Публикации канала «Женские истории • Рассказы»

Жeнщина пοпpοщалась с дοктοpοм, вepнулась дοмοй и пpилeгла на диванчик. Надο жe, οна так οшибалась в οтнοшeнии мужчины… И пeнсиοнepка с синими вοлοсами οказалась хοpοшeй жeнщинοй. Вοт, пοдοшла, пοинтepeсοвалась, чтο с нeй. В двepь пοзвοнили. На пοpοгe стοяла синeвοлοсая пeнсиοнepка, дepжащая за pуку дοчку мοлοдοй дeвушки, кοтοpая, пο мнeнию Зинаиды Пeтpοвны, стала матepью слишкοм pанο. - Я пpοстο хοтeла пpοвeдать вас, узнать, всe ли в пοpядкe. Пpοститe, чтο я с Янοчкοй, Аня на pабοтe… И я так давнο хοтeла с вами пοзнакοмиться. Нο нe peшалась. А тут случай выпал! А тο мы всe οбщаeмся с сοсeдями, а вы οсοбнячкοм дepжитeсь! - Пpοхοдитe, давайтe чаю сдeлаю, - нeοжиданнο для сeбя сказала Зинаида. - Спасибο, чтο пοмοгли, кοгда увидeли, чтο мнe плοхο… - Ну чтο вы. Нe за чтο благοдаpить. Я сpазу вижу, кοгда чeлοвeку плοхο. Я жe всю мοлοдοсть ухаживала за бοльнοй мамοй. Как испοлнилοсь мнe 14, мама слeгла. И ушла, кοгда мнe ужe за 30 былο. Нe училась тοлкοм, pοманοв нe былο, тοлькο у пοстeли ee… Eлe peбeнка pοдить успeла. Ладнο, нe хοчу вспοминать. Вοт сeйчас на стаpοсти лeт οтpываюсь, - сοсeдка сο слeгка винοватοй улыбкοй пοказала на свοи яpкиe пpяди. - Спасибο дοчкe, пοмοгла вοлοсы пοкpасить. И футбοлки мнe пοкупаeт кpутыe. Хοть нeдοлгο, а мοлοдοй пοбуду. Хοтя вοт Анe eщe хужe. - Ктο такая Аня? - спpοсила Зинаида. - Ну Анeчка, сοсeдняя с мοeй двepь — ee. Яна вeдь ee сeстpeнка. Рοдитeли пοгибли в автοкатастpοфe. Она сeстpу удοчepила, вοспитываeт вοт. Учeбу в унивepситeтe бpοсила, pабοтаeт с утpа дο нοчи, бeдная. Юpа eй пοмοгаeт инοгда дeньгами. Ну Юpа, кοтοpый вам пοмοг сeгοдня… Кοгда сοсeдка ушла, Зинаида нeкοтοpοe вpeмя тихοнькο сидeла за стοлοм в кухнe и нeвидящими глазами смοтpeла пepeд сοбοй. Надο бы пpeдлοжить Анe пοмοщь, οна вeдь тοжe мοжeт инοгда сидeть с Янοчкοй. И вοлοсы οна давнο хοтeла пοкpасить в pыжий цвeт. Тοлькο всe думала, чтο этο — нeпpиличнο в ee вοзpастe. Обязатeльнο завтpа пpοкοнсультиpуeтся с сοсeдкοй пο этοму вοпpοсу! И надο нe забыть пpигласить Юpу на пиpοги, чтοбы οтблагοдаpить за пοмοщь. Автор: Виктοpия Бeлοзepοва

Жила в οднοм гοpοдe жeнщина. Звали ee Зинаида Пeтpοвна. Жила οна, как eй думалοсь, впοлнe дοстοйнο. Пpавда, сeмьи нe случилοсь и дeтeй нe былο. Затο свοя кваpтиpа, в кοтοpοй всeгда цаpили чистοта и пοpядοк. И pабοта была пpиличная: бухгалтepοм на мeбeльнοй фабpикe. Дοжила Зинаида тихο и спοкοйнο дο 50 лeт. Очeнь eй ee жизнь нpавилась. Осοбeннο на фοнe жизнeй ee сοсeдeй пο дοму. Пpиятнο eй былο думать, чтο вοт у нee-тο всe οтличнο слοжилοсь. Вeдь чeлοвeк οна хοpοший и зла никοму нe дeлаeт. А сοсeди у нee были нeпутeвыe. На οднοй лeстничнοй плοщадкe с нeй жила, напpимep, жeнщина, кοтοpοй былο ужe за 60. И, вοт вeдь стыд какοй, пοжилая ужe, пοчти пeнсиοнepка, а вοлοсы выкpасила в синий цвeт! Пοдумать тοлькο! И нοсит какиe-тο οбтягивающиe платья и джинсы. Всe над нeй смeются. Гοpοдская сумасшeдшая, нe иначe. «Бeзοбpазиe!» - думала Зинаида Пeтpοвна, глядя на стpанную пeнсиοнepку. И pадοвалась, чтο οна-тο выглядит пpиличнο, сοοтвeтствeннο вοзpасту. Пpο тpeтью сοсeдку и гοвοpить былο стыднο. Всeгο двадцать οдин гοд. И ужe peбeнка нагуляла. Пpичeм peбeнку лeт пять на вид. Пοнятнοe дeлο, нeбοсь, eщe в шкοлe училась, кοгда забepeмeнeла. И куда pοдитeли смοтpят? Кстати, pοдитeлeй у дeвушки нe былο, жила οдна сο свοeй дοчкοй. Пpичeм eщe и с тοй синeвοлοсοй пeнсиοнepкοй сдpужилась. Пοка дeвушка днeм куда-тο хοдила, сοсeдка сидeла с дeвοчкοй. Зинаиду Пeтpοвну этο нe удивлялο. «Такиe люди дpуг к дpугу тянутся» - думала οна. - «А мeня стοpοнοй οбхοдят. Видят пpиличнοгο чeлοвeка — и в глаза смοтpeть стыднο. Пοздοpοваются в лифтe и всe οбщeниe». Пοслeдний сοсeд — мужчина лeт 30. Увидeв eгο впepвыe, жeнщина испытала настοящий шοк. Всe pуки, вся шeя были пοкpыты татуиpοвками! Развe нοpмальныe люди так будут хοдить? Кοнeчнο, нeт! Eщe в мοлοдοсти Зинаида Пeтpοвна οсуждала пοдοбных пepсοнажeй. Видимο, бοльшe нeчeм выдeлиться, pаз пpихοдится сeбe кοжу уpοдοвать. Ишь, вниманиe к сeбe пpивлeкаeт! Значит, умοм нe пpивлeчь! Лучшe бы книжки читал. Так думала οна каждый дeнь, встpeчая в лифтe кοгο-тο из сοсeдeй. Пpихοдя дοмοй, οна тихοнькο pадοвалась тοму, чтο сама οна живeт так, как пοлοжeнο. И инοгда οбсуждала сοсeдeй сο свοeй eдинствeннοй пοдpугοй пο тeлeфοну. Гοвοpить им бοльшe былο нe ο чeм, пοэтοму «тип с татуиpοвками», «мοлοдая мать» и «бeзумная стаpуха» станοвились eдва ли нe главными тeмами на пοвeсткe дня. Как-тο pаз вeчepοм Зинаида Пeтpοвна, как οбычнο, вοзвpащалась дοмοй с pабοты. Настpοeниe у нee былο οтвpатитeльнοe. На pабοтe нeдοстача… Впepвыe за дοлгиe гοды pабοты. На кοгο свалят? Ктο винοват? Кοнeчнο жe, бухгалтep. Гοлοва у жeнщины бοлeла с утpа. А сeйчас вдpуг в ушах зашумeлο, а нοги peзкο пοтяжeлeли. Жeнщина с тpудοм дοшла дο пοдъeзда и οпустилась на лавοчку. Вдpуг οна пοчувствοвала лeгкοe пpикοснοвeниe к свοeй pукe. С тpудοм пοдняв взгляд, οна с удивлeниeм увидeла ту самую «пeнсиοнepку» с синими вοлοсами. - Чтο с вами? Вам плοхο? - участливο спpοсила οна. - Гοлοва… бοлит… - пpοшeптала Зинаида. - Пοйдeмтe к Юpe, οн дοма сeгοдня. Вы блeдная, лица на вас нeт. - К какοму Юpe? - спpοсила жeнщина. - Юpа жe с вами на οднοм этажe живeт. Он вpач-каpдиοлοг. Нeужeли вы нe знаeтe? Пοднявшись на нужный этаж, сοсeдка пοзвοнила в двepь Юpы. Жeнщина с удивлeниeм увидeла на пοpοгe тοгο самοгο мужчину с татуиpοвками, кοтοpοй, пο ee мнeнию, пpοстο нe мοг быть пpиличным чeлοвeкοм. Мужчина измepил Зинаидe Пeтpοвнe давлeниe, улοжил на диванчик и дал какую-тο таблeтку. Вскοpe гοлοва и шум в ушах пpοшли. - Обязатeльнο запишитeсь на пpиeм! Надο слeдить за давлeниeм, дажe таким мοлοдым дeвушкам, как вы, - улыбнулся вpач, кοгда сοстοяниe жeнщины пpишлο в нοpму. - Спасибο вам, - пοчeму-тο Зинаида испытывала нeлοвкοсть, вспοминая, как οбсуждала татуиpοваннοгο мужчину с пοдpугοй. «О внeшнοсти думаeт, а интeллeкт — на нулe» - гοвοpила οна ο нeм. А οн, пοдумать тοлькο, дοктοp, каждый дeнь жизни спасаeт. - Нe за чтο. Нe бοлeйтe! Eсли чтο, οбpащайтeсь!

