Публикации канала «Написано жизнью»

ышала сквозь стену приглушенные голоса, потом тишину. Дверь кладовки открылась. На пороге стоял Михаил Аркадьевич. Лицо серое. — Выходите. Врач стоял в коридоре, отведя взгляд. — Он говорит, у Павлика открылся слух, — голос отца звучал глухо. — Барабанная перепонка цела. Это была механическая блокировка. Надежда молчала. — Но мне говорили, что это необратимо. Восемь лет. Врач поправил очки. — Михаил Аркадьевич, возможно, первичный диагноз был поставлен ошибочно… — Ошибочно?! Восемь лет?! — Я не ставил диагноз. Это делали в центре. Михаил Аркадьевич развернулся к Надежде. — А вы откуда знали? — Не знала. Надеялась. — Надеялись?! — Он тер ухо каждый день. Пытался достать что-то сам. Я просто помогла. Отец провел рукой по лицу. — Убирайтесь. Завтра получите расчет. Я не могу смотреть на вас. Из комнаты выбежал Павлик. Схватил ее за руку, замотал головой. Губы беззвучно шевелились. Не получалось. Он заплакал — от бессилия, от страха. Надежда присела перед ним. — Всё хорошо. Я скоро вернусь. Павлик вцепился в нее обеими руками и не отпускал. Михаил Аркадьевич оттащил сына силой. Дверь захлопнулась. В час ночи позвонил незнакомый номер. — Надежда Сергеевна? Это Виктор, водитель. Павлик не спит. Плачет третий час. Ничего не ест. Просто сидит у двери и ждет. Хозяин не знает, что делать. Надежда сжала телефон. — Передайте, что я не вернусь. — Он не слушает. Может, вы приедете? Попрощаетесь нормально? Она закрыла глаза. — Хорошо. Завтра утром. Дверь открыл сам Михаил Аркадьевич. Глаза красные. — Зайдите. Павлик сидел на диване, обхватив колени. Увидел ее — кинулся, обнял так, что перехватило дыхание. Надежда гладила его по голове, не в силах говорить. — Я должен сказать, — голос отца дрожал. — Я звонил в центр. Требовал все снимки за восемь лет. Он положил на стол папку. — Пробка видна на снимках трехлетней давности. Они знали. И молчали. Надежда подняла глаза. — Зачем? — Потому что я платил каждый месяц. Много. Им было выгодно, чтобы Павлик оставался таким. Он сел, уронив голову на руки. — Я верил им. Лучшие специалисты, дорогие лекарства. А они просто доили меня. Восемь лет. Павлик прижался к Надежде боком, не отпуская руку. — Что теперь? — спросила она тихо. — Я закрою их. Любой ценой. Но сначала… — он поднял голову. — Простите меня. Я хотел посадить вас за то, что вы спасли моего сына. Надежда покачала головой. — Вы защищали сына. Любой отец так бы сделал. — Нет. Любой отец сначала послушал бы. А я сразу решил, что вы… — он осекся. — Останьтесь. Пожалуйста. Павлик поднял голову. Посмотрел на Надежду, потом на отца. Губы шевелились, пытаясь сложить звук. Лицо напряглось от усилия. — Н-не… ухо…дии… Первое слово за восемь лет. Корявое, с паузами, но слово. Надежда закусила губу. Обняла мальчика крепче. — Никуда не уйду. Обещаю. Михаил Аркадьевич подал в суд. Документы говорили одно: врачи видели пробку три года назад, но скрывали, выдавая ее за необратимое поражение. Через четыре месяца главврача и двоих заместителей признали виновными. Реальные сроки, запрет на практику пожизненно. Центр закрыли. Шесть других семей получили компенсации — у троих детей нашли похожие проблемы, которые решались за один прием. Надежда помогла своей сестре — Михаил Аркадьевич оплатил операцию. Она осталась в доме. Не как прислуга — как человек, которому доверяют самое дорогое. Павлик учился говорить каждый день. Сначала слоги, потом слова, потом фразы. Надежда сидела с ним часами. — Ннн-надя… — Надежда. Попробуй еще раз. — Нна-деж-да. — Молодец. Он улыбался — неуверенно, но светло. Через три месяца он сказал первую полноценную фразу: — Спасибо, что не ушла. Надежда обняла его, уткнувшись лицом в плечо, чтобы он не видел слез. Через год Павлик пошел в обычную школу. Он говорил медленнее других, иногда путал звуки, но дети приняли его быстро. Надежда провожала его каждое утро. — Ты справишься. — Справлюсь. Ты же рядом. На первом школьном концерте он вышел на сцену и прочитал стихотворение. Голос дрожал, но слова звучали

Начало рассказа Сына миллиардера считали глухим семь лет — пока домработница не очистила ему ухо Надежда заметила на третий день. Мальчик тер ухо о подушку. Долго, настойчиво, будто пытался что-то вытащить изнутри. — Павлик, больно? — она присела рядом. Он не обернулся. Взгляд скользнул мимо — пустой, как у того, кого давно перестали замечать. Михаил Аркадьевич предупредил в первый же день: сын не слышит и не говорит. Врачи сказали — необратимо. Поражение нервов после болезни в два года. Каждый месяц — поддерживающая терапия в частном центре, иначе начнется деградация. — Следите, чтобы принимал лекарства по часам, — отец говорил быстро, не глядя в глаза. Надежда кивнула. Она пришла убирать особняк и присматривать за ребенком. Ничего больше. Но что-то не давало покоя. Павлик не был похож на больного. Он следил за движением губ, вздрагивал от хлопка двери — от потока воздуха, не от звука. Он чувствовал вибрацию. И каждый вечер тер правое ухо о подушку, пока не засыпал. На пятый день Надежда дождалась, когда отец уедет. Села рядом с Павликом, показала на свое ухо, потом на его. Он нахмурился, но кивнул. Она наклонила его голову на свет. Внутри слухового прохода, глубоко, виднелась темная масса. Не сера — плотнее. Почти черная. Забившая канал до упора. Сердце ухнуло. — Это нормально для его состояния, — семейный врач поправил очки, когда Надежда спросила. — Но если убрать… — Зачем? У мальчика нейросенсорная тугоухость. Проблема в нервах, а не в пробке. Вы же не медик. Он ушел, не оглядываясь. Вечером Надежда позвонила соседке — бывшей медсестре. — Если у ребенка огромная пробка в ухе, она может полностью блокировать слух? — Конечно. Бывает, годами глухой, а пробку удалят — и всё. Надежда положила трубку и долго смотрела в темноту. Если ошибется — ее посадят. Если права — жизнь мальчика изменится. Если промолчит — он останется заложником. Она достала перекись, пинцет и ватные диски. Михаил Аркадьевич уехал в понедельник на два дня. Павлик остался с ней. — Иди сюда, — Надежда усадила его на стул в ванной, включила яркий свет. Мальчик смотрел настороженно, но доверял. Она была единственной, кто не смотрел на него как на сломанную вещь. Надежда капнула теплую перекись в ухо. Павлик дернулся, но она удержала. Жидкость шипел а, размягчая пробку. Пять минут. Потом пинцет. Руки дрожали. Зацепила край. Потянула. Медленно. Из уха вышел черный комок размером с горошину. Вместе с ним — кусок старой ваты, пожелтевший, вдавленный туда много лет назад. В ту же секунду в гостиной пробили часы. Павлик вскочил, зажал уши ладонями и закричал. Громко. Впервые за восемь лет. Надежда уронила пинцет. — Ты слышишь, — прошептала она. — Слышишь меня, Павлик. Мальчик смотрел на нее, губы шевелились, но слов не было. Она обняла его крепко. — Всё хорошо. Теперь всё будет хорошо. Павлик вздрагивал от каждого звука — шума воды, скрипа половиц, собственного дыхания. Мир обрушился на него разом. Михаил Аркадьевич вернулся в десять вечера. Хлопнула входная дверь. Павлик дернулся на диване, схватился за уши. Отец застыл на пороге. — Что с ним? Надежда встала. — Он слышит. Тишина. Долгая. — Что вы сказали? — Я достала пробку из уха. Он слышит. Отец шагнул вперед, лицо исказилось. — Вы что с ним сделали?! Он увидел пинцет на столе. Рванул к сыну, схватил за подбородок, заглянул в ухо. — Вы туда залезли?! Вы могли повредить барабанную перепонку! — Я понимаю, что он восемь лет не слышал из-за куска серы. — Вы не врач! У него нейросенсорная… — У него была пробка! — Надежда повысила голос впервые. — И вата. Вдавленная туда, когда ему было два года. Михаил Аркадьевич схватил телефон. — Алло, полиция? У меня домработница покалечила ребенка. Приезжайте немедленно. Он указал Надежде на дверь. — В кладовку. Сейчас же. Павлик кинулся к ней, но отец оттащил силой. Дверь кладовки захлопнулась. Щелкнул замок. Надежда села на ящик с бельем и закрыла лицо руками. Семейный врач приехал через час. Осмотр длился долго. Надежда сл

