о том, что она толстая и страшная, и такого мужа у неё никогда не будет. А потом он вошёл с бутылкой виски, сел рядом на пол и рассказал ей о строгой матери, о жизни по чужим правилам, о том, как устал быть идеальной картинкой. А потом они напились, пели песни и прыгали на том самом диване. А потом на нём же и «сблизились». «Через полгода поженились. Трое детей уже», — закончила Рина и вышла. Секретарша молча побрела в курилку. Одна из наших коллег усмехнулась: «Всё поняла? Вот так надо. Только не у всех мужчин диваны от Versace». #рассказы #пролюбовь #неравныйбрак #отношения #житьвкайф

✨ Сегодня прочитала рассказ Кира Булычёва «Можно попросить Нину?» — и до сих пор не могу отойти. Странно, что это произведение не попадалось мне раньше. Казалось бы, всё просто: телефонный звонок, разговор двух людей. Но как же тонко, без пафоса и громких слов, Булычёв показывает войну через призму детского восприятия. Холодная квартира, буржуйка, голодный, но стойкий голос девочки из 1942‑го… И мужчина из будущего, который хочет помочь — но не может. Если вы ещё не читали — очень советую. #Булычев #КирБулычев #МожноПроситьНину #книги #чтение #литература #рассказ #фантастика #чточитать #впечатления #книжныйотзыв

Женщину должно хотеться укусить, как пирожное Тётка шикала, когда она тянула в рот ароматную булочку. «Своевольная! Толстая!» – писала Виктория родителям про племянницу. Алина в ответ сильнее занижала вырез платья. Ее формы, эти соблазнительные холмы, стянутые тугой тканью, уже заставляли оборачиваться прохожих. А ей в пятнадцать лет жизнь и вовсе казалась тюрьмой под присмотром суровой тетки. Всё изменилось в кафе, где она подрабатывала официанткой. В тот день туда ввалилась шумная компания. Её эпицентром был художник Огюст Ренуар. Холостяк за сорок, известный своими романами с натурщицами. В его жизни было много женщин, но пухленькая девушка с волосами цвета абрикоса поразила его с первого взгляда. «Женщину должно хотеться укусить, как пирожное», – считал он. Алина была именно таким пирожным. Он писал её с жаждой, влюбляясь в каждый изгиб через прикосновение кисти. Они сбежали в путешествие – их неофициальный медовый месяц. Потом родился сын. Ренуар, вечный скиталец, наконец осел. Картина «Танец» Пьера-Огюста Ренуара. На полотне, вероятно, изображены сам художник и его будущая жена, муза Алина Шариго. 1883 год. На холсте они танцевали, а в жизни Ренуар не торопился к алтарю. Предложение прозвучало только годы спустя, когда его сразила болезнь – и он, беспомощный, увидел, что Алина, теперь уже грузная и уставшая, стала его каменной стеной. Она поила его с ложечки, терла онемевшую щеку, и в её взгляде не было ни капли упрёка. Она родила ему ещё двух сыновей. Каждые роды меняли её тело, делали его тяжелее, но для его кисти оно оставалось воплощением плодородия и покоя. Знаменитые друзья-импрессионисты не понимали: что он нашел в этой простой, полной женщине? А он писал её с детьми – картины, дышащие таким теплом и радостью, что казалось, с полотен вот-вот прозвучит смех. Сердце, не выдержавшее разлук Она ушла первой. В 1914-м, когда старших сыновей забрали на фронт, вся её жизнь превратилась в одно сплошное ожидание. Каждое письмо, каждый стук в дверь – удар