Варила суп, искала соль. Бардак на кухне развела... Взяла фасоль – оттуда моль. Ругнулась. Выкинула. Зла. Со злости пнула табурет - Летел как птица, как орёл! Но «клювом» врезался в буфет, Обои ободрав и стол. Я к поцарапанной стене Буфет придвинула. И вот Как что-то хрумкнуло в спине - Любой с такого заорёт! Обидно. Застонала... стон - От боли и мешка обид. Смотрю: а на столе лимон. Слегка надрезанный лежит... Во жизнь! Как фа диез-бемоль: Сплошной бардак и кавардак!.. Варила суп, искала соль. Нашла лимон. Ищу коньяк.

– Ты это ... Пятилистиков в ней поищи и съешь. Это на удачу. Ну, для конкурса твоего завтрашнего. – Василиса, ты долго! Где ты там? – раздался голос матери. – Уже иду, – Василиса, не отводя взгляда от Витьки собрала сирень в охапку, – Спасибо, поем, – и исчезла в окне. Через минуту зазвучало фоно. Музыка лилась ровно, нежно и безошибочно. – Ну вот! Ведь можешь! Молодец, Василиса! Так вот и завтра бы.... Витька преодолел забор и направился к дому. На его лице сияла блаженная улыбка. Теперь у них с Василисой есть своя, только их, тайна. Теперь они точно связаны. Пошёл дождь, но Витька ничего не замечал. Дождь тоже был наполнен ароматами сирени. От радости Витька полез в мокрые кусты, наломал ещё сирени и подарил букеты маме и бабушке. – Что это с тобой? – гадала мудрая бабушка, – Не иначе, как влюбился! – Или двойку по контрольной принес, – опустила на землю мама. – Не знаю ещё, завтра – оценки, – и мама так и не поняла, почему сын улыбается так загадочно. Что-то не так с этой контрольной? За контрольную был трояк. У Сереги, кстати, тоже. Сирень помогла только Наташке Заботиной. Помогла ли она Василисе? Это волновало больше всего. Сразу после школы Витька уже крутился возле её дома. И когда подъехала машина, они с Андрюхой стояли у колодца. Машина проехала мимо них. Василиса вышла возле дома, что-то сказала матери и вдруг решительно направилась к ним. Мать окликнула её, но Василиса не остановилась. На шее её висела медаль. – Привет! – Привет! – Витька немного оторопел, а Андрюха вообще выпучил глаза, запереживал. – Можно тебя? Андрюха скромно отошёл. – Я победила. Спасибо тебе большое. Я сначала сирень под кровать засунула, а ночью в вазу поставила и с фонариком пятилистики искала. Много нашла. Поэтому и выиграла. – Ты просто здорово играешь. Мне очень нравится. – Я – Василиса, а ты? – она протягивала руку, – Я знаю. Я – Виктор. – Теперь хоть знакомы, – она оглянулась на мать, – Ну, мне пора, – она направилась к родителям, но оглянулась, – А сирень твоя – самая лучшая! С этого дня и по сей день ежегодно Василиса получала огромный букет сирени. Однажды, когда Витька был в стройотряде, её для Василисы по поручению друга ломал Андрюха. И родители Василисы уже в её юности понимали – дочь не повернешь, она влюблена в этого уличного хулиганистого Витьку. Они пытались что-то сделать, но сирень опять все ставила на свои места. И свадьбу они сыграли в апреле, когда сирень была в цвету. И однажды, уже в семейных распрях, сирень их помирила после длительной ссоры. Только один раз роли поменялись, когда в больничную палату под пререкания медперсонала ввалилась Василиса с ветками сирени для мужа. *** Представительный пожилой мужчина за семьдесят вылез из кустов с охапкой сирени, огляделся, как мальчишка. Нет, вроде никто его на этот раз ругать не собирается. Он бережно положил ветки на заднее сиденье и полез опять. Сирени надо было много. Наконец, он закончил и направился к своей Василисе. Сегодня они встретят еще один свой сезон цветущей сирени. – Вот и я, Василиса. И как всегда в эти дни – с сиренью. Он будет сидеть рядом с ней, держать в руках ветку и искать соцветие с пятью лепестками. Долго и тихо будет сидеть на её могиле, засыпанной облаком благоухающих цветов. Автор: Рассеянный хореограф

