Написано жизнью

Яндекс Музыка до 360 дней бесплатно Яндекс Музыка для вас и 3-х ваших близких. Кинопоиск и Яндекс Книги тоже в мультиподписке Плюс. Попробуйте бесплатно❤️ Слушать #реклама 18+ music.yandex.ru О рекламодателе

Как же мама ты была не права Я ещё помню эти стыдливые разговоры про ЭТО. Как мама стесняясь пыталась мне раскрыть глаза на тайны мироздания. Про ужасы прелюбодеяния и кошмары его последствий. Про страхи зачатия и рождение детей. Да и проблемы рождения, кормления и воспитания. Ну в общем всё то – что мы с девчонками обсудили ещё пару лет назад, отмечая днюху подруги у неё дома, пока родители уехали на дачу. Где после бутылочки шампанского нашлось и кое что по крепче, а за одно и видео с нужными, полезными и познавательными, бесстыдными кадрами, которые уж показали так показали любовь во всей её красе. Но при всём при том, мамуля, я верила твоим словам безраздельно и безоговорочно: - Мужикам нужно от тебя лишь одно! И я считала это доказанной теоремой со всеми вытекающими последствиями. Только со временем я внесла небольшие поправки: - Мужикам от тебя нужно лишь одно и один раз. А всё остальное время — это нужно именно мне. Ведь я так долго придерживалась твоих догм, что осталась одна до твоей же, новой аксиомы: - Ищи мужика. Тебе ведь для здоровья необходимо. Я уже молчу, что хотела бы и внуков по нянчить. То есть, сначала ты мне во всю запрещала иметь хоть какие-то отношения с Тем полом, а теперь мне просто необходимо ходить по городу и искать? И только бабушка, шамкая беззубым ртом, иной раз проглатывая свои же слова, смогла мне втолковать иное… - Не слушай внучечка эту дуру. Дочь мою. Она сама не жила и тебе не даёт. Я вот тебе так скажу. Увидала хорошего мужичка. Приголубь. Заинтригуй, но ни в коем случае не давай себя на раздел. Пусть побегает. Поработает и заслужит. Чем больше он ради тебя сделает, большего добьётся, до первого поцелуя в постели, то и будет вершиной его развития. Если он остановился и не тянет себя дальше и выше, и тебя это не устраивает – бросай его, как бы тебе не хотелось. Если он всегда впереди – отблагодари его, первый разок. А второй уже опосля свадьбы. А сама свадьба нужна опять же только тебе. Мужика нужно привязать к себе и дому. Чтобы каждый раз как тебе приспичит, не искать нового на стороне, в постели нужен свой, постоянный. А ничем кроме как хорошей едой и полной разврата постелью, ты мужика не приручишь. Вот, милая моя, и вся твоя математика. Вот ради этого пряника – мужик всегда будет с тобой. Именно это будет лучше всякого кнута, удерживать возле твоих ног дикого зверя. Хотя я тебе скажу и после доброго скандала постель мягче. Но этим нельзя злоупотреблять. Вынесешь мужику мозги – сопьётся. И только после бабушкиных слов я поняла, сколько счастья я упустила в своей жизни. Которая лишь теперь стала налаживаться. На диване валяется мужик, а в кошельке появились деньги.

Забеременела от бездомного, которого случайно встретила на улице и пожалела: угостила чаем с булочкой. Все крутили пальцем у виска, а мать хотела отказаться от дочери. Но когда она родила и в палату ворвался акушер и сообщил о том, кто отец, все оцепенели… Юлия возвращалась с ночного дежурства, когда в сыром подземном переходе её взгляд зацепился за молодого парня, жавшегося к стене. Грязная одежда, дрожащие руки, протянутая ладонь — обычный бездомный, каких тысячи. Но что‑то в его лице заставило сердце сжаться. Она купила горячий чай и свежую булочку, протянула ему и, сама не понимая зачем, позвала к себе домой. Мать встретила их на пороге с таким лицом, будто увидела привидение. «Это мой жених, — спокойно сказала Юля, глядя прямо в глаза Валентине Павловне. — Теперь он будет жить здесь». Пенсионерка задохнулась от ярости, но дочь уже закрывала за собой дверь. Соседи перешёптывались, коллеги крутили пальцем у виска, а мать каждый день повторяла одно и то же: «Ты позоришь меня, опомнись, пока не поздно». Прошло время. Юля носила под сердцем ребёнка. Мать молчала, но в её глазах читалось отчаяние — она уже мысленно отказывалась от дочери, готовясь к тому, что останется одна. А потом настал день родов. В палату ворвался акушер. Его лицо было белее простыни. Он посмотрел на Юлию, потом на всех присутствующих и произнёс лишь несколько слов. От этих слов у всех перехватило дыхание. Все оцепенели. Никто не мог вымолвить ни звука. Потому что отец ребёнка оказался совсем не тем, кем все его считали…

«Я очень много сейчас вижу дрессированных детей. Их выпускают в передачи, где самый лучший, самый талантливый, самый самый. Я эти передачи терпеть не могу. Потому что видно, что это не их существо, а работа педагогов, родителей. Деньги там присутствуют в большом количестве. Он лучше всех: лучше всех считает, лучше шьёт, поёт, танцует... Кому это нужно? Это всё равно, что заставить личинку играть концерт. Дайте ей вырасти до бабочки. Незначительный успех – это не успех. Это должен быть путь, который проходят от 1 класса музыкальной школы, к примеру. «Он в 5 классе идеальный!» Ничего подобного. Нужно и школу закончить, и консерваторию, и потом посмотрим, на что ты способен». Михаил Боярский