по сердцу. Известия о ранениях пришли одно за другим. Именно тогда, спасая младшего от ампутации, Алина совершила свой последний подвиг: она примчалась в госпиталь и сумела уговорить хирургов. Ногу спасли. А её собственное сердце остановилось через несколько дней. Оно просто не выдержало этого ада. Он, казалось, должен был сломаться. «Певец счастья» осиротел. Но Ренуар нашёл спасение там, где всегда – в работе. Даже когда ревматизм намертво скрючил его пальцы, кисть привязывали к бесполезной руке. Он писал. Сидя в инвалидном кресле, сквозь боль, он писал яблоки, розы, девочек с золотистой кожей. Но последним его холстом снова стала она. Перед самой смертью, в 1919 году, почти ослепший художник начал копировать собственную картину «Материнство». Ту самую, где его Алина, молодая, цветущая, вечная, держит на руках их первенца Пьера. В горячечном бреду, за несколько часов до конца, он внезапно потребовал палитру. Старый мастер яростно водил кистью по воздуху: ему всё ещё виделось, куда положить последний, самый светлый мазок. Чтобы картина, как и его память, сияла. Картины «Купальщица», «Танец», «Материнство» Пьера-Огюста Ренуара. Натурщицей для этой и многих других картин художника стала жена и главная муза — Алина Шариго #знаменитости #искусство #художники #живопись #рассказы

Два рыжих брата ч.2 Когда Валентина вернулась, Гоша встретил её у калитки — хвост трубой, глаза горят. Она подхватила его, прижала к груди. Кот тут же включил свой моторчик — ровный, басовитый гул, от которого у неё внутри всё переворачивалось и таяло — вся дорожная усталость, вся тревога. В доме пахло жареной картошкой. Константин сидел за столом и… кормил кота. Валентина замерла. Кот был точь‑в‑точь как Гоша — тот же рыжий окрас, те же янтарные глаза. Только без ошейника. — Костя, ты… чужого кота кормишь, — тихо сказала она. Он поднял глаза. Потом посмотрел на Гошу у неё на руках, потом снова на кота у миски. На лице промелькнула растерянность. — Чёрт… — выдохнул он. — Они же… одинаковые. — Ошейник, Костя, — тихо напомнила Валентина, чуть приподняв руку, чтобы лучше было видно. — У нашего Гоши ошейник. Константин медленно поднялся, шагнул ближе, осторожно потрогал кожаный ремешок, будто хотел убедиться, что это не обман зрения. — И правда… — Он запнулся, провёл рукой по лицу. — Я просто… Этот тоже голодный был. Валентина не сдержала смеха: — Пусть доест. Потом разберёмся. Позже выяснилось, что это и вправду брат Гоши — котёнок с пятнышком на носу. Любовь Ивановна отдала его тёте Кате, их общей знакомой. Та была соседкой не только по городскому дому, но и здесь, в дачном кооперативе. Вот так братья и встретились. Когда Любовь Ивановна узнала об этой истории, только руками развела: — Вот ведь как бывает. Одно лицо, пока маленькие. А вырастет — каждый свой характер покажет. Природу не обманешь. Вечером Гоша, как обычно, запрыгнул к Константину на колени. Тот не стал его сгонять, лишь чуть подвинулся, устраивая поудобнее. Пальцы сами потянулись к мягкой шерсти, скользнули по маленькому шраму за ухом — след битвы с пылесосом. — Знаешь, — неожиданно произнёс он, не отрывая взгляда от кота, — он чихает, когда солнце в глаза попадает. Я раньше этого не замечал. Валентина улыбнулась.