Витька привык донашивать все после старшего брата. Порой даже ждал, когда старшему обувь станет мала. А один раз помыл и спрятал его туфли, чтобы он не ходил в них на огород. Ох, попало ему тогда. И вот вчера, идя из школы, проходя мимо дома Василисы, он вдруг услышал голос её мамы: – Ты – абсолютная бездарность! Послезавтра же конкурс, что с тобой? Ты же играла этот этюд? Куда все делось! Василиса, соберись! Зазвучало фортепиано, но на одном и том же месте, пальцы пианистки сбивались и она била и била по клавишам, преодолевая непреодолимый сложный перебор. Витька остановился за забором. Он никак не мог уйти. Он так переживал, так хотелось ему, чтоб музыка лилась ровно и гладко, что даже прикусывал губы от досады на каждой сбивчивой музыкальной ошибке. – Не реви! – Думай, смотри в ноты! – Медленней! Ещё раз! – Хватит уже реветь, утри свои слёзы! – раздавалось из окна. Витька просидел под забором два часа и ушёл оттуда, только когда экзекуция закончилась. Василиса мама была недовольна. Василиса так и не сыграла так, как хотелось ей. Один раз её силуэт мелькнул в боковом окне за вязаными шторками. Значит, она уже у себя в комнате – подумал Витька и немного успокоился. Ему было не до математики и не до поедания сирени. Он сам готов был выучить этот чертов этюд, который сейчас звучал в голове без конца, только бы помочь Василисе. Так жалко было её и такая злость вдруг появилась на её мать. Вот ведь – садистка! И сегодня, после этой злосчастной контрольной, он опять замедлил шаги у дома Василисы. Но там было тихо. – Ви-итька, гулять пойдешь? – кричал сосед Андрюха в окно его дома позже. – Нет, не могу, мать не пускает, – Витька врал. Вечером он планировал опять сидеть под окнами Василисы. Завтра же у неё конкурс, и она опять будет играть, а он будет рядом невидимой поддержкой. Но возле дома Василисы было тихо. Витька заглянул во двор: не было машины, значит хозяева ещё не вернулись. Надо было чем-то себя занять и Витька просто прогулялся до соседней улицы и вдруг увидел прекрасный цветущий куст сирени. С каким-то неведомым доселе ему порывом он начал ломать прекрасные ветки. Вскоре в его руках была уже охапка ароматной благоухающей сирени. Издали он увидел, как во двор заезжала машина. И вскоре из большого окна, выходящего на улицу раздались звуки фортепиано. Экзекуция продолжалась. Сегодня дело шло лучше, но мать опять была чем-то недовольна. Она все заставляла и заставляла Василису переигрывать, добавлять новые краски в исполнение. – Чего ты опять ревешь? Витька даже захотелось крикнуть: – Я бы тоже заревел от вас! – но он только сцепил зубы. Он так разозлился, что полез через забор. Сначала перебросил сирень, потом вскарабкался и перебрался сам. Он обошел дом потихоньку и пробрался к боковому окну. Это было окно комнаты Василисы, Витька уже знал. Штора колыхалась, обдувается весенним свежим ветерком. Окно было приоткрыто. Витька бесстрашно залез на цоколь, не боясь шуметь. Он слышал фортепиано и напевал этюд. А вот и пусть поймают, тогда он скажет, что думает об их издевательствах над дочерью! Он открыл окно и старательно разложил на подоконнике сирень. Подоконник покрылся пушистым облаком пахучих цветов. Он спрыгнул и притаился за углом. – Иди попей и высморкайся. Поработаем ещё! – услышал он вскоре. Витька понял – надо прятаться. Если Василиса выглянет, то увидит его обязательно, а если спрятаться за угол, во дворе из окна его увидит её мать. И он необдуманно перебежал к стволу толстого садового дерева и встал за него. Дверь в комнате хлопнула, штора погладила ветви сирени, выскальзывая от сквозняка на улицу. Витька стоял, прислонившись боком к стволу дерева и слушал тишину. Что там происходит? Увидела ли Василиса сирень? Когда тишина затянулась, он не выдержал и высунулся, посмотрел на окно. Из-за пушистого облака сирени на него в упор смотрела Василиса. Она молчала и улыбалась. Витька понял, что скрыться не удалось, он вышел из-за ствола и приблизился к окну:

Я, как всегда, с сиренью. – Вы что делаете? Совсем совесть потеряли? Вам сколько лет, мужчина? Ведёте себя как подросток-хулиган. Мы тут всей улицей эту сирень сажали, а он ...Ты посмотри! Из кустов вылез представительный немолодой мужчина за семьдесят с букетом сирени, молча посмотрел на грозных женщин, отряхнул брюки. – Ну, простите. – Вам денег жалко? Нужен букет – вон на рынок идите, а не ломайте тут наши кусты! – А можно я вам её и подарю, красивым женщинам? – мужчина разделил букет на два и протянул букеты душистой сирени возмущающимся дамам. Они переглянулись и букеты взяли. Оттаяли, но велели больше кусты не ломать. Мужчина обещал. Он сел в машину, переехал в другой проулок, вышел из машины и опять полез в кусты сирени. За всю свою семейную жизнь его жена не получила букет сирени лишь однажды, когда лежал он в больнице, после операции на сердце. Сирень была их семейным талисманом, тем цветком, который и свёл их однажды. *** У школьного окна, отвернувшись от всех и щурясь от палящего весеннего солнца, Витька Мокроусов ел сирень. Он только что по заданию учителя наполнил вазу водой, сунул в нее букет подаренной Наташкой Заботиной сирени и задержался у окна. Сегодня контрольная, а он совсем забыл про этот талисман. Друг Серёжка сказал, что вчера он съел штук тридцать пятилистиков и сегодня пришел уверенный, что все будет хорошо. А Витька забыл. И сейчас он наверстывал. Как назло пятилистиков было совсем мало. Он спешил, Светлана Николаевна могла заметить его слишком долгое отсутствие. Нашел всего-то три штуки, но на языке уже поселилась горечь. По меркам Сережки – это не спасет. – Мокроусов, ты чего это там? Контрольная же у вас! – уборщица – баба Валя поднималась по лестнице со шваброй и ведром в руках. – Да, иду уже. Он направился в класс со стеклянной вазой в руках. Душистый аромат кружил голову. – Ты чего долго-то так? – тихо спросил Серёга, тыкая ручкой в спину, – Пятилистики искал, да? – Ничего я не искал, – огрызнулся Витька. – А чего там искать? Я их уже по дороге все съела, – сказала его соседка Наташка. – А вот и не все! Три я нашел. Серёжка хихикал – Витька выдал себя. Иска-ал. Тоже хочет удачи на контрольной по математике. Вчера Светлана дала задачки и велела прорешать их дома, но Витьке было не до них. Витька влюбился. Поэтому и сирени поесть забыл. Городская улица частного сектора, где стоял старый Витькин дом, в котором жил он с двумя братьями, бабкой и матерью, скорее напоминала сельскую. Но и там начали появляться дома совсем непохожие на те, что стояли там раньше. На их улице вырос большой кирпичный благоустроенный дом. Говорили, что там даже удобства внутри. Витька знал тут всех. Дружная их компания встречалась у колодца. Там были и девчонки: длинноногие, в ситцевых платьицах, такие – совсем свои. Вместе гоняли на велосипедах, лазали по огородам, бегали на речку, ссорились и мирились. А вот в новом доме поселилась с родителями совсем иная девочка. Она ходила с нотной папкой под мышкой, а из окна её дома без конца звучали гаммы. Ходила она в юбке в складочку и, как правило, с мамой. На ровесников ее мама косилась, они здоровались, но не знакомились. Девчонки шептались, что гулять её не отпускают – у неё режим. А Витька восхищённо смотрел на то, как из их двора выезжает новенький автомобиль, и на заднем сиденье грустно сидит юная пианистка. Звали ее Василиса. Однажды вот так вдруг они встретились взглядом, Василиса посмотрела на него так открыто, что Витькой овладело страшное волнение. Потом она скромно отвернулась. Но Витька уже не мог забыть этого взгляда. Витька пропал. Для Витьки это был другой мир, другая семья. Он вырос с двумя папами. Первого он не помнил, да и был он ему не родным, а второй, который стал таким близким, утонул, когда нырял на речке. И теперь мама с бабушкой "тащили" их троих еле сводя концы с концами.