орый устал, — отвечаю. — И что вашей собаке очень повезло. Вы могли давно сдать её «кому-нибудь на дачу». — Не смогла бы, — твёрдо говорит она. — Я со своими мужьями так не поступала, тем более с собакой не поступлю. И хлопает себя по колену: мол, всё, разговор окончен. Проходит неделя. Я про них помню, но не залипаю на телефоне каждые полчаса — у нас такая работа, что у каждого свои драмы. На седьмой день приходит сообщение: «Доктор, Ася спит ночами, мы с ней ругаем сериалы. Сегодня украла у меня кусочек котлеты. Я думаю, это знак, что она выбрала пожить ещё». Через месяц Анна Павловна появляется сама в клинике. Без Аси. — Не пугайтесь, — сразу говорит. — Она жива. Просто тяжёлая стала, я её еле дотащу до кухни, не то что до вас. Я анализы принесла, вы же говорили, надо посмотреть, как она там внутри. Разговор у нас уже другой. Не «усыплять / не усыплять», а про быт: какие подстилки удобнее, как поднимать собаку, чтобы самому не разлететься, как вписать в свою старость старость ещё одного существа. Она рассказывает, как Ася научилась «звонить в туалет»: если хочет, стонет определённым звуком. Как внук приходит и садится рядом на пол, потому что «бабушка, так удобнее всем». Как соседка снизу приносит ей остатки курицы, а Ася теперь различает шаги на лестнице. — Я тут поняла, — говорит Анна Павловна, — что она за меня держится. Я, конечно, за неё, но и она за меня тоже. Ей нужно, чтобы я её чесала и ругала сериал. А мне нужно, чтобы кто-то дышал в кресле. Это честный обмен. Ещё через несколько месяцев Анна Павловна снова звонит. Голос другой. — Доктор… это опять я. Не пугайтесь, всё не так страшно. Ася умерла. Сама. Ночью. Мы легли спать, я ей ухо почухала, как обычно, сказала: «Ну всё, старушка, спим». Утром проснулась — а она… как будто так и лежала, только уже без вот этого вашего дыхания. Я молчу. — Я вам звоню не за тем, чтобы вы приезжали, — продолжает она. — Я просто хотела сказать: спасибо вам, что вы тогда… не сделали. Если бы вы тогда её усыпили, я бы всю жизнь думала, что поторопилась. А так… мы с ней честно дожили, сколько могли. И это совсем другое чувство. — Это вам спасибо, — говорю я. — За то, что выдержали. Она усмехается: — Я вообще-то слабая женщина. Но с таксами становлюсь железной. Я иногда думаю, сколько раз за карьеру я согласился на чужое «усыпите, доктор» раньше, чем стоило. Не потому, что мне всё равно, а потому, что люди приходили уже с решением и с глазами «пожалуйста, сделайте за меня самое тяжёлое». История с Асей для меня — про обратное. Я приехал «усыплять», как было написано у меня в блокноте. А вышел из квартиры, забрав с собой домой не пустую шприцовую коробочку, а их маленький общий шанс: старушка + старая такса + ещё немного времени вместе. И знаете что? Иногда этого «ещё немного» достаточно, чтобы не грызть себя потом всю жизнь. Не все истории так заканчиваются. Бывают случаи, где решение очевидно и жёстко, и ты приходишь, делаешь своё дело и уходишь с ощущением, что стал выключателем. Но иногда у тебя есть право — и обязанность — сказать: — Давайте попробуем не спешить. Давайте сначала поживём ещё чуть-чуть, но по-другому. И это, кажется, и есть тот момент, когда ты не только ветеринар, но и немножко человек.