Два рыжих брата В тот апрельский день воздух пах талой землёй и первыми лужами — запах, который Валентина всегда ассоциировала с пробуждением жизни. Она стояла у двери соседки, слушая, как пищат недавно родившиеся котята. — Семь штук! — всплеснула руками Валентина. — Куда ж их столько? Соседка, пожилая Любовь Ивановна, устало улыбнулась: — А куда обычно? Кто возьмёт — тому и счастье. Забирай себе одного! Валентина замялась. В их квартире уже десять лет не было ни шерстинки — Константин терпеть не мог беспорядка. Но сейчас, представляя крошечные пушистые комочки, она почувствовала, как внутри что‑то дрогнуло. — Пойду спрошу у Кости, — пробормотала она, уже зная, что будет уговаривать, настаивать, может, даже чуть‑чуть скандалить. Константин, как и ожидалось, встретил новость с прохладцей. — Опять ты со своими зверями, — пробурчал он, не отрываясь от монитора. — Ладно, бери. Только выбирай сама. — Нет, ты должен выбрать, — неожиданно для себя настояла Валентина. — Это же наш кот. Он вздохнул, отодвинул кресло: — Ладно. Пошли. У соседки котята сбились в тёплый шевелящийся клубок. Константин посмотрел на них с явным недоумением. — Они все одинаковые. — Ну как же! — засуетилась Любовь Ивановна. — Вот этот — с пятнышком на носу, этот — с разными ушками, а тот — совсем рыжий, без отметин. — Давай того, без отметин, — махнул рукой Константин. Так в их жизни появился Гоша — рыжий комочек с янтарными глазами и манерой спать, задрав кверху все четыре лапы, будто упал с небес и так и застыл в изумлении. Первые недели Константин демонстративно не замечал котёнка. Когда Гоша, играя, цеплялся за штанину, он недовольно отряхивался. Когда тот устраивался спать у него на коленях, ворчал: «Слезь, мешаешь». Однажды Валентина увидела странную картину. Константин сидел на полу посреди комнаты, вытянув ноги. Гоша вцепился в его носок и яростно его трепал. Муж не прогонял кота — лишь смотрел на него с любопытством. — Что это ты устроил? — улыбнулась Валентина. — Так... Ничего, — пробормотал Константин, даже не шелохнувшись. — Ты что, играешь с ним? — рассмеялась Валентина. Константин замер, будто его поймали на чём‑то постыдном. Потом неловко отмахнулся: — Да просто… интересно, сколько он продержится. Летом они переехали на дачу. А через месяц Валентине пришлось уехать в командировку на три дня. Перед отъездом она составила список: Корм — в синей миске. Наполнитель менять каждый день. Играть хотя бы пять минут. Проверить, чтобы не забрался в подвал. Список она прикрепила магнитом к холодильнику, а копию оставила на тумбочке у кровати. — Ты как будто не на три дня уезжаешь, а на год, — проворчал Константин, но бумагу взял и даже пробежал глазами. #рассказы #котики #люди_и_кошки Продолжение ⬇️

Ну ты, рыжая, жжёшь! ч.2 Алёна терпела всю первую четверть. А в первый день второй — её прорвало. Всё было буднично и подло. После ответа у доски она шла на место. Одна из «фрейлин» Кати, Маринка, ловко подставила ногу. Алёна рухнула в проход между партами. Класс взорвался смехом. Лена, правая рука королевы, уже держала наготове телефон, чтобы снять позор. А та, что подставила подножку, тут же получила из рук Кати шоколадку. В Алёне что-то щёлкнуло. Она поднялась, отряхнулась и сказала: — Вы знаете, на кого вы похожи? На самых примитивных гонителей — вроде тех, что в истории травили людей за цвет кожи или разрез глаз. Вы — их жалкое школьное подобие. В классе повисла гробовая тишина. Такого не ожидал никто. Даже учительница химии, Валентина Игнатьевна, на секунду оторвалась от журнала. — И делается это всё, — Алёна медленно повернулась к ней, — с молчаливого согласия таких, как вы. — Как ты смеешь?! — завизжала учительница, багровея. — Вон из класса! Я тебя с треском из школы выгоню! Алёна молча собрала рюкзак и вышла, высоко держа голову. Её рыжие волосы, выбившиеся из хвоста, горели на солнце, пробивавшемся в коридор сквозь школьные окна. За ней выскочил Артём, самый спортивный и симпатичный парень в классе. Он на ходу выхватил телефон у Лены. — Эй, стой! — догнал он Алёну. — У нас есть доказательства. Я знаю, куда их отнести. Неожиданная поддержка Неделю Алёна сидела дома. Синяки сошли быстро, но врач выписала освобождение от занятий. Приходил Степан Ильич, долго разговаривал