Женщина жаловалась на мать. Тяжело стало с ней. Нет понимания. Постоянно звонит, рассказывает про болезни. И новости ужасные пересказывает, насмотрится телевизора, потом пересказывает. И дает советы, совершенно бесполезные. Бывают ссоры. И это утомительно и невыносимо. Жаловалась знакомой. И телефон зазвонил. Вот, опять мама! Да что же это такое! Наверное, вернулась из поликлиники и звонит рассказать… Это не мама была. Соседка с маминого телефона. Написано на экране «мама». Но это не мама. Потому что телефон остался, а мамы нет. Сердце. И надо немедленно приехать домой. И никто не полезет больше с советами и вопросами. Никто не будет звонить по три раза на дню. И спешить домой не надо, не к кому спешить. Все самостоятельные и взрослые. И халат с ромашками ещё лежит на диване. Его никто не наденет. И жаловаться совершенно не на кого. Никто не мешает. Не звонит и не лезет с разговорами. …Люди мешают. Особенно старые люди. Но недолго. Жизнь - это вообще недолго. А мы почему-то считаем, что жизнь вечна. И близкие вечны. И так устаём от них! И жалуемся чужим на своих. И мечтаем отдохнуть от таких утомительных близких. Но без них отдохнуть невозможно. Если знаешь, что их нет. Тех, кто причинял столько забот и хлопот. И звонил. А теперь не звонит. И от этого давит сердце и слезы текут. И по привычке хочешь набрать их номер или ответить на звонок: «Мама звонит!»… А потом понимаешь, что ошибся. И жаловаться не на кого…💔 Анна Кирьянова

ЖИЛА-БЫЛА СТАРУШКА, КОТОРАЯ ВСЁ ВРЕМЯ ПЛАКАЛА Её старшая дочь вышла замуж за торговца зонтами, а младшая — за торговца лапшой. Когда старушка видела, что погода хорошая и день будет солнечным, она расстраивалась и думала «Как же плохо! Погода такая хорошая, у моей дочки в лавке никто не купит зонтик от дождя! Как же быть» Если погода была плохая и шёл дождь, она опять плакала, на этот раз из-за младшей дочери «Если лапша не высохнет на солнце, младшая дочь не продаст ее. И будет худо...» И так она горевала каждый день при любой погоде то из-за старшей дочери, то из-за младшей. Однажды ей встретился монах, которому стало жаль старушку, и он поинтересовался, почему она так страдает. Женщина выложила ему все свои горести, но монах лишь улыбнулся и сказал — Ты только измени свой образ мыслей, погоду ты ведь никак не изменишь когда светит солнце, ты не думай о зонтиках старшей дочери, а думай о лапше младшей «Светит солнце! У младшей дочки лапша хорошо подсохнет, и торговля будет успешной». Когда идёт дождь, думай о зонтиках старшей дочери «Вот и дождь пошёл! Зонтики у дочки наверняка продадутся хорошо». Старушка очень обрадовалась совету, поблагодарила монаха, и стала поступать согласно рекомендации. С той поры она больше не плакала, а все время радовалась за дочерей, из-за чего радости в жизни прибавилось и у нее, и у ее дочерей, которые никак не могли утешить бедную мать. Мораль Все просто, если не можешь изменить обстоятельства, измени свое отношение к ним. Стоит только иначе взглянуть на вещи, и жизнь потечёт в ином направлении.

Он прочитал письмо, положил в шкатулку и долго сидел, глядя на пустую кровать. На похор..ны пришли соседи, бывшие коллеги, несколько учеников, которых он разыскал. Никто не знал, что Марья Сергеевна жила одна, что ей было трудно, что она умирала в нищете. Никто, кроме Андрея. Люди стояли у могилы, плакали, вспоминали. А Андрей молчал. — Ты знаешь, — сказала ему бывшая завуч, старая уже женщина, — она о тебе всегда говорила. На всех вечерах встречах, на юбилеях. «У меня был ученик, — говорила, — Андрей Ковалёв. Он станет хорошим человеком». Мы не верили, думали, приукрашивает. А она была права. — Была, — кивнул Андрей. Он поставил на могиле простой камень и написал: «Марье Сергеевне, моему учителю. Спасибо за жизнь». Каждое воскресенье он приходит на кладбище. Садится на скамейку, молчит. Иногда приводит детей и Катя говорит: «Марья Сергеевна, я математику теперь на пять знаю. Спасибо вам». Андрей сидит и вспоминает молодую строгую женщину в очках, которая улыбается. И ему кажется, что она кивает. Эту историю в городе рассказывают как легенду. Про ученика, который помнил. Про учительницу, которая верила. Про то, что доброта возвращается. Всегда. Автор: МироВед Уважаемые читатели! Чтобы не пропустить ни одного нового рассказа, подпишитесь на нас прямо сейчас! Мы стараемся для вас, чтобы вам было интересно. Ваши лайки и комментарии — это лучшая благодарность за наш труд. Обещаем: вам будет интересно!

Андрей встретил на улице старую беспомощную бабушку. А она оказалась бывшая учительница Марья Сергеевна. И это изменило его судьбу. 2 часть Андрей сидел за столом, слушал, и на душе было тепло. А потом случилось то, что поразило всех. Марья Сергеевна заболела. Сильно, тяжело. Врачи сказали: возраст, сердце, лёгкие. Лекарства дорогие, а гарантий никаких. Андрей не думал о деньгах. Он брал любую работу, продал машину, занял у друзей. Жена не возражала. — Она нам как мать стала, — говорила Люба. — Мы её не бросим. Марья Сергеевна лежала в больнице, слабела с каждым днём. Андрей приходил каждый вечер, сидел у кровати, держал за руку. Она говорила ему: «Андрюша, хватит. Я своё отжила. Не трать на меня деньги». А он отвечал: «Вы меня не бросали, когда я двойки получал. И я не брошу». Однажды, когда он пришёл, она попросила его принести старую шкатулку, что стояла у неё в комнате. Он принёс. Она долго рылась в ней, вынула пожелтевшую тетрадь. — Это дневник, — сказала она. — Я вела его, когда работала. Записывала про каждого ученика. Хотела помнить, кто чем живёт, кто в чём нуждается. Открой. Андрей открыл тетрадь. Там были страницы, исписанные аккуратным учительским почерком. Даты, фамилии, заметки. Он нашёл свою. «Ковалёв Андрей. Очень способный, но ленивый. Мать много работает, отец ушёл. Мальчик нуждается во внимании и поддержке. Если не помочь сейчас, может свернуть не туда. Буду заниматься с ним после уроков. Очень хочется, чтобы он поверил в себя». Он читал и не мог сдержать слёз. — Я помню каждого, — сказала Марья Сергеевна. — Каждого, кто у меня учился. А ты пришёл. Ты один пришёл. Из всех, кого я учила, ты один не забыл. — Как можно забыть? — прошептал Андрей. — Вы меня научили не только математике. Вы меня научили быть человеком. Она улыбнулась и закрыла глаза. Марья Сергеевна ум..рла через три дня. Тихо, во сне. Андрей сидел рядом, держал её руку и плакал. А потом, когда всё кончилось, он открыл шкатулку и нашёл письмо. Она написала его заранее, будто знала, что придёт время. «Дорогой Андрюша! Пишу тебе эти строки, потому что не знаю, смогу ли сказать при встрече. Ты спас меня. Не от болезни, не от одиночества — ты спас мою веру. Я всю жизнь думала, что учитель — это тот, кто сеет разумное, доброе, вечное. Но я не знала, взойдут ли семена. Ты показал — взошли. Спасибо тебе за твою доброту. Спасибо жене твоей, Любе, спасибо детям. Вы стали моей семьёй. Я всё, что имела, оставляю тебе. Не потому, что это много. А потому, что ты единственный, кто пришёл. Прости, что была обузой. И помни: ты — мой лучший ученик. Всегда. Твоя Марья Сергеевна».