Родители всю жизнь баловали сына, а дочку отдали бабушке. Но мать удивилась, когда дочь достала завещание бабушки... Мокрая губка с мерзким скрипом прошлась по клеенке. Инна машинально сгребала в ладонь хлебные крошки и кусочки недоеденной колбасы. Гости разошлись полчаса назад. В кухне пахло немытой посудой, лекарствами и сырыми еловыми ветками. Нины Ивановны не стало в четверг. Мать Инны, Татьяна, сидела на табуретке у окна. Она даже не сняла черные туфли, прямо в них топталась по чистому линолеуму, оставляя грязные разводы от уличной слякоти. — Ну, в общем, так, — Татьяна шумно выдохнула и поправила шелковый платок. — Я с риелтором уже созвонилась. Завтра в обед приедет фотографировать. Дом крепкий, кирпичный, уйдет быстро. Тебе, так уж и быть, снимем комнату на окраине на первое время. А основные деньги — Стасику. Инна замерла. Вода из-под крана с шумом била в алюминиевую раковину, разбиваясь о стопку грязных тарелок. Она медленно закрутила вентиль. — Какому риелтору? — хрипло спросила Инна, вытирая мокрые руки о передник. — Мам, девять дней еще не прошло. Вон, бабушкина кружка на столе стоит. — Ой, давай без этих драм, — поморщилась Татьяна, брезгливо отодвигая от себя тарелку с остатками еды. — Жизнь идет. У твоего брата поступление горит. На бюджет он со своими баллами не пролезет, нужна коммерция. Плюс машину ему обещали, если школу закончит. Отец сейчас на мели. Так что давай, пакуй свои пожитки, не задерживай процесс. Инна молча смотрела на женщину, которая ее родила. Ни грамма сочувствия. Ни единого вопроса о том, как дочь жила эти годы, пока ухаживала за человеком, который не вставал. Девушка подошла к старому серванту с облупившимся лаком. Створка скрипнула. Из-под стопки чистого постельного белья Инна вытянула обычный пластиковый скоросшиватель. Подошла к столу и положила его прямо перед матерью, чуть не задев солонку. — Риелтору можешь дать отбой, — спокойно произнесла Инна. — Дом продаваться не будет. Он мой. Вот копия завещания. Ознакомься. Татьяна недовольно цокнула языком, но папку открыла. Инна наблюдала, как глаза матери бегают по строчкам. Сначала на лице Татьяны читалось высокомерие, потом ее выражение лица резко изменилось, а на щеках проступили некрасивые красные пятна. — Это что за цирк?! — рявкнула Татьяна, с силой захлопывая папку. — Она в своем уме была, когда эти бумажки подписывала?! Ты — всего лишь внучка! А я — родная дочь! Стасик — родной внук! Мы эту филькину грамоту в суде развалим за два заседания! — Бабушка была в трезвом уме, — голос Инны не дрогнул. Обида, копившаяся с самого детства, сейчас придавала сил. — И она прекрасно знала, что вы вышвырнете меня на улицу при первой же возможности. Иди к любому нотариусу, мам. Тебе популярно объяснят, что шансов у тебя ноль. Пенсионного возраста у тебя нет, серьезных проблем со здоровьем — тоже. Инна помнила свое детство слишком хорошо. Ее отец, Олег, держал шиномонтажку и грезил сыном. Ему нужен был пацан. Наследник. Тот, кому можно передать гараж и гордо водить на рыбалку. Когда родилась девочка, Олег даже забирать жену из роддома не поехал — отправил соседа на «девятке». Инну никогда не баловали. Одежду покупали на вырост, самую дешевую, серых и коричневых тонов. «Нечего на тряпки тратиться, все равно в грязи изваляется», — говорила мать. А потом родился Стасик. Квартира мгновенно заполнилась дорогими радиоуправляемыми машинками, манежами и суетой. Восьмилетняя Инна стала помехой. Она слишком громко закрывала двери. Она не так смотрела. Она занимала место в детской. В один из вечеров Инне просто собрали две клетчатые сумки и отвезли в поселок к Нине Ивановне. «Поживешь тут. Нам с малым тяжело круглосуточно возиться, не до тебя сейчас», — бросил отец, садясь обратно в машину. У Нины Ивановны пахло печеными яблоками и накрахмаленным бельем. Только здесь Инну обнимали перед сном. Здесь ей заплетали косы и покупали цветные ленты. Мать приезжала от силы три раза в год, и все разговоры сводились к гениальности Стасика.

Прекрасное время и прекрасные уроки труда.А у вас такие были?