с мамой на кухне за закрытой дверью. Перед уходом он зашёл в комнату к Алёне и погладил её по волосам. — Молодец ты у нас, — сказал он просто. — Большое мужество — сказать правду в лицо подлецам. Оно дорогого стоит. Одноклассники начали приходить к ней. Приносили уроки, новости, шумно располагались на полу в её комнате. — Ленка, по наущению нашей химички, заявление в полицию на Тёму написала! — докладывали они. — Но мы все пошли и показания дали, что это не грабёж, а изъятие вещественного доказательства. Нам Пашка подсказал, так сказать — у него отец адвокат. — Из управления образования комиссия приезжала. Мы им всё, как было, разложили. — Педсовет был. Валентина Игнатьевна сама подала заявление на увольнение. А Катя — та вообще в другую школу перевелась. Класс, не сговариваясь, сплотился. Никто не хотел быть в глазах других, а главное — в своих собственных, тем самым, о ком сказала Алёна. — Прости, что мы тогда ржали, — виновато говорили ребята. — Да ладно, — отмахивалась Алёна и ставила на стол чайник с душистым чаем. — Всё уже. — Ну ты жжёшь, Рыжая! — восхищённо качали головами одноклассники. — Мы бы так не смогли. — Хватит филонить, — сказал как-то Артём, ставя на стол пустую чашку. Их взгляды встретились. — Возвращайся в школу. Без тебя как-то… тускло. Он улыбнулся. И Алёна улыбнулась в ответ. Она вернулась. Не блондинкой и не шатенкой. А собой — с этим самым, буйным, неудобным, пламенным цветом волос, который теперь, кажется, стал её личным знаменем. На переменах её теперь окружали не насмешки, а живые, шумные лица. Учителя, новые и старые, смотрели на неё с осторожным уважением. Однажды на уроке физики Степан Ильич рассказывал о фотонах, частицах света. — Они несут в себе и энергию, и информацию, — говорил он. — Иной раз один-единственный луч, пробившийся сквозь толщу туч, способен осветить всё вокруг и показать то, что раньше было скрыто во тьме. Алёна смотрела в окно, где ноябрьское солнце, бледное и редкое, всё же пыталось растопить иней на стекле. Она больше не хотела перекрашиваться. Потому что поняла простую вещь: иногда, чтобы в мире стало светлее, нужно просто перестать прятать свой собственный свет. Даже если он кажется слишком ярким, слишком рыжим, слишком чужим. И позволить ему быть. #рассказы_про_школу

Ну ты, рыжая, жжёшь! ч.1 Алёну дразнили с детства. Сначала она плакала, жаловалась маме и бабушке. Потом лезла в драку. Тогда жаловались уже на неё. Но ни слёзы, ни кулаки результата не приносили. И она просто перестала обращать внимание. Раз уж судьба одарила её этим огненным, непокорным вихрем волос — значит, так тому и быть. «Вырасту — перекрашусь в блондинку, — думала она, засыпая с мокрой от слёз подушкой. — Или в шатенку. В чёрный. И тогда конец всем насмешкам». В восьмой класс она перешла в новую школу. Знала, что будет трудно, но не ожидала, что настолько. В старой у неё были друзья. И уважение — за знания, за готовность помочь, за упрямую, иногда неудобную честность. Там фраза «Ну ты, рыжая, жжёшь!» звучала как высшая похвала. Здесь же каждый намёк на цвет волос был уколом, мелкой, но ядовитой насмешкой. Новая школа Учителя в новой школе её невзлюбили сразу. Слишком уж выбивалась девочка из общего ряда. Фарфоровая кожа, прямая, почти надменная осанка, манеры — будто не из обычной семьи, а из какой-то забытой аристократической ветви. И умом отличалась. На фоне Алёны меркли даже признанные отличники, звёзды школьных олимпиад. Казалось, застать её врасплох было невозможно. На любой вопрос, даже каверзный и выходящий за рамки программы, Алена отвечала чётко, обстоятельно, с холодноватой уверенностью. Но не это раздражало педагогов больше всего. Она никогда не опускала глаза. И не боялась спросить — тихо, но твёрдо — почему её ответ, блестящий и полный, оценен на балл ниже. — Эта выскочка! — кипятилась на перемене в учительской химичка, Валентина Игнатьевна. — Подошла и заявила, что я в формуле ошиблась! Я пятнадцать лет преподаю — и такая наглость! — А у меня на уроке философию разводит! — взвизгнула математичка, влетая в учительскую. — Объясняю асимптоты, а эта рыжая выскочка заявляет: «Это же про всю нашу жизнь — вечное приближение без пересечения». Слушайте, у нас математика или психоанализ? Как с такими работать? — Радоваться