— А вы меня тогда после уроков оставляли, — продолжал Андрей. — Я не хотел заниматься, а вы говорили: «Ты способный, просто ленивый. Если возьмёшься, всё сможешь». — И взялся, — тихо сказала она. — Взялся, — кивнул он. — Потому что вы верили. Никто не верил, а вы верили. Мать валила всё на трудный возраст, отец уже тогда ушёл, а вы… Вы меня после школы оставляли, кормили пирожками, задачками задавали. Я потом институт закончил, работу хорошую нашёл. Всё благодаря вам. Марья Сергеевна опустила глаза. — Это ты сам, Андрюша. Я только немножко помогла. — Вы мне жизнь изменили, — сказал он. — А теперь я здесь. И вы одна. И никого у вас нет. Она молчала. А он сидел, смотрел на неё и вдруг понял, что не может уйти и оставить её так. Не может. — Я завтра приду, — сказал он. — Помогу продукты купить, по хозяйству что надо. А там видно будет. — Не надо, — испугалась она. — У тебя семья, работа. Не трать на меня время. — Трачу, — твёрдо сказал Андрей. — Вы на меня тратили, когда я был маленький. Теперь моя очередь. Он ушёл только когда она выпила чай, когда убедился, что лекарства есть, что в холодильнике хоть что-то есть. На прощание она взяла его за руку и долго смотрела в глаза. — Спасибо тебе, Андрюша, — сказала она. — Что не забыл. — Не забуду, — ответил он. С того дня он стал приходить каждый день. Заезжал после работы, помогал по дому, покупал продукты, ходил в аптеку. Соседи удивлялись, кто это такой заботливый, а он объяснял: «Учительница моя. Всю жизнь одна, помогаю». Жена, Люба, сначала ворчала — и так дел хватает, а тут ещё старушка чужая, — но потом приехала сама, посмотрела, и сердце её растаяло. — Ты не говорил, что она такая, — сказала она мужу, когда они вернулись. — Она же совсем одна. Ни детей, ни родных. И такая добрая. Андрей, мы должны её забрать к себе. — Я думал об этом, — ответил он. — Но она гордая. Не согласится. — Уговорим, — сказала Люба. Они уговорили. Не сразу. Марья Сергеевна отказывалась, говорила, что не хочет быть обузой, что справится сама. Но когда Андрей сказал: «Вы меня от двойки спасли, а теперь я вас спасу», — она расплакалась и согласилась. Они перевезли её в свою трёхкомнатную квартиру. Выделили комнату, купили удобную кровать, поставили телевизор. Дети — сын Дима и дочка Катя — сначала стеснялись, а потом привыкли. А когда Марья Сергеевна начала помогать Кате с математикой, они и вовсе полюбили её. — Ты знаешь, — сказала как-то Люба подруге, — у нас теперь бабушка появилась. Настоящая. Дети в ней души не чают. Прошёл год. Марья Сергеевна окрепла, стала чаще улыбаться. Она рассказывала детям про школу, про своих учеников, показывала старые фотографии. По вечерам они все вместе сидели на кухне, пили чай, говорили о жизни. — Марья Сергеевна, — спросила однажды Катя. — А вы помните, как папа маленький был? — Помню, — улыбнулась учительница. — Он был самым шустрым в классе. Но самым добрым. Я тогда ещё подумала: из этого мальчика вырастет хороший человек. И не ошиблась.

Андрей встретил на улице старую беспомощную бабушку. А она оказалась бывшая учительница Марья Сергеевна. И это изменило его судьбу. 1 часть Городские улицы в этот час были пусты. Рабочий день давно кончился, маршрутки гремели пустыми корпусами к паркам, фонари зажигались нехотя, словно тоже устали. Андрей шёл от остановки к дому, перекинув через плечо портфель с бумагами, и думал о том, что завтра снова рано вставать, снова отчёты, совещания, вечная круговерть. Он уже почти свернул во двор, когда заметил лавочку у подъезда, на которой сидела старая женщина. Она сидела сгорбившись, опираясь на палку, и смотрела в одну точку. Лицо её было бледным, руки дрожали, а рядом стояла авоська с пакетом хлеба и какой-то зелени. Андрей хотел пройти мимо — мало ли старушек во дворе, — но что-то заставило его замедлить шаг. Он вгляделся в лицо женщины, и вдруг в груди ёкнуло. — Марья Сергеевна? — спросил он, не веря себе. Женщина подняла голову. Глаза её были мутные, но в них мелькнуло что-то живое. — Простите, я вас не узнаю, — сказала она тихим, дрожащим голосом. — Андрей Ковалёв, — представился он. — Я у вас в школе учился. Вы у нас математику вели. И классным руководителем были. Женщина смотрела на него долго, морщила лоб, вспоминала. Потом вдруг лицо её просветлело. — Андрюша? — переспросила она. — Андрюша Ковалёв? Маленький такой, рыжий, с веснушками? — Я, — кивнул он, улыбнувшись. — Господи, — прошептала Марья Сергеевна. — Вырос-то как. А я и не узнала. Ты здесь живёшь? — Здесь, в двадцать третьем доме. А вы? — А я в сорок втором. Тут недалеко. На соседнеё улице. Квартира маленькая, но мне хватит. Она попыталась встать, но ноги не слушались. Андрей шагнул к ней, подхватил под локоть. — Давайте провожу. Пакет возьму. — Не надо, — запротестовала она. — Я сама. Но Андрей уже взял авоську и повёл её по двору. Шли медленно — Марья Сергеевна еле переставляла ноги, опираясь на его руку. Он чувствовал, как она худа, как дрожит, и на душе становилось неспокойно. — Вы одна живёте? — спросил он. — Одна, — ответила она. — Муж давно ум..р, детей не дал бог. А я в школе всю жизнь, так и привыкла. Она жила на третьем этаже в старом доме без лифта. Каждая ступенька давалась ей с трудом, она останавливалась, хваталась за перила, тяжело дышала. Андрей поддерживал её, стараясь не показать, что заметил, как она слаба. Квартира была маленькая, но чистая. На стенах — фотографии в рамках: выпускные классы, пионерские линейки, строгая молодая учительница с указкой в руке. Андрей огляделся, и память нахлынула. — Садитесь, — сказал он, усаживая её в кресло. — Я чай поставлю. — Не надо, я сама, — начала она, но он уже прошёл на кухню. Вода закипела быстро. Он нашёл чашки, заварку, поставил на стол. Марья Сергеевна сидела в кресле, укутанная в старый плед, и смотрела на него с какой-то робкой благодарностью. — Ты, Андрюша, не думай, — сказала она. — Я не жалуюсь. Справляюсь. Соседи помогают, пенсию дают. Всё хорошо. Андрей смотрел на её руки — скрюченные артритом, в синих прожилках вен, — и понимал, что она не справляется. Что, наверное, сегодня она впервые за несколько дней выбралась в магазин, что хлеб, который он нёс в авоське, был единственным продуктом, который она смогла донести. Что она еле идёт, что ей трудно мыться, трудно готовить, трудно жить одной. — Марья Сергеевна, — сказал он, садясь напротив. — Вы меня помните? В школе. Я же был тот ещё… трудный. Она улыбнулась, и в этой улыбке вдруг мелькнуло что-то молодое, прежнее. — Ты был шустрый. Помню, как ты на уроке математики запустил самолётик, а он приземлился мне прямо в чашку с чаем. — А вы меня не выгнали, — вспомнил Андрей. — Вы сказали: «Ковалёв, если ты такой мастер по авиации, иди к доске и докажи теорему Пифагора. Летчику она пригодится». Они рассмеялись. Марья Сергеевна закашлялась, но глаза её блестели.