м встречает. — Скажите, — говорю я, — что она у вас ещё любит? Сейчас. Не в молодости, а прям вот последние дни. Анна Павловна задумывается. Это хороший знак: значит, есть что вспоминать. — Любит… печеньку просить. Я ей ломаю малюсенький кусочек, и она делает вид, что не жадная, — улыбается. — Любит, когда я телевизор включаю, особенно сериалы. Как только начнут кричать — ворчит, ругается, уходит в коридор, нервная, как я. Внука любит, когда приходит. Хвостом машет, сколько умеет, и носом тыкается, чтоб гладил. И ещё… — она тянется к Асе, чешет за ухом, — ещё любит, когда по ушку вот так. Видите? Глаза закрывает. Ася действительно закрывает глаза и делает «довольную морду». Я в этот момент всегда вспоминаю, что у нас шкалы качества жизни, списки симптомов, графики, а иногда весь диагноз умещается в одну сцену: «любит печеньку и сериал». Теперь самая неприятная часть — сказать человеку, что я думаю на самом деле. Не как «волшебный доктор», который всё знает, а как обычный Пётр, который просто много лет смотрит на старых собак и их людей. — Анна Павловна, — начинаю я осторожно, — я скажу честно, ладно? — Лучше честно, — кивает она. — Я выдержу. — По-настоящему «поздно» — это когда собака уже не здесь. Лежит и не видит вас, не реагирует, не хочет ни есть, ни пить, ни слышать ваш голос. Просто терпит. Ваша Ася сейчас… да, она старая, тяжёлая, ей больно вставать, она зависит от вас. Но она всё ещё здесь. Она знает, где кухня. Она ругает телевизор. Она радуется внуку. Она просит печеньку. У неё жизнь превратилась в маленькую комнату, но она эту комнату ещё любит. Анна Павловна молчит. Взгляд у неё становится острым, как у человека, который очень не хочет плакать при свидетелях. — Но вы же видите, как ей тяжело… — шепчет она. — И мне тяжело. Я же не железная. Что если я упаду завтра, а она тут одна? — Тогда, — говорю я, — это уже про вас. И это тоже важно. Только давайте не смешивать: где её жизнь, а где ваш страх. Ей тяжело — да. Вам тяжело — тоже да. Но это не значит, что единственный выход — нажать кнопку «выключить собаку». Может быть, сначала нажмём другие кнопки? — Какие? — устало спрашивает она. — «Дать ей нормально поспать». «Помочь вставать». «Облегчить уборку, чтобы вы не падали с тряпками». «Попросить соседку посидеть с ней пару часов, если вы устанете». Мы сейчас с вами стоим не перед выбором «жизнь или смерть», а перед выбором «как ещё можно пожить, чтобы это было не пыткой». Хотя звучит громко, знаю. Анна Павловна вдруг усмехается: — Вы говорите как психолог, а не ветеринар. Сколько сессия стоит? — У вас включено в стоимость вызова, — отвечаю. — Скидка для такс. Ася в этот момент тяжело, но отчётливо вздыхает. Как будто поддерживает шутку. Мы сидим на кухне, пьем чай. Да, я иногда пью чай с клиентами. Не по инструкции, но по-людски. Анна Павловна решает вслух: — Так. Значит, так, Пётр. Я трусиха и впечатлительная тётка. Вы — врач и мужчина в расцвете сил. Давайте договоримся: вы не будете сейчас делать то, что… ну вы понимаете. Вы поможете Асе пока пожить, как вы сказали. А я буду честно смотреть: если дойдём до того состояния, когда ей уже ничего не надо — даже я, даже печенька, — я вам сама позвоню. И тогда вы уже не откажете. — Договор, — говорю. — Но у меня одно условие: вы не геройствуете. Если тяжело — говорите. Можно сыну позвонить, можно соседке, можно хоть мне на приём прийти. «Доктор, у меня истерика, помогите, как её стирать, чтобы не развалиться». — Я не развалюсь, — вздыхает она. — Я советский человек. — Советские люди тоже иногда ложатся и плачут, — парирую. — Им тоже можно. Она смотрит на меня с таким выражением, будто я только что разрешил ей взять чужую вишнёвую косточку из компота. Я ухожу от них не с облегчённой душой — у нас таких не бывает — но без ощущения, что сделал что-то необратимое. Ася остаётся в кресле, под пледом. Анна Павловна провожает меня до двери, как приличная хозяйка: — Доктор, а вы… правда считаете, что я не совсем сумасшедшая, раз ещё держу её? — Я считаю, что вы живой человек, кот

Я приехал усыплять старую собаку. Вышел из квартиры, оставив ей ещё один шанс Когда мне звонят с фразой: — Доктор, приедьте, пожалуйста, усыпить собаку, — у меня внутри всё равно что-то ёкает. Не от неожиданности — к словам привыкаешь. А от того, что за ними каждый раз разная история. Кто-то говорит это холодно, по делу, как «вывезите, пожалуйста, старый шкаф». Кто-то шепчет, заикаясь. Кто-то держится бодро, а потом плачет уже в прихожей, пока я шнурки завязываю. В тот день голос был спокойный, без истерики: — Собака старая, совсем плохая… Я одна, сил уже нет. Можно вы приедете? На дому? — Можно, — сказал я. — Расскажите, сколько ей лет и как зовут. — Шестнадцать, такса. Ася. Она у меня… как дочка. Словосочетание «шестнадцатилетняя такса» прозвучало как «старушка с палочкой, которая помнит ещё дешевый хлеб и те самые советские котлеты». Я вздохнул и пообещал заехать вечером после приёма. Дом — типичная хрущёвка. Подъезд, где вечный запах стирки, щей и чьей-то старой шапки. Лифт, который «лучше не трогать, сынок, а то застрянешь». На площадке меня уже ждут: дверь приоткрыта, в щели — глаз. Открывает женщина лет семидесяти с чем-то, аккуратная, в чистом халате с ромашками. Таких в поликлиниках обычно зовут по имени-отчеству и слушаются больше, чем главврача. — Вы Пётр? — уточняет. — Проходите, доктор. А то Аська волнуется. Квартира — музей советского уюта: ковёр на стене, сервант, хрусталь, телевизор, который разговаривает громче всех в доме. На журнальном столике — стопка романов с загнутыми уголками, очки и блюдце с конфетами «Барбарис». Ася — на кресле. Собака-колбаса, но уже не пружинистая, а такая… немного помятая временем. Морда седая, глаза мутноватые, но живые. Лежит, как хозяйка квартиры: удобно, не суетясь. Увидела меня, вздохнула, подняла брови и честно облизнула нос — типа «ладно, проходи, чужой человек, посмотрим, что ты за фрукт». Я присел рядом, протянул руку. Ася потянулась, понюхала, ещё раз вздохнула и ткнулась мне в ладонь. Не радостно, а деловито, как взрослая тётка жмёт руку: без визга, но уважительно. — Это наша старушка, — с какой-то странной гордостью сказала хозяйка. — Ася. Мы с ней уже шестнадцатый год как муж с женой. Я её ругаю, она меня игнорирует. — Меня зовут Анна Павловна, — добавила она уже официально. — Я вам звонила. Я в таких ситуациях никогда не начинаю с «ну что, будем усыплять?». Сначала — знакомство. С собакой и с человеком. — Расскажите, как вы до жизни такой дошли, — говорю. — С самого начала. И Анна Павловна рассказывает. Что Асю ей подарили, когда муж умер. «Чтобы дома кто-то живой ходил». Что Ася по молодости таскала по квартире тапки и колбасу с тумбочки, воровала котлеты у внучка, грызла провода и сердце соседке (лаем за стенкой). Что они вместе пережили трёх участковых, два капитальных ремонта и одну внучкину свадьбу. — Она у меня всегда была характерная, — улыбается Анна Павловна. — Если ей что-то не нравится, она не молчит. Сначала рычит, потом уходит демонстративно спать на ковер. Как я. Я смотрю на Асю: на рычащую она сейчас не похожа. Но характер у таких такс обычно не испаряется, он просто переезжает в глаза. — А сейчас что случилось? — спрашиваю. — Вы же не просто так нашли мой номер. — Старость случилась, — спокойно говорит Анна Павловна. — Лапки плохо ходят уже давно. Я её таскаю, как чемодан на колёсиках, только колёсиков нет. С туалетом… ну вы понимаете. Ночью стонет, днём устаёт. Я её поднимаю, она дрожит. Мне её жалко, доктор. И себя тоже. Последнюю фразу она добавляет как-то виновато, будто призналась в преступлении. — Я вот смотрю и думаю, — продолжает, — может, я её ради себя держу? Может, ей давно пора, а я всё «потерпи, Аська, потерпи, я ещё с тобой побуду»? Вот и позвонила вам. Чтобы по-умному, по-человечески. Я тем временем смотрю на Асю. Она лежит, но не «как вещь», а как уставший человек после длинного дня. Глаза следят за нами: кто что сказал, кто куда пошёл. Когда Анна Павловна встаёт за водой, Ася взглядом провожает её до двери. Когда возвращается — взглядо

Мы — поколение, которое уже невозможно вернуть в то время, из которого мы вышли. Дети, которые возвращались из школы пешком — с тяжёлым портфелем за спиной и одной мыслью: быстро сделать уроки и бежать во двор. Не к экранам, а туда, где ждали друзья, шум и смех. Мы делали бумажные самолётики и запускали их так высоко, будто они могли долететь до облаков. Прятались под одеялами, играли в прятки, делились жвачками и маленькими секретами. Наши «сокровища» — стеклянные шарики, фантики, мелкие находки — хранились в коробочках, как самое ценное. Нашими площадками были дворы, а не торговые центры и не кафе. Нашими альбомами были не облака, а толстые семейные книги с фотографиями и подписями от руки. Мы говорили «мама» и «папа», а не современными словами. Шептались с братьями и сёстрами под одеялом, боясь, что взрослые услышат. Мы жили во времени, когда для родных не существовало «потом». Встречи были настоящими, радости — искренними. Мы мечтали не о телефонах и подписчиках, а о велосипеде, мячах и настоящих друзьях. Это поколение уходит. Медленно, но неизбежно. И оставляет после себя не просто воспоминания — а тепло, искренность и жизнь, прожитую по-настоящему. Мы знали, что такое детство. И самое главное — мы его прожили.

