У меня перехватило дыхание.
— Мишенька, это дорого. Ты работаешь, учёба…
— Баб, я всё посчитал. Справлюсь. — Он смотрел на меня — серьёзно, твёрдо, этими своими глазами которые я знала с его первого дня. — Баб, я пять лет ждал. Я обещал тебе — помнишь, мне четырнадцать было? Я сказал что не забуду. Я не забыл.
Я не забыл.
Я сидела и смотрела на этого восемнадцатилетнего человека — моего внука, которого я учила ходить и говорить — и не могла говорить. Просто не могла.
— Баб, ты не плачь, — сказал он. Голос у него чуть дрогнул. — Ну баб.
— Я не плачу, — сказала я. И заплакала.
Он обнял меня — неловко, по-мужски, не очень умея. Я держалась за него и плакала — тихо, по-старчески, без рыданий. Просто текли слёзы и я не останавливала.
— Всё, баб, — говорил он. — Всё. Едем домой.
Домой.
-----
Зинаида Павловна
Я зашла к Зинаиде Павловне попрощаться.
Она лежала — последние месяцы почти не вставала. Увидела меня — улыбнулась.
— Едете?
— Еду, Зинаида Павловна.
— Приехал значит.
— Приехал.
Она кивнула — удовлетворённо, как кивает человек которому подтвердили то что он давно знал.
— Зинаида Павловна, — сказала я. — Поедемте с нами. Мишенька хороший, он не откажет, я спрошу…
— Нет, — сказала она просто. — Нет, Людмила Фёдоровна. Это ваше — езжайте. Я здесь привыкла. И потом — кто Верочке будет кроссворды читать? — Верочка была соседка с другой стороны, совсем плохо видела.
Я смотрела на неё.
— Зинаида Павловна, вы…
— Езжайте, — сказала она. — И напишите мне. Я письма люблю.
Я написала ей первое письмо через три дня после переезда. Она продиктовала ответ Верочке — Верочка написала её рукой, кривовато, но разборчиво. Мы переписывались полтора года — пока Зинаида Павловна не умерла.
Тихо, во сне. Так как хотела.
Я получила последнее её письмо уже после — Верочка отправила, не знала что Зинаида Павловна умерла в тот же день.
В письме она писала про кроссворды, про Верочку, про весну которая пришла наконец. В конце написала:
«Людмила Фёдоровна, вы правильно сделали что дождались его. Такие внуки — редкость. Берегите друг друга».
Я это письмо храню. В верхнем ящике комода, рядом с белой кружкой с синими цветами.
-----
Виталий
Виталий узнал через неделю после того как я уехала.
Позвонил — растерянный, не понимающий.
— Мама, ты где?
— У Мишеньки.
— Как у Мишеньки? Он же…
— Он снял квартиру, Виталий. Забрал меня.
Долгое молчание.
— Мама, он же студент, как он…
— Работает, — сказала я. — Подрабатывает. Справляется.
Виталий приехал через три дня. Позвонил в дверь — Мишенька открыл. Я сидела на кухне и слышала как они разговаривают в прихожей — негромко, напряжённо.
Потом Виталий вошёл на кухню. Сел напротив. Долго молчал.
— Мама, — сказал он наконец. — Мама, я…
— Виталий, — перебила я. — Не надо.
— Нет, надо. — Голос у него был тихий. — Мама, я поступил неправильно. Я знаю. Я говорил себе что это временно, что так лучше для тебя — уход, медсёстры. Но я врал себе. Просто — было удобнее. Без тебя было удобнее. И это страшно — что я так думал.
Я смотрела на него. На своего сына — пятьдесят лет, виски седые, морщины у глаз. Мой мальчик которого я родила и подняла.
— Мама, прости меня.
Я думала — буду злиться. Пять лет я думала что буду злиться когда он скажет это.
Не злилась.
Устала злиться — за пять лет устала.
— Виталий, — сказала я. — Ты мой сын. Я не разлюблю тебя — это невозможно, понимаешь? Невозможно разлюбить своего ребёнка. Но доверие — это другое. Доверие надо заслужить обратно. Не словами. Делами.
Он кивнул. Не спорил.
Мишенька стоял в дверях кухни и слушал. Я посмотрела на него. Он чуть кивнул мне — спокойно, по-взрослому.
-----
Как всё стало теперь
Мы с Мишенькой живём вместе уже три года.
Однокомнатная квартира — маленькая, но наша. Моя комната светлая — окно на восток, утром солнце. На подоконнике герань — две штуки, красная и белая. Мишенька купил, сам, без спроса — сказал: баб, ты же любишь цветы. Люблю.