Острый аппендицит. Немедленная госпитализация, иначе — полный сепсис. Тон у врача был непререкаемый. — Как госпитализация, у нас ребенку только 17 дней! — заволновался отец. — Да вы что, мужчина, что вы мне тут панику разводите! — возмутился врач. — А еще военный. Немедленно несите её в машину! — крикнул он санитарам. Раздался вой сирены, и «скорая» унеслась в ночь. — Ну вот... Остались мы тут: «ты да я, да мы с тобой». — в растерянности пропел отец знакомый мотивчик. Я не слушала — я орала. Во всю силу своих семнадцатидневных легких. И день орала. И ночь орала, не обращая на стуки в стену раздраженных соседей. И никакая утряска, гули-гули не помогали. Я была мокрая и голодная. Отцу дали отпуск в воинской части по уходу за ребенком. Мать удалось спасти, но пока не выписывали, опасаясь осложнений. Между тем я продолжала орать как резаная. От козьего молока, добытого неизвестно как и где недосыпавшими соседями, я категорически отказалась. Добро, конечно, не пропало — с ног валившийся от усталости отец его выпил. А вот сгущенка из пайка очень даже мне пришлась по вкусу. Сла-аденькая, отец её с водой слегка разбавлял. Только и она быстро кончилась. А щеки мои покраснели от диатеза. Сладенькая-то она сладенькая, да вредненькая. И тогда отец решился. Замотав меня как следует в пеленки, так что я была похожа на куль, он побежал на автобусную остановку. Женщины там на него с интересом поглядывали и о чем-то шептались. Наконец одна не выдержала. Подойдя к отцу, она нерешительно дернула его за рукав шинели: — Мужчина, у вашего ребенка ноги наружу торчат, как бы не простудился. Морозец-то сегодня градусов под тридцать. И она помогла ему подоткнуть одеяльце, так чтобы ноги оказались внутри. Только я их все равно выпростала — голод ведь не тетка! Так, сопровождаемый моим надсадным ревом, и явился он в роддом. Сочувственно посмотревшие на него санитарочки впустили внутрь. И там он взмолился: — Бабоньки, если у кого молоко после кормежки останется, покормите мою ревунью! Третью ночь на ногах, а она никак не унимается. Неприступные бабоньки сперва поджали губы. Никто не отозвался — свои дети дороже. Времена тогда были суровые. Тяжелые. Наконец одна не выдержала, сжалилась: — Давай её сюда, всё лучше, чем сцеживать. Не пропадать же добру. Я благодарно припала к могучей татарской груди и замолкла в блаженстве. Потом эстафету подхватила казашка, украинка, якутка. Несколько дней подряд ездил отец в роддом, пока мать мою из больницы не выписали. Меня там успевали не только накормить, но и перепеленать и обласкать. Так с молоком и впитала я любовь к человечеству, независимо от национальной принадлежности и расы. Я и по сей день не изменилась. А сгущенку до сих пор люблю! Автор: Ольга Вярси Фото: Анна Утехина

Он вернулся из рейса, а во дворе стоял чужой человек у его грузовика Роман заглушил кабину чужой фуры на въезде в город и понял, что домой сегодня приедет пустой. Не в смысле кошелька — денег после трёх недель за баранкой хватало. Пустой внутри. Так бывало каждый раз, когда рейс заканчивался: три недели ты живёшь дорогой, поворотами, гулом дизеля, придорожными кафешками, где тебя знают по имени, а потом всё это обрывается, и ты снова просто мужик сорока шести лет, который не умеет сидеть на месте. Последние два рейса он ходил на чужой машине. Своего «Урала», переделанного под дальний тягач, он на время отдал в мастерскую к куму — что-то стучало в мосту. Роман скучал по нему, как по живому. Этот грузовик он собирал двадцать лет. Не покупал готовым — собирал. Менял кабину, варил раму, перебирал двигатель зимними ночами в холодном боксе, обжигая пальцы о железо. На панели у него висела иконка от матери и фотография сына, когда тому было пять. Машина знала его лучше, чем жена. Так он иногда думал, и ему становилось стыдно перед Ниной. Он вышел из маршрутки у своего двора, закинул сумку на плечо и по привычке поднял глаза туда, где обычно у забора стоял его тягач. Кум пригнал бы его сегодня из ремонта — договаривались. Грузовик стоял. Но возле него ходил человек. Чужой. Открывал дверь кабины по-хозяйски, заглядывал внутрь, что-то трогал. Роман ускорил шаг. И когда чужак повернулся, у Романа внутри всё оборвалось. Это был Витька Головань. Витька, с которым они не разговаривали тридцать лет. Витька, из-за которого Романа в девятом классе чуть не выгнали из школы. Тот самый, кто пустил про него грязный слух и потом смотрел, как учителя разбираются. Роман запомнил ту зиму на всю жизнь. — Ты что тут делаешь? — голос сел, и это Роман сам услышал. Головань выпрямился. Постарел, конечно. Седой весь, лицо в морщинах, куртка дорогая, но сидит неловко, будто чужая. — Рома, — сказал он тихо. — Здорово. — Я спрашиваю, чего ты у моей машины лазаешь. Головань посмотрел мимо него, на окна дома. Роман обернулся. В окне кухни стояла Нина. Не вышла. Просто стояла и смотрела. — Она моя теперь, Рома, — сказал Головань. — Машина. Я её купил. Земля не ушла из-под ног только потому, что Роман двадцать лет учился держаться на любой дороге. Он медленно опустил сумку на землю. — Как купил. — По-честному. С деньгами. Нина продала. Он не ударил его. Хотя рука сама сжалась. Он просто прошёл мимо, толкнув плечом, и пошёл в дом. Головань что-то говорил вслед, но Роман уже не слышал. Нина встретила его в коридоре. Не отвела глаз. Она вообще редко отводила глаза — за это он её и полюбил когда-то, двадцать три года назад, за прямой взгляд. — Ты продала машину, — сказал он. Не вопрос. — Мою машину. Пока меня не было. Головáню. — Да, — сказала она. Одно слово. И оно было хуже любых оправданий.