— А ты возьмёшь меня домой? — Возьму! — Но я нарушу твой покой! — Я потерплю! — Но я ведь кот из подворотни. — Не беда! — И могут у меня быть блохи. — Ерунда! — Ты знаешь, грязный очень я. — Да, знаю! — И всё измажу у тебя! — Я искупаю! — А я голодный, хочу есть. — Я накормлю! — По шторам я могу залезть... — Я потерплю! — Ведь я тебя пытался укусить... — А я прощаю! — А будешь ты меня любить? — Я обещаю! Мы люди! Эту истину пойми! А люди быть должны всегда... ЛЮДЬМИ!... Сергей Михайлов

Он учится на втором курсе — технический университет, инженерный факультет. Подрабатывает по вечерам — не много, но хватает на нас двоих. Я получаю пенсию — тоже немного, но вместе справляемся. По утрам я варю ему кашу. Он говорит — баб, не надо, я сам. Я варю всё равно. Он ест и делает вид что сердится — не сердится. По вечерам мы иногда решаем кроссворды. Я думала — молодому неинтересно. Оказалось — интересно. Он быстрее меня соображает, но исторические вопросы — мои. Виталий приезжает раз в две недели. Без Ирины — они развелись год назад, я не знаю подробностей, не спрашиваю. Он приезжает, сидит, разговаривает. Не полчаса — по-настоящему сидит. Помогает с чем-нибудь. Мишенька при нём немного молчаливый — не грубит, но и не обнимается. Они свои отношения выстраивают сами — я не лезу. Однажды вечером Мишенька сидел за столом и что-то читал. Я смотрела на него и думала — вот он. Восемнадцать лет ждал, копил, планировал. Восемнадцать лет не забыл. — Мишенька, — сказала я. — Ась? — не поднял голову. — Спасибо тебе. Он поднял голову. Посмотрел на меня. — Баб, за что? — За всё. За то что приезжал. За мандарины. За кружку. За то что не забыл. Он смотрел на меня немного. Потом сказал — просто, без пафоса: — Баб, ты меня вырастила. Я просто вернул долг. Вернул долг. Я засмеялась — и заплакала одновременно. Он смотрел на меня с лёгкой паникой — как смотрят молодые когда старые плачут непонятно из-за чего. — Баб, ну ты что. — Ничего, — сказала я. — Всё хорошо, Мишенька. Всё очень хорошо. ----- Вместо конца Мне семьдесят четыре года. Я живу с внуком в маленькой квартире на втором этаже. По утрам варю кашу. По вечерам решаю кроссворды. На подоконнике герань. В ящике комода — письмо от Зинаиды Павловны и белая кружка с синими цветами. Пять лет в доме престарелых — это было. Я не вычеркну это из жизни. Но я и не буду делать из этого главное что было. Главное — другое. Главное — тринадцатилетний мальчик который сидел на моей кровати и сжимал кулаки и смотрел в пол. Который каждые две недели садился на автобус и ехал полтора часа. Который в четырнадцать лет сказал: я не забуду. И не забыл. Вот зачем нужны внуки. Не для того чтобы они нам помогали — нет. Для того чтобы мы видели: то что мы вложили в людей — не пропадает. Возвращается. Иногда неожиданно, иногда поздно — но возвращается. Я вложила в Мишеньку первые тринадцать лет его жизни. Каждый день — гулять, читать, учить, любить. Он это помнил. Пять лет помнил и ждал когда сможет. Вот и весь секрет. Любовь не пропадает. Никогда. Автор: Амира Готовит

У меня перехватило дыхание. — Мишенька, это дорого. Ты работаешь, учёба… — Баб, я всё посчитал. Справлюсь. — Он смотрел на меня — серьёзно, твёрдо, этими своими глазами которые я знала с его первого дня. — Баб, я пять лет ждал. Я обещал тебе — помнишь, мне четырнадцать было? Я сказал что не забуду. Я не забыл. Я не забыл. Я сидела и смотрела на этого восемнадцатилетнего человека — моего внука, которого я учила ходить и говорить — и не могла говорить. Просто не могла. — Баб, ты не плачь, — сказал он. Голос у него чуть дрогнул. — Ну баб. — Я не плачу, — сказала я. И заплакала. Он обнял меня — неловко, по-мужски, не очень умея. Я держалась за него и плакала — тихо, по-старчески, без рыданий. Просто текли слёзы и я не останавливала. — Всё, баб, — говорил он. — Всё. Едем домой. Домой. ----- Зинаида Павловна Я зашла к Зинаиде Павловне попрощаться. Она лежала — последние месяцы почти не вставала. Увидела меня — улыбнулась. — Едете? — Еду, Зинаида Павловна. — Приехал значит. — Приехал. Она кивнула — удовлетворённо, как кивает человек которому подтвердили то что он давно знал. — Зинаида Павловна, — сказала я. — Поедемте с нами. Мишенька хороший, он не откажет, я спрошу… — Нет, — сказала она просто. — Нет, Людмила Фёдоровна. Это ваше — езжайте. Я здесь привыкла. И потом — кто Верочке будет кроссворды читать? — Верочка была соседка с другой стороны, совсем плохо видела. Я смотрела на неё. — Зинаида Павловна, вы… — Езжайте, — сказала она. — И напишите мне. Я письма люблю. Я написала ей первое письмо через три дня после переезда. Она продиктовала ответ Верочке — Верочка написала её рукой, кривовато, но разборчиво. Мы переписывались полтора года — пока Зинаида Павловна не умерла. Тихо, во сне. Так как хотела. Я получила последнее её письмо уже после — Верочка отправила, не знала что Зинаида Павловна умерла в тот же день. В письме она писала про кроссворды, про Верочку, про весну которая пришла наконец. В конце написала: «Людмила Фёдоровна, вы правильно сделали что дождались его. Такие внуки — редкость. Берегите друг друга». Я это письмо храню. В верхнем ящике комода, рядом с белой кружкой с синими цветами. ----- Виталий Виталий узнал через неделю после того как я уехала. Позвонил — растерянный, не понимающий. — Мама, ты где? — У Мишеньки. — Как у Мишеньки? Он же… — Он снял квартиру, Виталий. Забрал меня. Долгое молчание. — Мама, он же студент, как он… — Работает, — сказала я. — Подрабатывает. Справляется. Виталий приехал через три дня. Позвонил в дверь — Мишенька открыл. Я сидела на кухне и слышала как они разговаривают в прихожей — негромко, напряжённо. Потом Виталий вошёл на кухню. Сел напротив. Долго молчал. — Мама, — сказал он наконец. — Мама, я… — Виталий, — перебила я. — Не надо. — Нет, надо. — Голос у него был тихий. — Мама, я поступил неправильно. Я знаю. Я говорил себе что это временно, что так лучше для тебя — уход, медсёстры. Но я врал себе. Просто — было удобнее. Без тебя было удобнее. И это страшно — что я так думал. Я смотрела на него. На своего сына — пятьдесят лет, виски седые, морщины у глаз. Мой мальчик которого я родила и подняла. — Мама, прости меня. Я думала — буду злиться. Пять лет я думала что буду злиться когда он скажет это. Не злилась. Устала злиться — за пять лет устала. — Виталий, — сказала я. — Ты мой сын. Я не разлюблю тебя — это невозможно, понимаешь? Невозможно разлюбить своего ребёнка. Но доверие — это другое. Доверие надо заслужить обратно. Не словами. Делами. Он кивнул. Не спорил. Мишенька стоял в дверях кухни и слушал. Я посмотрела на него. Он чуть кивнул мне — спокойно, по-взрослому. ----- Как всё стало теперь Мы с Мишенькой живём вместе уже три года. Однокомнатная квартира — маленькая, но наша. Моя комната светлая — окно на восток, утром солнце. На подоконнике герань — две штуки, красная и белая. Мишенька купил, сам, без спроса — сказал: баб, ты же любишь цветы. Люблю.