надо, что в школе умная голова появилась, — вступался за девочку пожилой учитель физики, Степан Ильич. — Она оценки за знания получает, а не за родительские кошельки. — Это вы на что намекаете, Степан Ильич? — взвивалась преподавательница литературы. — Частные уроки — не преступление. — Детей учить надо, а не «оказывать образовательные услуги», — невозмутимо парировал старик. — Душу вкладывать. — Вам надо — вы и вкладывайте. Мне за часы платят, а не за душу, — фыркнула химичка и, хлопнув журналом, вышла. — Вы у нас старый романтик, Степан Ильич, — резюмировала завуч. — Времена, когда учителей боготворили, прошли. — Это потому, что учителя перестали детей любить, — тихо сказал физик, глядя на коллегу поверх стёкол очков. — Попробуйте начать хотя бы с объективности. Холодный приём В классе Алёна так и осталась белой вороной. Приговор ей вынесли мгновенно и безоговорочно. Первый же взгляд Катерины — дочери депутата и владелицы сети аптек — скользнул по скромным кроссовкам Алёны, по немодному телефону и застыл, ледяной и насмешливый. Этого хватило. Свита школьной королевы тут же наполнила воздух ядовитым шёпотом и показным фырканьем. А те, кто жаждал войти в её орбиту, немедленно принялись строить новенькой мелкие, расчётливые пакости — примитивная, но понятная всем валюта для покупки благосклонности. Парни-одноклассники смотрели сквозь неё, будто сквозь пустое место. Им до неё не было никакого дела. Алёна перестала радоваться даже собственной комнате в новой квартире. Ей снилась прежняя школа, где директор, вздыхая, не хотел отдавать документы. Но мама настояла. Её главный аргумент — «девочке придётся каждый день тратить на дорогу по два часа» — перевесил все доводы. — Потерпи, солнышко, — гладила она Алёну по волосам. — Всё утрясётся. #рассказы #школа #школьные_истории #случай_из_жизни #одноклассники Продолжение ⬇️

Чтобы духу твоего рядом с ней не было ч.2 На берегу увидел знакомый «Салют», безвольно валявшийся в густой траве. А рядом… Гена замер. Рядом лежал дед Иван, и звук, который он издавал, был похож не на храп, а на тяжёлый, мокрый хрип. – Иван Михалыч! Завязывай со своими шуточками! – испугался Гена, подбегая. Но деду было не до шуток. Морщинистое лицо побелело, как мел, а руки и ноги мелко и беспомощно тряслись. – Дед! Ты чего?! – Гена подхватил его на руки – лёгкого, костлявого, как ворох сухих прутьев – и, сгибаясь под этой внезапной тяжестью, побежал к своему дому. Обливаясь потом, ворвался во двор. Алёна на смене, дома никого. Паника, холодная и липкая, сжала горло. Что делать?! Он осторожно уложил хрипящего старика на лавочку под яблоней. – Дед! Держись! – крикнул он, больше себе, и подскочил к своему новому «Москвичу». Завёл, распахнул заднюю дверь, бережно, как ребёнка, перенёс деда на сиденье. Уселся за руль. Машина рванула с места, оставляя за собой облако пыли. Они просидели в больничном коридоре несколько бесконечных часов. Когда дверь наконец открылась, вышел усталый хирург. По его лицу Гена ничего не мог понять. Врач развёл руками. – Операция позади. Теперь всё зависит от его сил и воли божьей. Алёна вскрикнула и прижалась к Гене, её тело содрогалось от слёз. «Как же так?» – пронеслось в голове у Гены, и он обнял её за трясущиеся плечи. Всё прежнее – и сломанный забор, и надутая обида – казалось теперь ничтожной дымкой. Через час дверь палаты приоткрылась. Медсестра кивнула. – Приходите. Очнулся, вас спрашивает. Они вошли на цыпочках. Дед Иван лежал бледный, опутанный трубками, но его взгляд был на удивление ясным. Он медленно перевёл глаза с внучки на Гену и кивнул. – Алёнка… – голос звучал слабо, будто шорох сухой травы, но твёрдо. – Подойди. Она шагнула, взяла его руку в свои ладони. – Деда, молчи, не надо… – Надо, – он с усилием вдохнул и уставился на Гену. – Геннадий. И ты. Гена подошёл, чувствуя, как подкашиваются колени. – Иван Михалыч, я… – Всё, – прервал его дед. – Всё понял. Пока лежал – дошло. – Он с трудом соединил их руки. – Живите. Благословляю. По щекам Алёны потекли слёзы. Гена не нашёл слов, лишь сжал её пальцы и кивнул деду. Тот уже закрыл глаза, и черты его лица, всегда такие жёсткие, смягчились, обретя незнакомое, умиротворённое выражение. Свадьбу сыграли осенью, дед окреп и сидел во главе стола.