В 56 лет я снова поверила в любовь и вышла замуж. Но одна фраза мужа на следующее утро всё во мне перевернула Когда мне исполнилось двадцать, я была уверена, что однажды встречу настоящую любовь. Такую, от которой сердце начинает биться быстрее, мысли путаются, а руки дрожат без всякой причины. Но жизнь распорядилась иначе. Работа, заботы, воспитание ребенка, коммунальные платежи, бесконечные домашние дела — день сменялся днем, и времени на мечты почти не оставалось. Любовь незаметно оказалась где-то далеко, словно старая фотография, убранная в коробку на верхнюю полку. И я даже не заметила, в какой момент перестала о ней думать. Теперь мне пятьдесят шесть. Моя жизнь текла спокойно и размеренно. Утром — чашка горячего чая, затем работа в саду, любимые книги, а летом иногда приезжал внук. Кошка неизменно устраивалась рядом, будто внимательно следила за моим настроением. Каждый день был похож на предыдущий, но это была именно та жизнь, к которой я привыкла. А потом появился он. Познакомились мы совершенно случайно. Стояли в очереди за рассадой, и он оказался позади меня. — Берите сразу две, — с улыбкой сказал он. — Одна обязательно пропадет. Я тихо рассмеялась. — Похоже, говорите по собственному опыту? — К сожалению, именно так, — ответил он и улыбнулся настолько тепло, словно мы знали друг друга уже много лет. С той случайной встречи всё постепенно изменилось. По вечерам он звонил узнать, как прошел мой день. Помнил, что я предпочитаю некрепкий чай и всегда добавляю в него ложечку меда. А однажды принес книгу, название которой я случайно упомянула в разговоре несколькими днями раньше. — Ты действительно умеешь слушать, — удивилась тогда я. — Просто стараюсь запоминать то, что важно для тебя, — спокойно ответил он. И именно тогда я впервые за долгие годы почувствовала, что меня действительно замечают. Мы подолгу гуляли по аллеям парка, держались за руки, разговаривали обо всем на свете. Иногда он путался в датах своих историй и сам же смеялся над собственной забывчивостью. И я неожиданно поймала себя на мысли: а вдруг жизнь еще способна подарить счастье? Спустя полгода он однажды произнес: — Слушай… может, попробуем жить вместе? Зачем нам каждому быть одному? Я ничего не ответила. Сердце колотилось так сильно, словно мне снова было двадцать. — Поверь, — добавил он мягко. — Я никогда тебя не обижу. И я ему поверила. Свадьбу мы сыграли скромную. Без пышных торжеств и большого количества гостей. Пришли лишь самые близкие друзья. На столе стоял торт, который оказался слишком приторным, а на свадебных снимках я смущенно улыбалась, словно не до конца верила, что всё происходит со мной. Но уже следующим утром что-то изменилось. Я проснулась от свиста закипающего чайника. Из кухни доносился аромат бергамота. Он сидел за столом, внимательно перебирая какие-то бумаги. — Доброе утро, — сказала я. — Доброе, — коротко ответил он, не сразу подняв голову. Затем посмотрел на меня и произнес: — Раз уж мы теперь семья… Не знаю почему, но именно в этот момент внутри появилось неприятное чувство тревоги. — Давай сразу обо всем договоримся, — продолжил он спокойным голосом.

Вот такие чудесные были раньше выписки!

Что делать, если постоянно чувствуешь усталость и хочется спать? Хроническая усталость - бич 21 века! Она сказывается на всей жизни: 🔹 преследует отсутствие энергии, апатия, ужасная концентрация. 🔹 во время работы "белена" перед глазами, невозможно сконцентрироваться. 🔹 И вот ты уже медленнее работаешь, дольше соображаешь и хуже переключаешься. 🔹 когда постоянно нет сил, начинаешь много и часто есть. От этого толстеешь, а на спорт тоже сил нет. ⚠️ А еще если к этому добавить недосып и тревогу фоном 😨... Я посмотрела МИНИ-КУРС Ольги Соколовой - как раз для тех, кому усталость мешает работать ″как раньше″ на полную катушку. Она рассказывает о причинах, которые вызывают усталость и это действительно так! И дает 4 простых шага, которые помогают себя лучше чувствовать всего через неделю. Я пробую уже 2 дня и могу сказать, что уже есть эффект. Ольга - нутрициолог и нейрокоуч со стажем более 5 лет . И она реально выглядит на 35 в свои 49. Курс совершенно бесплатный! Все, что от вас требуется - просто быть подписанным на её канал. Переходите по ссылке и смотрите курс в закрепленном посте 📍 https://max.ru/id246312106660_biz

Учитeльница дaлa учeникaм зaдaниe в четвёртoм клaссe: пoпрoсить свoих рoдитeлeй рaсскaзать им истoрию с мoралью в кoнце. На следующий день дети пришли на урок, чтобы рассказать свои истории. У всех детей были обычные рассказы, типа «убежало молоко — не отходи от плиты». К концу урока учительница поняла, что осталась только Катя. - Катя, ты хочешь нам что-нибудь рассказать? - Да! Мой папа рассказал мне историю про мою маму. Она была пилотом самолета, который был сбит вражеской зениткой. Мама успела катапультироваться, и всё, что у нее было в арсенале — это нож, пистолет и бутылка водки. Приближаясь к вражеской земле, она стала опасаться, что во время приземления бутылка с водкой разобьётся — и выпила всё в воздухе. Она приземлилась прямо посередине врагов. 15 человек она застрелила из пистолета, но потом у нее закончились патроны. Еще десятерых моя мама нейтрализовала ножом, пока не сломалось лезвие. Последнего врага мама задушила голыми руками!» - Боже мой! — вскрикнула учительница.- И какая же мораль у этой истории? - Не связывайтесь с моей мамой, когда она пьяная!..