— с порога начал требовать нетрезвый Василий. — Да твой ли это ребёнок, Васенька! — орала его мать. — Угомонитесь все! — вставая, сказал Тимофей. — Не поздно ли ты, Вася, спохватился? — вступила в разговор Агрофена. Василий посмотрел на неё и замахнулся, чтобы ударить, обзывая женщину грязными словами. Из приоткрытой двери комнаты молнией метнулась волчица и просто впилась зубами в руку Василия. Тот заорал от боли и испуга. Тимофей скомандовал ей идти на место. Волчица слушалась его беспрекословно с тех пор, как он принёс её домой вслед за Агрофеной и помог появиться на свет волчатам. Оказав первую помощь Василию, Тимофей выпроводил непрошеных гостей за дверь. Уходя, они кричали проклятия в сторону Агрофены и Тимофея, называя его убийцей и предателем. — Почему они тебя так называют? — спросила девушка. — Возможно, они отчасти правы, — сказал Тимофей. Он усадил жену за стол и рассказал ей недосказанную часть своей истории. Оказывается, Василий — его младший брат. И эта женщина, кидающая проклятия на его голову, — его родная мать. А пациентом, который умер на его столе, был их с Василием отец. Агрофена обняла любимого, удивляясь переплетениям судьбы. Вскоре Агрофена и Тимофей официально поженились. Он усыновил своего племянника, которого Василий так и не признал. Волчица с волчатами так и осталась жить в доме Тимофея, лишь изредка убегая в лес на охоту со своей собственной стаей. В деревню они больше не ходили.

о, что жива ещё: в раю такой боли нет. Тут мужик заходит в дом, увидал, что она села, и сразу кинулся её укладывать. — А ребёнок где? — вымолвила девушка. — Всё в порядке, спит твой ребёнок, не волнуйся. Тебе нельзя вставать. Мне пришлось ребёночка через животик вынимать — ну, типа кесарева, понимаешь? — сказал мужчина ласковым, спокойным голосом. — Понимаю… — ответила Агрофена и как-то сразу успокоилась от его голоса. — Всё, лежи спокойно. Кстати, у тебя мальчик, — сказал мужчина. Агрофена слышала это уже сквозь сон… мальчик… это хорошо… Во сне ей почему-то слышался волчий вой, она видела волчат, бегущих по траве, и среди них маленького мальчика — очевидно, её сына. Интересно, подумала девушка, а как там волчица? Родила своих щенков? И где теперь она, её помощница по страданиям? Когда Агрофена проснулась снова, таких болей в животе уже не было. Странно, думала она, ребёнка ведь надо покормить. Где же он и где её спаситель? Девушка привстала с кровати и увидела дверь в другую комнату. Осторожно ступая, она прошла туда и увидела зрелище, которое не всякому суждено увидеть. На полу, на расстеленном одеяле, укрытом чистой простынёй, лежала та самая волчица, кормила пятерых волчат, а шестым — ребёночек, кормился среди волчат. Эдакий молочный брат. Только тут Агрофена поняла, что это её ребёнок, её мальчик. Она бросилась к нему и подняла на руки. Малыш заплакал от неожиданности. В комнату вошёл тот самый мужчина. — Вот ты быстрая какая! Ну, сказал же, что надо лежать. Ничего с твоим сыном не случится, — сказал он. — Это та волчица? — спросила Агрофена. — Конечно. А какая же ещё. Благодаря ей только и нашёл вас обоих. Чёрт понёс тебя в лес беременную? — сердито говорил мужчина, уводя Агрофену из комнаты. — Как это — благодаря ей? — спросила девушка, прижимая к груди малыша. — Она выла так, что кровь стыла в жилах. Я от самого дома услышал и пошёл на зов, — ответил он. — Ой, молодец какая, значит, она спасла нас всех! — заметила девушка. — Прости, я, кажется, не представился. Тимофей меня зовут. Я тут вроде знахаря. Короче, долгая история — потом как-нибудь расскажу, — уже более мягким тоном сказал Тимофей. — А я Агрофена, — сказала девушка. — А я знаю. О тебе уж вся деревня судачит: в лес ушла, пропала, волки съели, — Тимофей засмеялся. — Вот и пусть судачат, мне до них и дела нет, — сказала девушка. — Ну и мне тоже нет, — ответил мужчина. — Можно я сама буду его кормить? — спросила Агрофена. — Нет, думаю, у тебя не получится, — ответил Тимофей. — Как это? — возмутилась Агрофена. — Да у тебя нет молока! — сказал мужчина. Девушка густо покраснела. Первые несколько дней ребёнка кормила волчица — она даже вылизывала мальчика, как своего детёныша. Потом Егорку перевели на коровье молоко. Тогда уже Агрофена стала справляться сама, давая сыну бутылочку с соской. Вскоре Тимофей поведал ей свою историю. Он был молодым врачом. Однажды у него на операционном столе скончался пациент. Он долго переживал и так и не смог вынести тяжести утраты. Собрался и ушёл в леса. Он сам родом из этих мест — вот тут и поселился. Агрофена тоже рассказала свою историю — о детстве, о бабушке. Когда дошла до Васьки, до его семьи и о своей поездке в армию к нему, Тимофей вдруг напрягся и как-то помрачнел. Девушка не стала допытываться, что, как и почему. Она решила: может, это навеяло Тимофею какие-то свои грустные воспоминания. Так они и жили — втроём. В деревню возвращаться Агрофена не хотела. Да и Тимофей не торопил: видно было, что она ему нравится и относится он к ней не только как к пациентке. Шло время. Егорка подрастал. А Тимофей и Агрофена давно уже жили словно муж и жена. Любовь, которая возникла у них, казалась такой простой и естественной. В деревню Агрофена сходила только один раз — сказалась всем, что жива, здорова, да сына в сельсовете зарегистрировала. Узнала, что Василий пришёл из армии, разыскивал её. Однажды в дверь к Тимофею и Агрофене под вечер постучали. На пороге стоял Василий со своей матерью. — Ты сына мне не хочешь показать?