Чтобы духу твоего рядом с ней не было ч.1 Генка шёл, полностью доверившись судьбе – на автопилоте. Ноги выделывали немыслимые кренделя, но всё-таки несли его к дому. Путь от совхозной рембазы обычно занимал двадцать минут, но сегодня он тянулся бесконечно. Спотыкаясь, Гена чуть не рухнул в дорожную грязь. – Гена! Откуда такой? Обожрался, никак? – дед Иван остановил свой старенький «Салют» и дернул за звоночек на руле. Генка замер. Вот не входила в его планы эта встреча! – С работы! – хмуро бросил он. – Я вижу, что не из театра! – усмехнулся дед. – А по какому случаю нализался? – Дед! – возмутился Гена. – Крути педали, а? Я на свои пью! Кровные! И пью, когда захочу! Понял? – Да что ж тут непонятного-то… – вздохнул старик. – Только смотри, Генка, как бы ты не закончил, как твой отец. – Езжай, дед! – Гена махнул рукой. Звоночек звякнул. Дед уселся на велик и неспешно поплыл по размытой летними дождями дороге. Гена смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри всё закипает. Старик придирался к нему постоянно. – Дед! – крикнул он вдогонку. – Иван Михалыч! Старик демонстративно не обернулся. – А как ты смотришь на то, если я к твоей внучке посватаюсь?! – сложив ладони рупором, выпалил Генка. Старческие руки дрогнули, резко вывернув руль. Дед, охнув, завалился набок, прямо в канаву. Отчаянно ругаясь, он поднялся и затряс кулаком в воздухе. – Паразит! Ишь чего удумал! Чтобы духу твоего рядом с Алёнкой не было! Гена засмеялся и пошёл дальше. – Ну зачем ты так? Тебе это шутки, что ли? Он же старенький! – Алёна хлестнула Гену платком по плечу. – Он сам ко мне цепляется! – оправдывался Гена. – Пока с дедом не найдёшь общий язык – ко мне не подходи! Понял? – Алёна демонстративно отвернулась, и соломинки в сеновале зашелестели у неё под ногами. – Да это невозможно! – воскликнул Гена. – А ты попробуй! – Алёна повязала платок и скрылась в проёме двери, залитой жарким солнцем. – Легко сказать – попробуй… – пробормотал Генка и зарылся лицом в душистое, пыльное сено. Оно пахло детством и чем-то навсегда утраченным. Велосипед в обмен на невесту — Сапог в ответ на предложение – Иван Михалыч, доброе утро, – на следующий день Гена учтиво поздоровался, облокотившись на забор. – Ты уезжаешь, что ли? – прищурился дед. – Почему? Никуда я не уезжаю. – Тогда какое же оно, к лешему, доброе?! – рявкнул старик. – Иван Михалыч, я же по-соседски, – примирительно начал Гена, решив бить сразу сильными аргументами. – А хотите, я вам велосипед новый куплю? В райцентре есть хорошие. – Это на какие такие шиши? – недружелюбно буркнул дед. – Обижаете, – вздохнул Гена. – У меня дом свой, машина, мотоцикл «Урал». Я хорошо зарабатываю. На работе меня уважают. – Ты ежели думаешь, что я тебе разрешу на Алёне жениться, то тут ты, голубчик, ошибаешься. Крепко ошибаешься. Не бывать этому! – он топнул ногой и скрылся в сенях. Генка в сердцах пнул жердину. Та, скрипнув ржавыми гвоздями, вылетела, и весь забор рухнул карточным домиком, сминая нежные