Аист, что взялся меня подбросить до родительского дома, оказался жутко косоглазым. Выронил у детского дома, курица щипаная. И сразу всё пошло наперекосяк. К сорока годам, правда, выкарабкался я из той ямы, в которую забросила меня придурковатая птица. Дом построил, жену завел, машину подержанную купил. Осталось что-то посадить и кого-то вырастить. Одного вырастить с Ленкой сможем. О втором и не думали. Именно о посадке, росте и мерзком дождливом утре я и размышлял, заваривая кофе. Семейные трусы мирно колыхал сквозняк. Семейными трусами я обзавелся гораздо раньше самой семьи. Какая ирония. В стекло балкона постучали. Ребятня снова голубей булыжниками воспитывает? Аиста на вас нет, хулиганы. Постучали снова. Затем еще. Кто там? Третий этаж. Отодвинул занавеску. На балконе топтался тот самый косоглазый аист из детских фантазий. — Изыди, тварь, — крикнул я с перепуга. Бутерброд совершил прыжок головою вниз. — Петрович, извини меня, — аист просунул тонкую голову в щель приоткрытой балконной двери, — виноват, признаю, виноват. Щипай! Лучше из правого крыла, оно больше. — Проваливай, — я попытался выпихнуть длинную шею-палку обратно на улицу. Схватился за нее обеими руками. — Пеитровищ, не дурр-р-р-и, — закашлял аист, — сфушай, шо кажу. — Ты еще и говорить надумал, — не унимался я, — завяжу сейчас на узел, скотина. — Я ф ифвинениями прифетел. — Поздно ты прилетел, носатый. Звонок требовательно запиликал. Ленка пришла. — Пшел вон, — сказал я аисту, вытолкнув-таки птицу на балкон. — Чтобы исчез, когда вернусь. На автомате развернулся и побежал к двери. — Прафти, Петрофич, — аист дотянулся до форточки, — прафти. Я фсё ифпрафил. Ленка заскочила в квартиру мокрая и счастливая. Волосы к щечкам прилипли, глаза светятся. Аиста тоже встретила? Не дав мне проронить и слова, она бросила зонт в сторону, кинулась на шею. — Четверо! Четверо! — заверещала она на всю квартиру. — Что «четверо»? — непонимающе я уставился на нее. — У нас будет четверня! — не унималась Ленка. — Четверо маленьких карапузов! И тут я связал воедино слова аиста с нашей четверней. Пулей выскочил на балкон. Косоглазый аист только-только взмыл. Я попытался ухватить его за хвост. Не успел. — Стой, скотина! — прокричал я ему вслед. — Стой, носатый! — Ифпрафил! — донеслось сверху. Я развернулся. За спиной стояла Ленка. И плакала от счастья. /В. Гусаченко/

Стремление к саморазвитию давно превратилось в изнуряющий бег наперегонки с самим собой: мы начинаем день с мысли о том, что сегодня наконец-то успеем сделать больше, чем вчера, а засыпаем с мыслью, что утром точно проснёмся «лучшей версией себя». Даже отдых превращается в «восстановление ресурса», а мечта — в цель «по графику». В какой-то момент ты замечаешь, что уже давно не совсем живёшь, а скорее сдаёшь бесконечные экзамены. Себе же. Но однажды выясняется, что можно просто позволить себе быть таким, какой ты есть, принять своё несовершенство и тихо радоваться своим маленьким удачам, осваивая новое и интересное в собственном темпе. Спасибо Марике за напоминание об этом. На её канале ты найдёшь: - заметки трудоголика-перфекциониста, который научился не суетиться и победил цейтнот - интересные идеи для культурного обогащения и досуга в Москве и Петербурге - приятный аудиоформат - тексты и видео, после которых на душе станет светлее Если в ленте вам не хватает душевного уголка, где будет пища и уму и сердцу, вы попали по адресу: @marika_korotaeva

Ушел от жены Накануне нового года мужчина из семьи ушел. Оставил жену и пятилетнюю дочь. Причиной послужила почти трехдневная ссора. Из-за пустяка. Его жена с юности вела дневник, в котором фиксировала все свои впечатления. Дневник как друг. И, конечно, опыт первой любви нашел на его страницах самое почетное место. Чувства, чувства и чувства. Пыл юного невинного сердца. Ее муж, человек прямолинейный и отнюдь не мечтательный, знал о существовании заветной тетрадки. Но никогда ее не открывал. А тут – выпросил. И жена доверила – дала почитать. Как будто молния ударила в сухое дерево! Мужчина, как говорится, вспыхнул. Посыпались на доверчивую женскую голову оскорбления. И обвинения, конечно, что она, его жена, лживая и развращенная натура. А он, честный мужчина, ошибся, женившись на ней. Ссору только начни – не остановишь! Так и случилось. Ослепнув от ревности, обиды и злости, он хлопнул дверью и ушел. А жена осталась без денег перед новым годом: она не работала. Когда взрослые «кусаются», то о детях, как правило, не думают. А зачем? Нас же чувства терзают! Прошла неделя, наступило 31-е декабря. В доме ни ёлки, ни подарков, ни праздничного стола. Ни папы, конечно. Пятилетняя девочка ни о чем не спрашивала. Сидела себе в углу и игрушки перебирала. Дети догадливы и деликатны. В особенные случаи жизни они чувствуют, что у взрослого человека – драма. И помалкивают. И вдруг дверной звонок. Женщина так разволновалась, что смогла надеть тапочек только на одну ногу. Рванула открывать. Думала, а вдруг – он? А на площадке стояла ёлка уже на крестовине. Рядом большой пакет. В нем подарок ребенку, копченая колбаса, буженина, мандарины, конфеты и еще что-то. И конверт с пятью тысячами рублей. И никого! Дед Мороз, наверное. Женщина разбирала подарки и плакала. Но жизнь есть жизнь. Ёлочку поставили на почетное место. Украсили. И сели праздновать. На душе легче стало. Муж вернулся к Рождеству. Прощения попросил. Сказал, что погорячился. Что делать? Простила она его, хотя камушек на сердце остался. Знаете, иногда такие поступки не сразу забываешь. И вот они разговорились о празднике. Жена рассказала о неожиданном сказочном подарке. Муж попросил показать пакет. Затем по комнате ходил – волновался. Дедом Морозом оказался близкий ему человек, к которому он ушел после ссоры с женой. Который слушал его сбивчивый рассказ и головой в знак согласия кивал. Друг! Собрал продукты, купил елку, подарок ребенку. И тайком от собственной своей супруги отвез к двери брошенной женщины. Поставил на пол и позвонил. Обидчивый мужчина получил двойной урок. Урок сердечности. Жил рядом с людьми и не понимал до конца, каковы они. Сердечная жизнь – дело сложное. И преданность сразу-то не разглядишь. А прошлое иногда лучше не ворошить. Ушло и ушло. ДзенБлог: Георгий Жаркой