Беременная сирота ушла в лес за грибами, чтобы выжить, и исчезла навсегда — но через год деревня онемела, узнав, где она родила сына. Агрофена жила одна в деревне. Тяжело, но деваться некуда. Ещё тяжелее было делать работу по хозяйству и по дому на последнем месяце беременности. Всё самой: воду из колодца принести, бельё вручную постирать, дрова из сарая натаскать, чтобы затопить плиту и хоть чайник подогреть. Мужа у неё не было, только парень, которого она ждала из армии. Так вот получилось, что съездила она к нему на свидание, а вернулась уже с ребёночком под сердцем. Родителей у Агрофены не было — воспитывала её бабушка, да и та недавно померла. С Василием она стала встречаться сразу, как закончила школу, после выпускного, а осенью его уже в армию забрали. Чтобы поступить куда-то учиться, надо уезжать, а чтобы уезжать — нужны деньги. Работать в деревне негде. Так и жила девушка, перебиваясь чем бог пошлёт да тем, что на огороде вырастет. А тут ещё на тебе — подарочек. Ну, если Васька не женится, тогда совсем неизвестно, как жить с ребёночком. Пусть тогда хоть малыша растить помогает, думала Агрофена. В деревне уже и пальцем начали показывать: незамужняя, а беременна, вот бесстыдница какая, хотя все знали, что кроме как от Васьки — и не от кого. А он сам-то хорош — не мог потерпеть, что ли? Только и твердил: «Докажи мне свою любовь да докажи». Ну вот, доказала. А кто теперь будет это доказательство воспитывать? Девушка и плакала сначала, и избавиться хотела от ребёночка. Написала Василию письмо. Он, правда, долго не отвечал, но потом написал, что вернётся из армии — тогда и разберёмся. Агрофена мало понимала, что значит «разберёмся» и что Васька имел в виду, но как-то сразу успокоилась и решила, что будет думать об этом тогда, когда Васька из армии придёт. Тем временем живот рос, и позор Агрофены тоже. Она написала Василию, что мочи нет уже — может, он поговорит со своей матерью, и та возьмёт её жить к себе? Василий снова долго не отвечал, а потом написал, что ведь сказал — разберёмся. Надоело Агрофене есть одну капусту да зелень с огорода, хотелось чего-нибудь вкусненького. Как раз, говорят, пошли грибы. Тяжело, конечно, на сносях, но делать нечего — просить некого. Взяла она корзинку да и пошла в лес. Идти тяжело — ноги отекли, словно ватные. За каждым грибочком наклониться надо. Вот понаклонялась она и чувствует — как-то не по себе. Живот вроде болит, а вроде спина. Тут-то девушка и поняла, что ребёночек решил на свет явиться. Что ж делать-то? И никого на помощь не позвать — далеко ушла от деревни, ори не ори, никто не услышит. Огляделась она — смотрит: расщелина в земле, у оврага, вроде пещерки. Почему-то ей уж очень захотелось прилечь и именно туда спрятаться. Может, инстинкт какой-то, может, под влиянием стресса. Прилегла Агрофена на бочок да в пещеру и протиснулась. А оказалось, что никакая это не пещера. Логово это волчье. И лежит тут на боку волчица — в таком же положении, что и она, и тоже собирается рожать. Вот и встретились две дурёхи, подумала девушка. Осмотрела она зверя — видит, плохо что-то волчице совсем. Стала ей живот и спинку гладить. А у самой — только что искры из глаз не сыплются от боли. Кто бы ей погладил спину. Так они и лежали там — две будущие мамашки, две роженицы. К вечеру Агрофена поняла, что-то у неё не так. Почему-то боль становится всё сильнее, а на свет никто не появляется. Тут ей страшно стало — аж до жути, что как помрёт здесь. И зачем только она забралась в эту пещеру, вот глупая-то. Кто же их найдёт тут, кроме волчьей стаи, когда с охоты вернутся? Стала она пытаться кричать, а сил совсем нет — голос свой сама-то еле слышит. Волчица рядом тоже что-то зашевелилась. Ну, слава богу, не совсем уж в одиночестве будем помирать, подумала Агрофена и потеряла сознание. Очнулась — в чистой кровати, избушка деревянная, огонь в печи горит. Тепло, хорошо, уютно. Она уж было подумала, что померла и в раю оказалась. Смотрит — а живота-то нет. Болит только всё и перебинтовано. Понятно стал

Моя жена в тот день умирала..... ...Мы поженились. Через пару месяцев Тамара забеременела. Мы были самыми счастливыми молодоженами. Каждый месяц беременности мы фотографировали, чтобы потом собрать коллаж и показывать своим детям и внукам. Мы были как дети. Когда животик у Тамары начал расти, мы начали рисовать всякие смешные рисунки. Мы не могли дождаться появление нашего малыша. Но вот настал этот день... Примерно за две недели до родов я взял отпуск, чтобы все время быть с женой. Мало ли когда могли начаться схватки. Я был на кухне, когда услышал как Тамара резко закричала..... - Сережа..... Началось.... Вызывай скорую..... Я бросил все, и побежал к жене. Что, что случилось. Тома мне сказала: "Кажется, я рожаю" Я вызвал скорую помощь. Пока ждали, решили сделать последнее фото, чтобы закончить коллаж который собирали девять месяцев. Я сфотографировал Тому на телефон и подъехали медики. Тому увезли со схватками в родильный дом. Я поехал с ними. Беременность жены проходила отлично, ничто не предвещало беды.... Наш сын родился абсолютно здоровым ребенком, а Тамаре вдруг стало плохо. Врач объяснил, что при родах в кровь матери попала вредная амниотическая жидкость..... - Сейчас мы боремся за ее жизнь, но ничего обещать Вам не могу..... Вы должны быть готовым к любому результату.... Врач развернулся и отправился в родовой зал к Тамаре. Я слушал это все и не верил своим ушам.... Слезы катились сами по себе... А я постоянно шептал один вопрос. Почему сейчас…… Почему именно она… Чтобы хоть как-то успокоится я сел рядом с родовым залом и стал смотреть фото жены в телефоне. Я присмотрелся на последнее фото, которое было сделано перед тем как ехать в родильный дом. Вокруг головы Томы был самый настоящий нимб. Я почему-то сразу воспринял это как знак свыше. В этот момент я услышал, как врачи запаниковали в палате. Я смотрел через стекло и понимал, что то-то пошло не так. Вдруг они просто остановились. Мое сердце сжалось, я не мог дышать….. Я не хотел это видеть…. Я отвернулся от стекла и сел на стул…. Как вдруг вышел врач и вынес мне нашего сына…. — Это Ваш сын…. Простите, мы сделали все что было в наших силах, Ваша жена скончалась….. Я прижимал к себе сына и не верил в то, что это происходит со мной….. — Вы можете пройти в палату и попрощаться с супругой….. Я вошел в палату с сыном на руках…. Подошел к жене и просто рыдал, рыдал и прижимал к себе нашего сына….. — Как ты могла нас бросить…. Мы не сможем без тебя…. Ты нужна сыну и мне…. Закричал я и не выдержав эмоций прижался к жене….. И положил сына на грудь Томе… Чтобы он последний раз почувствовал маму… Наш сын резко закричал…. Я напугался, ведь это мой первый ребенок… Отклонившись и взяв сына на руки, я обратил внимания на жену, она начала дышать…. — Она дышит…. дышит, слышите… Кричал я, на всю палату… Врачи были в шоке, как такое вообще возможно…… Сына забрали мед.персонал, а меня выгнали с палаты, продолжая проводить медицинские процедуры с моей женой. Я снова сидел в ожидании на столе, и смотрел на то последнее фото, где у моей жены нимб на головой. Я молился и верил, что это знак свыше… Вышел врач с недоумением смотрел на меня и сказал: — Знаете в моей практике такое в первые…. Прям чудо какое-то, которое я объяснить точно не могу. Ваша жена сейчас спит. Все хорошо. Через месяц Тома восстановилась полностью, и мы с Костей (так мы назвали сына) встречали ее с цветами и подарками. А через 2 года у нас появились еще две дочки.