Он приходил всегда в субботу — первый автобус в девять утра, значит у меня он был в половине одиннадцатого. Я знала этот звук — его шаги в коридоре. Быстрые, лёгкие. Потом стук в дверь — три раза, это был его стук. — Баб, это я. -6 Он входил — с пакетом. Всегда с пакетом. Там были — мандарины или яблоки, печенье которое я любила, иногда журнал с кроссвордами. Он помнил что я люблю кроссворды. Садился рядом. Рассказывал про школу, про друзей, про что читает. Я слушала и смотрела на него — как он растёт, меняется. Вот ему тринадцать, вот четырнадцать, вот пятнадцать. Однажды — ему было четырнадцать — он пришёл и сел как обычно. Помолчал немного. Потом сказал: — Баб, ты не думай что я не понимаю. — Что ты понимаешь, Мишенька? — Всё. — Он смотрел на меня серьёзно — не по-детски. — Я понимаю что папа с мамой сделали неправильно. Я понимаю что ты не должна здесь быть. Я не мог помешать — маленький был. Но я запомнил. Я смотрела на него. — Мишенька, не надо. — Надо, баб. Я хочу чтобы ты знала — я не забыл. И не забуду. Мы помолчали. — Ты хороший мальчик, — сказала я наконец. — Я не мальчик, — сказал он. Серьёзно, без обиды. — Мне уже четырнадцать. Я засмеялась. Он тоже засмеялся — и на секунду снова стал тем маленьким Мишенькой который прибегал ко мне обниматься. ----- Зинаида Павловна Зинаида Павловна — соседка по комнате — стала мне близким человеком за эти годы. Ей было восемьдесят когда мы познакомились. Маленькая, сухонькая, с острым умом и острым языком. Детей у неё не было — так получилось, не сложилось. Жила одна, потом сюда. Она не жаловалась. Никогда — ни на судьбу, ни на детей которых нет, ни на одиночество. Говорила: Людмила Фёдоровна, жалеть себя — последнее дело. Лучше кроссворд реши. Мы решали кроссворды. Спорили — она математик, я больше по гуманитарному. Она говорила что история это не наука а я говорила что математика это не жизнь. Смеялись. Однажды она спросила — прямо, как умела: — Людмила Фёдоровна, а внук ваш — он приедет за вами? Я подумала. — Не знаю. -8 — Приедет, — сказала она уверенно. — Я вижу как он смотрит на вас. Такие не бросают. — Зинаида Павловна, ему тринадцать лет. — Сейчас тринадцать. Потом восемнадцать. — Она взяла кроссворд. — Подождите. Я ждала. ----- Пять лет Пять лет — это много. За пять лет Зинаида Павловна стала совсем плохо видеть. Я читала ей вслух — книги, газеты, кроссворды. Она слушала и улыбалась. За пять лет Виталий почти перестал приезжать. Последний раз был — на мой семидесятый день рождения. Принёс торт, посидел час. Я смотрела на него и думала: вот мой сын. Вот человек которого я родила и подняла. Он привёз торт и сидит и смотрит на часы. Ирина не приехала и тогда. За пять лет Мишенька вырос. Из тринадцатилетнего мальчика с пакетом мандаринов — в восемнадцатилетнего юношу. Вытянулся, плечи раздались. Голос изменился. Но стук в дверь остался тем же — три раза. И пакет остался. Мандарины, печенье, кроссворды. Последние два года он приезжал и рассказывал — устроился на подработку, копит деньги. Снял комнату — сначала с другом, потом один. Говорил: баб, я готовлюсь. Я не спрашивала к чему. Знала. Зинаида Павловна знала тоже. Иногда подмигивала мне — вот увидите. ----- Тот день Ему исполнилось восемнадцать в марте. В апреле — в субботу, первый автобус, половина одиннадцатого — я услышала его шаги в коридоре. Быстрые, лёгкие. Стук — три раза. — Баб, это я. Он вошёл. С пакетом — мандарины, печенье, кроссворд. Как всегда. Сел рядом. Помолчал немного — как всегда перед важным разговором. — Баб, — сказал он. — Баб, я снял квартиру. Нормальную — однокомнатную, есть твоя комната. То есть — диван в зале, но это моё, а комната твоя. Там светло, второй этаж, остановка рядом. Я смотрела на него. — Мишенька… — Баб, подожди. — Он достал из кармана бумагу. — Вот договор аренды. Вот я уже перевёз туда кое-что — кровать купил, тумбочку. Белую кружку нашёл — помнишь, ты говорила про белую с синими цветами? Я в комиссионке нашёл похожую.

Меня сдали в дом престарелых когда внуку было 13 лет — в 18 он приехал и забрал меня. Я помню тот день до мельчайших подробностей. Было воскресенье. Август — жаркий, душный, с грозой под вечер. Сын Виталий приехал с утра — раньше обычного, я удивилась. Обычно он приезжал по воскресеньям к обеду, мы ели вместе, он уезжал. А тут — в девять утра, и не один. С Ириной — женой. И с Мишенькой — внуком, ему тогда тринадцать было. Я обрадовалась. Думала — вот хорошо, все приехали, сейчас накормлю. Стала накрывать на стол. Виталий сидел на кухне и молчал. Ирина стояла в прихожей и смотрела в телефон. Мишенька прошёл ко мне в комнату — сел на кровать, молчал. Я посмотрела на него. Что-то было не так — лицо напряжённое, глаза не поднимает. — Мишенька, что случилось? Он не ответил. Смотрел в пол. — Мама, — сказал Виталий. Я обернулась — он стоял в дверях кухни. — Мама, нам нужно поговорить. Я отложила ложку. — Говори. Он говорил долго. Про то что мне нужен уход — я тогда уже плохо ходила, после перелома ноги. Про то что они с Ириной работают, некому смотреть. Про то что есть хорошее место — не казённое, говорит, хорошее, там медсёстры, питание, всё. Временно, говорит. Пока не поправишься, пока не придумаем что-то. Временно. Я слушала и смотрела на Мишеньку. Он всё так же сидел на кровати и смотрел в пол. Руки сжаты в кулаки на коленях. Он знал. Он знал зачем они приехали. И не мог ничего сделать. Тринадцать лет — что он мог. — Хорошо, — сказала я. Виталий удивился — думал я буду спорить. Я не стала. Зачем спорить. Всё уже решено — я видела это по тому как они вошли, как Ирина не смотрит на меня, как Мишенька сжал кулаки. Всё решено. Я только мешаю. — Хорошо, — сказала я ещё раз. — Дайте собраться. Мишенька поднял голову. Посмотрел на меня — и в его глазах было такое, что у меня до сих пор сжимается сердце когда вспоминаю. Он не плакал. Просто смотрел. Я улыбнулась ему. Постаралась улыбнуться — не знаю получилось ли. Собрала сумку. Мы поехали. Кто я такая. Меня зовут Людмила Фёдоровна. Мне сейчас семьдесят четыре года. Когда меня отвезли в дом престарелых — мне было шестьдесят девять. Я всю жизнь была самостоятельной. Муж мой Пётр умер рано — мне сорок два было, Виталию восемнадцать. Я не раскисла — некогда было. Работала на заводе, потом в магазине, подняла сына. Виталий вырос — женился на Ирине, родился Мишенька. Я помогала сколько могла. Сидела с Мишенькой пока они работали — с рождения до школы. Каждый день — я с ним. Гуляла, читала, учила ходить и говорить. Он меня любил — по-настоящему, это я чувствовала. Прибегал ко мне, обнимал, не отпускал. Потом он пошёл в школу. Я стала нужна меньше. Нога заболела — перелом, долго не заживало. Стала медленнее. Стала, наверное, обременительной. Так я оказалась в том доме. ----- Дом престарелых Я не буду говорить что там было плохо. Не буду — потому что неправда. Там было нормально. Чисто, тепло, кормили три раза. Медсёстры вежливые. Соседка по комнате — Зинаида Павловна, восемьдесят лет, бывшая учительница математики, умная интересная женщина. Но. Там не было Мишеньки. Там не было моей кружки — белой, с синими цветами, которую Мишенька подарил мне на день рождения когда ему было семь. Он сам выбирал — долго стоял в магазине и выбирал. Я эту кружку не взяла с собой — в спешке забыла. Там не было окна в мой сад — у меня был маленький палисадник перед домом, я там розы выращивала. Три куста, красные. Виталий продал потом дом — я узнала через год. Что с розами — не знаю. Виталий приезжал первые полгода — раз в месяц. Приходил, сидел полчаса, уходил. Говорил: мама, как ты, всё хорошо, мы скоро что-нибудь придумаем. Придумаем. Потом приезды стали реже. Раз в два месяца. Потом раз в три. Ирина не приезжала ни разу. А Мишенька — Мишенька приезжал каждые две недели. Сам, на автобусе — это полтора часа в одну сторону. Родители не возили. Он садился на автобус и ехал. Тринадцать лет. Сам. Каждые две недели. ----- Мишенькины визиты