Детей решили спросить, как они понимают некоторые «взрослые» вещи. И были приятно удивлены. Дети умеют схватывать на лету самое главное: «Жених» Так дяденьку называют до того, как он женится. А после того, как он женится, его уже называют другими разными словами. – Аня, 9 лет «Аристократы» Если им предложить мясо тухлое и молоко прокисшее или хлеб засохший, они обычно отказываются. Говорят, что этого не любят. Вот такие они интеллигентные люди. – Юля, 7 лет «Муж» С этим человеком сложно. Потому что с ним много хлопот… Расходы большие… Подвести тебя этот человек может: например, сначала он был красивый и хороший, а после того, как ты на нем женился, стал ругучим и толстым. – Кирилл, 7 лет «Жена» Это девушка, которая готовит мужчине обед, стирает белье и ухаживает за его ребенком. – Андрей, 4 года «Интуиция» У кого она есть, тот к двери подходит и уже сразу чувствует, что за ней его поджидают. И поэтому заранее достает пистолет, врывается и без лишних слов начинает стрелять. – Воронцов, 8 лет «Бессонница» Это может быть у невесты. Лежит она ночью и думает: «Какое у меня завтра платье будет? Красивое или нет? А главное — какой у меня завтра муж будет?» – Маша, 7 лет «Круиз» После него мужчинам и женщинам часто приходится жениться. – Лена, 7 лет «Кипятильник» В поход его не берут, потому что в лесу трудно найти розетку. – Юля, 7 лет «Еда» Самая вкусная получается у бабушки, у мамы тоже хорошо получается. А папа зато хлеб хорошо режет! – Вера, 7 лет «Бортпроводница» Она должна быть обязательно худой. А то, если она будет толстая, она застрянет между рядами. Придется пилоту выходить и проталкивать ее по проходу. А это не очень удобно. – Даша, 7 лет «Живот» Это очень важное место у человека. Там расположены макароны, компот, борщ. Среди всего этого где-то еще сердце помещается. – Галя, 5 лет «Влюбленный» Вот, например, муж за женой ходит-ходит, глаз с нее не сводит целый день. Тогда она начинает догадываться, что он в нее, видимо, влюблен. – Марина, 7 лет «Стиральный порошок» Обычно это насыпают в стиральную машину. А вот что будет, если его насыпать в суп, я не знаю. Потому что еще не пробовала. – Даша, 5 лет «Гадание» Сначала я собиралась жениться на Яше, но потом я решила погадать на Леву, получилось, что лучше жениться на Антоне. – Маша, 6 лет «Джентльмен» Это то же самое, что и леди. Только мужчина. – Толя, 6 лет «Хвост» Он приделан к зверям сзади. Например, корова кончается и начинается он. – Оля, 4 года «Счастье» У детей этого половина на половину. Потому, что мама то ругает, то мороженое покупает. – Зульфия, 8 лет

Не ожидал от тебя, жёнушка Павел Григорьевич засмотрелся на двух девушек, устроившихся на пляжном коврике как раз напротив его. Обзор был шикарный, пока жена не загородила всю «картину» своей широкой спиной. Павел Григорьевич сморщился от досады, словно ему дали попробовать кислый лимон. Жена Надежда Ивановна повернулась к мужу: - Ну, что домой пойдем? - Чего дома делать? Рано еще, – недовольно ответил вопросом на вопрос Павел Григорьевич. - Ну, ты как знаешь, а я пойду, и так на солнце долго сидим. Ужин как раз приготовлю. Надежда неторопливо собрала свои вещи, накинула на себя синий сарафан с ромашками, водрузила на голову широкополую шляпу и, покачивая богатыми бёдрами, пошла к выходу, отделявшего территорию пляжа. Павел Григорьевич остался без жены и снова сел, удобно устроившись. Девушки тем временем намазали друг другу спины защитным кремом, достали газировку, попробовали открыть - не получилось. Павел услужливо предложил: - Девушки, вам помочь? Девчонки обернулись, смущенно хихикнули и, кивнув, согласились принять помощь. Павел Григорьевич постарался подняться по-молодецки, вложив всю нерастраченную силу, втянул живот, насколько это было возможно, ступил два шага к девушкам и легким усилием открыл газированный напиток. Подруги жеманно ответили: «Спасибо». Павел Григорьевич не спешил отходить, завел разговор о погоде, теплом озере, а потом перешел на полезные свойства воды. Девушки пытались слушать, скорее всего, из вежливости, видимо, минеральная составляющая водоема мало интересовала. Тогда Павел Григорьевич перешел на анекдоты. И тут глаза девчонок, которым на вид было лет по двадцать с небольшим, повеселели. Девушки стали смеяться, явно выказывая, что собеседник попался интересный. Потом они пошли в воду освежиться, Павел Григорьевич тоже направился к озеру. Пока Маша и Даша, с непривычки ёжась, входили в воду, Павел Григорьевич, как катер, разрезающий водную гладь, картинно вошел в озеро, смело нырнул и потом уже поплыл вразмашку, уверенный в том, что девчонки смотрят на него. Выйдя из воды, мужчина направился в сторону киоска, купил три мороженных и галантно угостил девушек, пристроившись тут же за компанию. - А что, девчонки, вечер уже, может, посидим тут рядом в кафешке? - вдруг осмелел кавалер и решился дальше форсировать события. Маша и Даша переглянулись: - Да мы на ужин хотели пойти, - ответила одна из них. - Ну, так там и поужинаем, шашлык возьмем, напитки... посидим культурно… Девушки заулыбались - предложение им явно нравилось. Павел Григорьевич, видя, что всё складывается наилучшим образом, вдохновлялся продолжением этого дня все больше и больше.