Однажды моя дочь вернулась из школы и сказала: — Мама, в столовой работает очень особенная женщина. — В чем особенная? — спросила я. — Она работает всего три месяца, а всех детей знает по именам. Представь — больше пятисот! Я только улыбнулась. Подростки любят преувеличивать. Через несколько дней был родительский день. Я опоздала и зашла, столовая все еще работала. Я взяла чай и сэндвич. За столами убирала пожилая женщина с сединой под платком. — Вы мама Анны, — сказала она, не поднимая головы. Я замерла. — Извините, откуда вы знаете? — По вашим глазам. Она всегда сидит за восьмым столом, берет яблоко с пятнами — говорит «жалко выбрасывать». Какао пьет, молоко не может. Меню меняет не она, а терпит сама. Я была поражена. — Вы обо всех знаете все? — О каждом знаю. Она продолжала вытирать столы, будто разговаривала сама с собой. — Артем за третьим столом — отец на фронте, дома тяжело, поэтому всегда добавку просит. Мария считает калории и почти не ест — сама себя наказывает. Назар выбрасывает бутерброды, которые готовит мама, потому что смеются над домашней едой, потом голодает. София — родители разводятся, прячется в туалете, чтобы успокоиться. — Почему вы мне это рассказываете? — спросила я тихо. Она посмотрела прямо на меня. — На родительских встречах говорят о тестах и оценках. Но никто не говорит о самом важном: кто голоден, кто страдает и кто на пределе. — И что вы с этим делаете? Она пожала плечами. — Что могу. Я просто работаю в столовой. Тихо даю Артему добавку, чтобы не просил. Назару тоже, чтобы не стеснялся. Иногда за свой счет покупаю Анне безлактозное молоко и говорю, что новая поставка. У меня перехватило дыхание. — Кто еще это знает? — Дети, кому это нужно. Остальным не обязательно. Вечером я не могла успокоиться. Спросила дочь, она только кивнула. — Тетя Аня… она действительно видит людей. Когда никто не замечает, она спасла девочку. Тетя Аня больше двадцати лет работала в школе, получала минималку. Она знала истории всех детей в трудной ситуации. Никогда не жаловалась, не устраивала шума — просто действовала. Тихо. Человечно. В прошлом году перенесла инсульт и ушла с работы. На ее место пришла другая — быстрая, аккуратная, но имен не знала. Через несколько месяцев школьный психолог не справлялся с детьми: слезы, вспышки, замыкания. Никто не понимал, в чем дело. Пока один ребенок не сказал: — Раньше нас кто-то замечал. Теперь нет. Тетя Аня знала, когда нам трудно, и спасала нас едой. Школа вернула ее — не для столовой, а как «Координатор по благополучию учеников». Ей за шестьдесят, ходит с тростью, подносы не носит. Но она по-прежнему помнит всех по именам, знает, кто что нуждается, и все так же спасает детей едой. Моя дочь в этом году окончила школу. В своей речи на выпуске сказала: — Кто-то учит формулам, кто-то датам. Тетя Анна научила нас главному: быть замеченными — иногда это единственная разница между выживанием и разрушением. Весь зал встал. Потому что та «странная работница столовой», которая знала всех по именам, была самым важным человеком в школе.

«Да я всегда понимала про свою внешность. Я далеко не дура и всегда знала, что я, ну как это называется, "на любителя". Но мне это всегда было не суть как важно. По мне красота — это божье сияние внутри человека. Оно или есть, или его нет. Бывало иногда вот встречаются... Ну прям абсолютные красавицы, которым и чудные глазки, и носик, губки даны от природы. А начинает "говорить" — и красота куда-то испаряется. Уже не носик, ни губы, да ничего уже не спасает... Для меня человек красив, только если он собой "светит и греет". Я очень ценю людей, которые обладают чувством юмора. Сколько себя помню, влюблялась в них. Для меня в мужчине это, пожалуй, самое привлекательное качество — чувство юмора. Вспоминая свою карьеру, каждая моя роль не могла быть без улыбки или иронии, но какой-то точки веселья. Даже если роль была серьёзная и трагическая. Всё равно». Инна Чурикова

ерику за праздничным столом и оскорблять внучку, — холодно сказал Сергей. — Сядь, пожалуйста, и успокойся. Или тема закрыта, или давай закончим вечер. Мама выпрямилась, поправила жакет. Ее губы превратились в тонкую линию. — Хорошо, — ледяным тоном произнесла она. — Я закончу. Но запомните мое слово. Пока эта дрянь, — она кивнула на руку Полины, — будет на ее коже, ноги моей в этом доме не будет. Я с «меченой» за один стол не сяду. И общаться с ней не буду, пока она не приведет себя в человеческий вид. Выбирайте: или ваша мазня, или мать и бабушка. Она демонстративно взяла сумку и вышла в прихожую. Мы сидели молча, слыша, как она обувается, как щелкает замок, как хлопает входная дверь. Первой тишину нарушила свекровь, Наталья Викторовна. Она накрыла руку Полины своей ладонью. — Не плачь, деточка. Рисунок правда очень нежный. А бабушка… ну, старой закалки человек. Перебесится. Но Полина не плакала. Она смотрела на закрытую дверь, и в ее взгляде было что-то взрослое, чего я раньше не замечала. — Не перебесится, — тихо сказала дочь. — Вы же ее знаете. Она теперь будет ждать, пока я приползу с извинениями и шрамом от лазера. — Значит, будет ждать долго, — твердо сказал Сергей, разливая вино по бокалам. — Мы тебя в обиду не дадим. Ты ничего плохого не сделала. — Но это же бабушка… — прошептала Полина. — Это ее выбор, Поля, — ответила я, хотя у меня на душе скребли кошки. — Шантажировать любовью нельзя. Если для нее рисунок важнее отношений с тобой — это ее проблема, а не твоя. Вечер мы досидели, но настроение было безнадежно испорчено. Прошло уже две недели. Мама не звонит. Я пыталась набрать ей пару раз, но она сбрасывает вызов. От отца (они в разводе, но общаются) я узнала, что она всем родственникам рассказывает, будто мы попали в секту, а Полина набила сатанинские знаки. Полина ходит в университет, но я вижу, как она нет-нет да и одернет рукав, пряча свой браслет, хотя раньше носила его с гордостью. Сводить татуировку она не собирается, но и радости от нее больше нет. Вчера у мамы был день рождения. Мы отправили ей курьером огромный букет ее любимых хризантем. Курьер отзвонился через час: «Заказчик отказался принимать доставку. Сказала: «Пусть засунут этот веник себе в…» и закрыла дверь». Цветы я попросила оставить у подъезда. Мы сидим на кухне, пьем чай. Полина рисует что-то в альбоме, на ее запястье красиво переплетаются васильки. Мы семья, мы вместе. Но телефон молчит, и эта тишина с каждым днем становится всё тяжелее и громче. И никто из нас не знает, кто первым должен сделать шаг навстречу, и должен ли вообще.