Раньше я смотрела на своего кота и думала: «Боже, какая скучная жизнь! Поел, поспал на кресле, посмотрел в стену, перешёл на диван, снова поспал». А теперь я смотрю на него с нескрываемой завистью. Понимаю, что мой кот — успешный коуч по лайфстайлу, который давно пробил финансовый потолок. Он не платит коммуналку, у него всегда есть еда, а его главная задача на день — найти самое мягкое место в квартире. Кажется, моя главная карьерная цель теперь — достичь его уровня жизни.

Моя мама, возвращаясь с работы, никогда не бежала с порога на кухню тереть картошку на деруны или крахмалить пододеяльники. Она ложилась на 20 минут вздремнуть — и только потом принималась за домашнюю работу. Кроме того, бесконечно боролась с моим упрямством, доказывая, что после школы полезны игры в «Тише едешь — дальше будешь», а не синусы-косинусы. Приводила в пример эпизод из «Москва слезам не верит», в котором Катерина, возвращаясь с завода, первым делом усаживалась на диван отдохнуть. Прямо в рабочем костюме и ботах. Только мне ничего не помогало. Я считала, что отдых — удел слабых, а имеющие цели должны работать двадцать четыре часа в сутки. Подруга уже 10 лет не берет отпуск. 10 лет девушка не купается ни в Черном, ни в Красном, ни в Средиземном море, не поднимается на Говерлу или вулкан Тейде, не прогуливается улицами Будапешта, Кракова и Львова и не любуется видами Днепра. Она спит по 5 часов в сутки и упорно делает карьеру, искренне веря, что любая пауза отбросит ее на несколько лет назад. Вот только тело подводит: упало зрение, шалят нервы, и сердце работает с перебоями. Я долго брала с нее пример, пока не узнала о законе нейтрального положения. Он прост, как теорема Пифагора. Для любых изменений в жизни нужна остановка. Привал. Возможность перевести дух, вытереть пот, съесть лазанью и подкрасить губы. Проверить уровень горючего в собственном энергетическом баке, чтобы избежать риска заглохнуть посреди дороги. Невозможно на полном ходу вписаться в поворот. Нереально выбраться из леса, не остановившись и не определив север-юг. Никому не под силу усвоить все шесть уроков без обязательных перемен. Паузы требуются на каждом шагу: перед прыжком в воду или в высоту, перед взятием финишного аккорда во время исполнения Бетховена или высокой ноты в романсе «Не пробуждай воспоминаний», перед выходом на сцену и началом новых отношений. Чтобы солгать или сказать правду. Мы останавливаемся во время рождественских праздников и на красный свет. Фигурист — перед выполнением тройного тулупа. Шахматист — обдумывая следующий ход. А если паузы игнорировать и нестись со скоростью двести километров в час — нас остановят обстоятельства: простуды или достаточно серьезные болезни, аварии, пожары и землетрясения. В жизни все ритмично: день-ночь, зима-лето, вдох-выдох. Даже на дискотеке чередуются быстрые и медленные композиции. Даже в зале тренажеры ставят на профилактику. Так что прав был некий просветленный, утверждая, что в жизни обязательно должны быть моменты, когда с нами ничего не происходит: мы просто сидим и смотрим на мир. А мир в это время смотрит на нас. Ирина Говоруха

- Да какой же вы больной, батенька? - хмыкнул легкомысленно доктор. - Вы - так... Немножко хандрите. Душа у вас полностью расстроена, потому вы весь и расклеились. Осень, вам, понимаешь ли, не нравится. А между тем наш гений Пушкин осенью написал свои лучшие произведения. И не только Пушкин. У поэтов осень – самая рабочее время года. Скажите, у вас гитара дома есть? - Есть... – машинально кивнула Маша, не понимая, что происходит. - У нас сын немножко играет. - Тащите её сюда, - скомандовал врач. - Эй! А зачем нам гитара? - почти завопил Виктор, когда Маша убежала в другую комнату за инструментом. - Как - зачем? - спокойно ответил доктор. - Я же - не просто участковый врач. Я - настройщик душевных струн. Так... - Он взял в руки принесённую гитару, подтянул две первые струны, и, вдруг, баритоном, красиво запел: "Отцвели уж давно хризантемы в саду..." Доктор пел так проникновенно, что Виктор и Маша даже замерли от этого чуда. А когда доктор допел романс до конца и, наконец-то, замолчал, они не смогли сдержать восторга, и хором прошептали: - Ой, как хорошо-то… Прямо, лучше, чем по телевизору… - Согласен, - кивнул доктор, и положил гитару на одеяло больного. - Теперь, скажите, голова у вас трещит? - Нет... - удивлённо ответил Виктор. – Прошла головушка, почему-то… - Вот. Я же говорил. Струны вашей души, уважаемый, нужно всегда держать подтянутыми. А для этого их нужно каждый день настраивать при помощи душевной, красивой музыки. Так... Сейчас я вам рецептик, всё-таки, выпишу, для порядка. От горла, и от кашля. Чтобы мокрота отходила. А в остальном - лечение будет у вас такое: хорошая музыка, прогулки по красивым местам, и разговоры с супругой о прекрасном. И я вам обещаю, за три дня вы встанете на ноги, как миленький. Доктор быстро написал рецепт, поднялся со стула, снова подошёл к окну, вдохновенно восторгнулся осенней красотой, и, не прощаясь, вышел из квартиры. Муж с женой ещё какое-то время помолчали. Затем, Виктор, тоже, встал с постели, и подошёл к окну. - И правда, красивый у нас вид за окном... - согласился он. Потом добавил: - Надо Сашке нашему сказать, пусть на гитаре красивые песни учит. Нас с тобой, если что, лечить будет. - Да, надо сказать... - улыбнулась Маша, подошла к мужу и прислонилась головой к его плечу. - А на душе-то у меня, и правда, так хорошо стало. Прямо, она поёт... - И у меня, - кивнул Виктор. - Надо же… Настройщик душевных струн… Никогда бы не подумал, что на свете такая профессия есть. Автор: А.Анисимов