Муж привык к обильным ужинам, но одна его фраза навсегда закрыла для него кухню – И чего ты вздыхаешь так тяжело, будто вагоны с углем разгружала всю смену? Подумаешь, ужин приготовила. Бабья доля такая, от плиты еще никто не переломился. Скажи спасибо, что я вообще эти твои фантазии ем, а то вон, у Петровых жена одними сосисками мужа кормит. А ты думала, я с тобой из-за красивых глаз живу? Твоя главная задача – обеспечивать мне нормальный тыл и полное брюхо. Не справляешься с готовкой, так зачем ты мне вообще как жена сдалась? Слова прозвучали буднично, между делом. Мужчина отправил в рот внушительный кусок свиной отбивной, щедро сдобренной грибами и сыром, тщательно прожевал и потянулся вилкой к хрустальному салатнику с оливье. Он даже не смотрел в этот момент на женщину, стоящую у раковины с мокрым полотенцем в руках. Для него это была обычная реплика, легкое нравоучение, привычный способ поставить на место уставшую супругу. Вера замерла. Вода из-под крана с шумом била в металлическое дно раковины, разлетаясь мелкими брызгами, но она этого не замечала. Внутри нее, где-то в районе солнечного сплетения, словно лопнула туго натянутая струна. Звонко, болезненно и окончательно. Ей было пятьдесят два года. Тридцать из них она состояла в законном браке с Николаем. Всю свою сознательную жизнь Вера проработала фармацевтом в аптеке. Работа была не из легких: постоянное общение с больными, раздраженными людьми, материальная ответственность за препараты, необходимость часами стоять на ногах за кассой. Домой она обычно возвращалась к семи вечера, чувствуя, как гудят отекшие икры, а в голове шумит от бесконечного потока чужих жалоб на здоровье. Но дома ее никогда не ждал отдых. Дома ее ждала вторая смена. Николай работал инженером в проектном институте. Его рабочий день заканчивался ровно в пять часов вечера. До дома он добирался за сорок минут неспешным шагом, переодевался в уютные домашние штаны, включал телевизор в гостиной и ждал. Ждал, когда вернется жена и начнется священный ритуал ужина. Он был человеком старой закалки, свято верящим в то, что кухня – это исключительно женская территория, куда мужчине заходить стыдно. За все тридцать лет брака он не сварил даже пельменей. Его кулинарный максимум заключался в том, чтобы нарезать хлеб кривыми ломтями, и то лишь в тех случаях, когда Вера совсем не успевала.

Жениться каждому охота. Женился – и живёшь себе, не горюешь. Есть захотел – жена сварит, покормит, сор в избе скопился – приберёт, штаны постирает. Просто красота. Обратно и с картошкой управится, ежели мужу недосуг. Посадит, прополет-окучит, выкопает. Сплошная польза от них, от жён этих. Вот Лёнька Ступкин тоже так думал. Трудновато, всё-таки, одному. День в поле нагорбатишься, домой придёшь – пусто в избе, варить чё-то надо, пожрать. Да и не стирано уж сколь, всё некогда. В общем, пора, давно пора жениться. И невесту искать долго не надо. Чё её искать – вона, Райка, соседка, тоже, ведь, одна девка, без мужика живёт. Всё умеет, поди не в барах родилась. И сварит, и вспашет, и дров, когда надо, наколет. Как говорится, женись – не хочу. Одно пугает. Здоровущая больно. Центнер в ней, а то и поболе. Может, даже полтора. С одной стороны, конечно, хорошо. Всё же, где чего подмогнёт – бревно подтащить или там телегу вытолкнуть. А с другой… Да уж, ежели, к примеру, разозлить её… Это ж танк Т-34, не меньше! Страшновато. А времечко идёт. Хошь, не хошь, чё-то решать надо. Вот и решил Лёнька посоветоваться. Приятель у него был, Саня. Саня-академик, так его прозывали. За то, что знал много. Лёньке-то уж не откажет! Приходит Лёнька к Сане. Так, мол, и так. Обсказал, всё как есть. Что, мол, на Райке жениться надумал, что надо как-то того-этого, чтоб, значит, нормально получилось. Ну, Саня ж не дурак, раз академиком прозвали. Всё, говорит, понятно. Тебе её ублажить надо. Чтобы, того, чтобы крепко ты ей понравился. А Лёнька ему, мол, чё это, как это? Велел ему Саня штаны снять, дескать, показывай женилку, порешаем, посмотрим. Лёнька снял. Показал. Саня затылок чешет: – Да уж. Маловат он у тебя. – Дак и сам знаю. – Вот и думаю. Если Райке не понравится, не ублажишь ты её. А это, считай, всё, провал. – Дак чё делать-то? – Лёнька штаны надел, вид у него сделался совсем расстроенный. – Чё-чё… Бабу растравить надо. Чтоб она тебя с любым захотела. Понял? – Неа. Как я ей покажу-то?