Полина мечтала об этой татуировке с шестнадцати лет. Она не просила набить черепа, драконов или какие-то невнятные иероглифы. Моя дочь — натура творческая, она учится на дизайнера, и эскиз нарисовала сама. Это был тончайший, едва заметный браслет из полевых цветов на левом запястье: васильки, колоски, пара бутонов клевера. Мы с мужем, Сергеем, сразу сказали: «Дождись совершеннолетия. Если желание не пропадет — мы оплатим лучший салон». Желание не пропало. В день ее восемнадцатилетия мы сдержали слово. Мастер работал три часа, и результат превзошел ожидания. Это выглядело не как «наколка», а как изящное ювелирное украшение, навсегда оставшееся на коже. — Мам, пап, спасибо! — Полина сияла, рассматривая свою руку. — Это именно то, что я хотела. Мы радовались за нее. Казалось, что в современном мире татуировки давно перестали быть чем-то маргинальным. Их носят врачи, учителя, банкиры. Но мы забыли про один фактор. Про мою маму, Тамару Львовну. Мама всегда жила в плену советских стереотипов, приправленных ее собственным жестким характером. Для нее мир делился на «приличных людей» и «сброд». И критерии этого деления порой не поддавались логике. Мы решили не говорить ей о татуировке сразу. Зачем портить нервы? Но в следующие выходные намечался семейный ужин в честь дня рождения Полины. Были приглашены и свекры — милейшие люди, Борис Андреевич и Наталья Викторовна, и, конечно, моя мама. Все начиналось чинно. Мы сидели в гостиной, ели запеченную утку, обсуждали поступление Полины и погоду. Полина была в легкой блузке с рукавами три четверти. Беда пришла, откуда не ждали. Полина потянулась через стол за соусником. Рукав слегка задрался, обнажив тонкую вязь чернил на запястье. Тамара Львовна, которая в этот момент накладывала себе салат, замерла с ложкой в воздухе. Ее взгляд, острый как рентген, впился в руку внучки. — Полина, — голос мамы прозвучал неожиданно глухо. — Что это у тебя на руке? Грязь? В комнате повисла тишина. Полина медленно опустила руку, поправила рукав, но было поздно. — Это не грязь, бабушка, — спокойно, хотя и с легкой дрожью в голосе, ответила дочь. — Это татуировка. Мой подарок на день рождения. Ложка со звоном упала на тарелку. Тамара Львовна побелела, а потом ее лицо пошло красными пятнами. — Что? — прошипела она. — Татуировка? Ты… ты испортила свое тело? — Мам, успокойся, — вмешалась я, чувствуя, как внутри натягивается пружина. — Ничего она не испортила. Это красивый, художественный рисунок. Мы с Сережей в курсе, мы сами подарили ей сертификат. Лучше бы я этого не говорила. Гнев мамы переключился на нас. — Вы?! — она вскочила со стула, опрокинув салфетку. — Вы, родители, своими руками повели дочь в этот притон? Да вы в своем уме?! Это же клеймо! Клеймо на всю жизнь! Как у зечки! Как у падшей женщины! — Тамара Львовна, ну какие зечки, побойтесь бога, — попытался разрядить обстановку свекор, Борис Андреевич. — Сейчас молодежь вся так ходит. Рисунок-то безобидный, цветочки. Красиво даже. Но маму было не остановить. Она вошла в раж. — Красиво?! Борис, ты ослеп? Чистая кожа — вот что красиво! А это — грязь! Стыдоба! Как она замуж выйдет? Кто на нее посмотрит с этой синевой? — она повернулась к Полине, которая сидела, опустив глаза, и сжимала край скатерти. — Ты понимаешь, что ты натворила, дура? Ты себя изуродовала! Тебя на работу никуда не возьмут! — Бабушка, перестань, — тихо сказала Полина. — Я учусь на дизайнера. В моей среде это нормально. И мне нравится. — Нравится ей! — взвизгнула мама. — А мне не нравится! Я не для того внучку растила, чтобы она себя в папуаса превращала! Немедленно сведи! Завтра же! — Нет, — твердо ответила дочь, поднимая на бабушку глаза. — Я не буду ничего сводить. Это мое тело и мое решение. Тамара Львовна задохнулась от возмущения. Она обвела нас всех безумным взглядом. — Ах, твое тело? Твое решение? А вы, значит, потакаете? — она ткнула пальцем в меня. — Ты, Аня, мать или кто? Ты должна была костьми лечь, но не допустить этого позора! — Мама, позор — это устраивать ист

Надо избавляться от старого,чтобы пришло новое! Постоянные напоминания такого рода подействовало и на меня. Давно знакомые и подруги посмеивались над старым сервантом,полным посуды,который остался после родителей . И я взялась за дело. Посуду упаковать,сервант разобрать,доски на дачу! Сервант печально смотрел пыльными створками,как я собираюсь совершить акт вандализма. Стала я рассматривать старую посуду и никому не нужный теперь хрусталь. Вымыть! Вдруг решила я. Не буду же я грязную посуду упаковывать. Я же хозяйка. Стала я мыть посуду и вдруг...Память сделала мне внутривенный ,внутрисердечный укол! Больно! Вот эти смешные рыбки,которые высмеивает Интернет . А ведь их принес папа,он наливал в них вино,когда приходили гости.А вот маленький чешский кофейный сервиз,мама "достала" его по блату.Она им гордилась и говорила:" Оставлю его тебе,ты себе такой не купишь!" Вот хрустальные бокалы,их доставали на новый год,хрустальные салатницы,пепельница .И ещё маленькая шкатулка,в которой мама хранила обручальное колечко и маленькие серьги. А между посудой- раковины ,привезенные из Крыма,маленькие бутылочки с алкоголем,туфельки и фигурки... Я мыла посуду,а в таз капали слезы. Ностальгия? Совок? Не модно. Непрестижно.Не нужно. Кому не нужно?Мне нужно!-решила я. Ведь это часть моей счастливой жизни,которую я не хочу забывать! Сервант был вымыт,вычищен,отреставрирован и занял свое почетное место. Его нутро сверкает чистотой и слышно как он,иногда ,поскрипывает,а внутри позвякивают хрустальные бокалы. И, наверное, их слышу только я.....

за право родиться. — Знаешь, дорогая, — говорит иногда муж, наблюдая за дочерью, — она действительно была нам нужна. Просто мы тогда ещё не понимали этого. — Дети приходят в нашу жизнь не случайно, — отвечает Марина, обнимая его. — Они сами выбирают родителей и время своего рождения. А наша задача — просто довериться этому выбору. Автор: Елена Стриж ©