побеги огурцов. Гена в ужасе закрыл глаза. – Ах ты, паразит! – раздался грозный рёв. Дед Иван выбежал на улицу в одном сапоге, держа в руке другой, и запустил им в Гену с такой силой, будто метнул гранату. Гена стоял у окна и думал. Надо найти к деду подход, иначе не видать ему Алёнки как своих ушей. Но как? Старик несговорчивый до невозможности. Вот и Алёна уже два дня не заходит. Наверное, думает, что он забор специально сломал. Так ничего и не придумав, он махнул на всё рукой и пошёл купаться. Взял полотенце и побрёл к реке. #рассказы #истории_из_жизни #отношения Продолжение ⬇️

Правило пятнадцати минут, или Коктейль для подруги Кафе для меня — дело нервное. Вечно что-то не так: салат с пожухлым листом, официант с каменным лицом, мужчина, от которого тянет то ли древесным парфюмом, то ли тихим отчаянием. Свиданий на чужой территории я не люблю. Но подруга упросила: «Зайди через четверть часа. Сядь где-нибудь с краю, оцени обстановку. Если мужчина хорош — делай вид, что мы незнакомы. Если плох — я тебя «узнаю», и мы с достоинством ретируемся». Я согласилась. Кафе было в двух шагах от дома, а вечер у меня всё равно был свободным. Через положенные пятнадцать минут я вошла в зал. Подруга, едва меня завидев, радостно ахнула: «Елена! Какими судьбами!». Сигнал был понятен. Я кивнула её кавалеру — ухоженному мужчине по имени Михаил — и устроилась за соседним столиком. Тут же подключился официант. Молодой, глаза быстрые, сметливый. Я наклонилась к нему: «Серж, давайте сделаем вид, что я здесь завсегдатай. Там ситуация…». Он мгновенно сориентировался. Подмигнул: «Великая игра начинается». «Елена! Давно Вас не видели!» — прогремел официант на весь зал, меняя мою скатерть с таким усердием, будто готовил стол для коронованной особы. «Вам как обычно? С медальонами? И салатик, и коктейль по коктейльной карте?». Я лишь кивала, а Серж уже нёс комплимент от шефа: язычок, семга, салат с креветками. Голубой коктейль с шампанским и зонтиком. Я пригубила, чувствуя, как на меня смотрят со всех сторон. Потом были медальоны с грибами в сливках. Второй коктейль — с красным шаром на дне, который надо было пить, пока он ледяной. Потом десерт, который прямо при мне подожгли на высокой тарелке. Плавилось и стекало что-то сладкое. Михаил с подругой сидели с бледно-желтыми напитками и салатом с огурцом. А потом Михаил не выдержал и воскликнул: «Шампанского!». И для них тоже зажгли десерт. Воздух загустел от дыма, смеха и живой музыки. Я поняла — пора. Кивнула Сержу. «Вызывайте такси. И что-нибудь на посошок», — шепнула. Он принёс что-то тёмное в узкой рюмке. Я выпила стоя, одним движением. Подошёл Михаил, наклонился: «Завтра. Здесь. В семь?». Мы рассмеялись. «Завтра!» — крикнул он мне уже в спину, перехватив у официанта мой счёт и расплачиваясь за оба стола. Утром голова раскалывалась. Вот не люблю я эти ваши свидания в кафе. Вечно что-то происходит. Потом всю неделю разгребаешь последствия. Не люблю и всё тут. #рассказы #отношения #свидание