подождёт. И странное дело — душевное спокойствие вернулось к ней моментально. *** Беременность развивалась благополучно, и Марина уже точно знала, что вынашивает долгожданную дочь. Но на втором плановом УЗИ словно гром среди ясного неба прозвучали слова врача: она заподозрила у развивающегося плода синдром Дауна. — Вам необходимо срочно сдать анализ околоплодных вод — амниоцентез, — сухо произнесла она, заполняя направление казёнными буквами. — Обязана предупредить: процедура для плода крайне рискованная, может спровоцировать самопроизвольный выкидыш и серьёзную инфекцию. — А если не делать этот анализ? — спросила Марина дрожащим голосом. — Тогда будете рожать вслепую, — равнодушно пожала плечами врач. — Ваше право. Но потом не жалуйтесь на последствия. Марина немного подумала и всё-таки согласилась на опасную процедуру. *** В назначенный день супруги приехали в женскую консультацию вместе. Муж остался дожидаться в коридоре, а Марина на подкашивающихся ногах прошла в процедурный кабинет. Врач начала прослушивать сердцебиение плода, но ритм был учащённым, нестабильным. — Подождём немного, — решила специалист. — Сейчас введём магнезию для успокоения. После инъекции магнезии Марину отправили в коридор успокаиваться и ждать. — Как дела? — обеспокоенно спросил муж. — Сердечко у малышки слишком быстро бьётся, — ответила Марина, присаживаясь рядом с ним на скамейку. — Ждём, пока успокоится. Спустя некоторое время Марину пригласили обратно. Сердцебиение плода нормализовалось, но теперь ребёнок повернулся спинкой к датчику. В таком положении забор материала для анализа был невозможен. — Снова будем ждать, — терпеливо объяснила врач, — возможно, малышка повернётся в нужную сторону. — Она словно понимает, что происходит, — тихо прошептала Марина. — Дети очень умные, даже в утробе матери, — неожиданно мягко ответила врач. — Иногда они лучше нас знают, что им нужно. На третий раз всё было идеально: плод развернулся правильно, сердцебиение стабилизировалось. Марине тщательно обработали живот антисептиком. *** На улице стояла невыносимая жара, и окно в кабинете было распахнуто настежь ради хотя бы небольшого сквознячка. Медсестра взяла поднос со стерильными инструментами, и именно в этот момент в открытое окно стремительно влетела жёлтогрудая синица. Испуганная птица принялась метаться по помещению, натыкаясь на людей и медицинское оборудование. Медсестра от неожиданности выронила поднос, и все инструменты рассыпались по полу. — Вот это да! — воскликнула Марина, наблюдая за хаосом. — Никогда такого не видела! — Это просто нонсенс! — раздражённо произнесла врач. — За двадцать лет практики впервые сталкиваюсь с подобным. Марину вновь попросили подождать в коридоре, пока медицинский персонал выгонит непрошеную гостью и подготовит новые стерильные инструменты. — Что там за переполох? — встревожился муж, заметив её раннее появление. — Представляешь, синица залетела прямо в кабинет и устроила настоящий переворот, — рассказала Марина. — Все инструменты на пол упали. — Маринка, послушай меня внимательно, — серьёзно произнёс муж, беря её за руки. — Это определённо неспроста. Столько препятствий на нашем пути — это же явный знак. Давай уйдём отсюда прямо сейчас. — Ты считаешь, что это свыше? — спросила она, заглядывая ему в глаза. — Я думаю, наша малышка сама выбирает свою судьбу, — мягко ответил он. — И мы должны её послушать. И они, взявшись за руки, покинули консультацию. *** В положенный срок Марина благополучно родила прекрасную здоровую девочку. — Посмотри, какая красавица, — умилённо произнёс муж, склоняясь над кроваткой. — Она точно знала, что должна появиться на свет. — Наша маленькая бунтарка, — ласково прошептала Марина, поправляя дочке одеялко. — Она с самого начала боролась за свою жизнь. Этой удивительной девочке сейчас уже исполнилось десять лет. Она растёт умной, весёлой и невероятно целеустремлённой — совсем как тогда, когда боролась

— Беременность пять-шесть недель, — произнесла доктор, швырнула инструмент в лоток и стянула резиновые перчатки с нескрываемым раздражением. — Будете рожать или опять будем заниматься самообманом? Марина промолчала, обдумывая услышанное. Сорок два года, четвёртый ребёнок, который был ей совершенно не нужен в данный момент жизни. Денег катастрофически не хватало, семья едва сводила концы с концами от зарплаты до зарплаты. Старшие дети ещё получали образование, младшая дочь только собиралась в школу — ей требовались и новое платье, и кофточка, и красивый портфель, не говоря уже про многочисленные тетради и учебники. А тут такой неожиданный «подарок» судьбы! — Доктор, а сколько времени у меня на раздумья? — осторожно поинтересовалась Марина. — Время не резиновое, милочка. Чем дольше тянете, тем сложнее процедура, если решите прервать, — ответила врач с профессиональной холодностью. — Хотя в вашем возрасте каждая беременность — это уже маленькое чудо. Не всем так везёт. «Посоветуюсь с мужем, — решила про себя Марина, — послушаю, что он скажет. Вдвоём мы всегда находили правильные решения». — Я была сегодня у доктора, — осторожно сообщила Марина за ужином, наблюдая за реакцией супруга. — Подтвердилось... беременность есть. Шесть недель уже. Муж замер с вилкой в руке, медленно отложил её на тарелку и внимательно посмотрел на жену. — Знаешь, Маринка, что делать будем — давай рожать. Представляешь, как здорово получится: два мальчика и две девочки. Полный семейный комплект, как в старых добрых семьях. — Комплект?! — вспыхнула Марина. — А существовать на что станем? Воздухом питаться? Она принялась перечислять мужу все семейные расходы: старшие дети требовали постоянных вложений в образование, младшая дочь нуждалась в школьных принадлежностях, и каждая копейка была на счету. С каждым аргументом она всё больше укреплялась в мысли, что рожать при таком финансовом положении и в таком возрасте — это просто безрассудство. — Понимаю твои опасения, дорогая, — мягко произнёс муж, беря её руку в свои. — Но разве мы не справлялись раньше? Дети — это не только расходы, это радость, смысл жизни. — Красивые слова, — горько усмехнулась Марина. — Завтра начну сдавать анализы для прерывания. Хватит нам романтики, пора думать реально. *** Когда все необходимые анализы были готовы, Марину охватило неожиданное беспокойство. Ей стало невыносимо жалко маленького человечка, развивающегося у неё под сердцем. Интуиция подсказывала — это будет девочка, светловолосая, красивая, озорная малышка. До женской консультации Марина добиралась на переполненном автобусе в невыносимой толкотне и давке. На нужной остановке она не столько вышла, сколько буквально вывалилась из транспорта. И тут с её плеча соскользнул какой-то ремешок — она не сразу поняла, откуда он взялся. Через мгновение Марина вскрикнула от ужаса: это был ремешок от её сумочки. Воры аккуратно обрезали его и похитили сумку вместе со всеми деньгами и результатами анализов. — Господи, что же это делается! — воскликнула она, оглядываясь по сторонам в поисках преступников. Марине ничего не оставалось, как развернуться и вернуться домой с пустыми руками. Некоторые анализы пришлось пересдавать заново, другие удалось восстановить через регистратуру, потратив на это дополнительное время и нервы. *** Во второй раз, направляясь на процедуру, Марина выходила из троллейбуса особенно осторожно, но всё равно неудачно споткнулась и упала, серьёзно травмировав ногу. — Может, это знак свыше? — тихо сказала она мужу, который примчался к ней в травмпункт. — В третий раз пойду — точно шею сломаю. — Маринка, милая, а может, действительно не стоит? — осторожно предложил супруг, помогая ей подняться. — Посмотри, какие странные совпадения происходят. «В третий раз попытаюсь дойти до этого проклятого места — вообще могу погибнуть», — с суеверным страхом подумала она про себя. И вдруг почувствовала необыкновенное облегчение: — Всё, решено. Ребёнку быть! И пусть весь мир