ВЫБИРАЙ: ИЛИ ТВОЯ СОБАКА, ИЛИ Я! МНЕ НАДОЕЛО НЮХАТЬ ПСИНУ! — ЗАЯВИЛ МУЖ. ОНА ВЫБРАЛА МУЖА, ОТВЕЗЛА ПСА В ЛЕС... А ВЕЧЕРОМ ОН СКАЗАЛ, ЧТО УХОДИТ К ДРУГОЙ Наташа любила своего мужа, Игоря, до безумия. Они прожили вместе пять лет, детей пока не было, но зато был Рекс — старая немецкая овчарка, которую Наташа подобрала ещё щенком, до знакомства с Игорем. Рекс был членом семьи. Умный, преданный, он понимал всё без слов. Но годы брали своё: у пса начали болеть лапы, он стал плохо пахнуть, шерсть сыпалась клочьями. Игорь терпел долго. Но когда Рекс, не дотерпев до прогулки, сделал лужу в коридоре на новом ламинате, терпение лопнуло. — Всё! Хватит! — заорал Игорь, тыкая носом старого пса в лужу. — Я живу в псарне! Вонь, шерсть в еде, а теперь ещё и ссаньё! Наташа, решай: или я, или эта развалина! — Игорь, ну куда я его дену? Ему двенадцать лет... — плакала Наташа, обнимая виноватого пса. — В приют! В лес! Усыпи! Мне плевать! — отрезал муж. — Если к вечеру его здесь не будет — уйду я. Я хочу жить в чистоте, а не убирать дерьмо за твоим блохастым «сыночком»! Наташа была слабой. Она панически боялась одиночества. Боялась потерять Игоря, который обеспечивал семью, с которым у них были планы на отпуск, на ипотеку... Она выбрала мужа. Она повезла Рекса за город. Пес с трудом запрыгнул в машину, скуля от боли в суставах, но лизнул ей руку. Он думал, они едут гулять. Наташа плакала всю дорогу. Она высадила его в лесополосе, километрах в двадцати от города. Привязала поводок к дереву, чтобы он не побежал за машиной. — Прости меня, Рекс... Прости... — шептала она, не смея смотреть в его преданные, подернутые старостью глаза. Рекс не вырывался. Он просто сел и смотрел на неё. Он всё понял. Наташа оставила ему миску с кормом, села в машину и дала по газам. В зеркале заднего вида она видела, как пес, забыв про больные лапы, рванулся за ней, натянул поводок и залаял. Хрипло, отчаянно. Этот лай стоял у неё в ушах всю дорогу домой. Наташа вернулась домой разбитая. Глаза опухли от слёз. Игорь был дома. Он собирал вещи. — Ты... ты чего? — не поняла она. — Я всё сделала. Рекса нет. Я отвезла его... Игорь посмотрел на неё с холодной усмешкой.

Приворотное зелье Петрович был старым холостяком. Жил себе и жил, одиночество его не тяготило. Работал как лошадь ломовая. Работу свою любил. Привык он все делать идеально, что бы порядок был во всем. А сколько с женщинами не встречался, идеальной так и не встретил. В тот год в конце июля, отправился Петрович в отпуск, на юг. Устал очень, и захотелось ему слегка убежать от цивилизации. Залез в интернет, дал объявление. Откликнулась женщина с двумя детьми, жительница южного села. До моря минут 20 пешочком, зато место вдали от курортов и городов, отдельная комната, и по договоренности, за его продукты, сготовят бесплатно домашнего. В общем, соблазнился. Доехал без приключений, навигатор не подвел. Дом был старым, но чистеньким, комната уютной, а хозяйка доброжелательной. По двору бегала маленькая собачка, тойчик. В саду созревали фрукты, а пара детей, мальчик и девочка, лет 9-10 возились по хозяйству. Хозяйка Петровичу не досаждала, спрашивала, что сготовить, щедро угощала клубникой, и мило улыбалась. Петрович целые дни проводил на море, плавал, лазал по скалам, фотографировал, и писал старому приятелю на ВК. Порой он задумывался, откуда у 50- летней женщины такие маленькие дети. Задумывался, задумывался, да и спросил. - Анна Александровна, этот Ваши внуки? - Нет, ответила Анна, - мои сын и дочь, просто поздние. Семьи не сложилось, замуж не вышла, и решила хоть детишек родить. Да и не такая уж я старая, мне ведь 48. Пока разговаривали, пригляделся Петрович к хозяйке, приятная, мягкая, улыбчивая. Да и имя ему нравилось. Анна, Нюшенька. Маму его так звали. И пахло от Анны клубникой и сливочным маслом.

После выпускного одноклассники надругались в подвале над девушкой из бедной семьи. Но от того, что потом сделала с ними мать девочки, оцепенел весь город… Валя вошла в зал в новом платье, и весёлый шум вокруг будто на мгновение стих. Те, кто ещё утром ожидал увидеть на ней что-то жалкое и старомодное, теперь молча переглядывались. Даже парни, которые раньше не замечали тихую отличницу, начали оборачиваться ей вслед. Гена подошёл первым. Улыбнулся, пригласил на танец, а потом задержал её руку чуть дольше, чем следовало. Валя смутилась, но не отстранилась. В тот вечер ей впервые показалось, что она не хуже других, что бедность больше не висит на ней невидимым клеймом. Аня наблюдала за ними издалека. В её глазах не было ни удивления, ни обиды — только холодная злость. Она уже решила, что этот вечер Валя запомнит совсем не так, как мечтала. Через несколько минут Аня подошла к четырём парням, которых в школе боялись даже взрослые. Их знали из-за драк, краж и грязных выходок, но сегодня они стояли среди выпускников так, будто всё вокруг принадлежало им. Аня кивнула в сторону Вали: — Смотрите, наша тихоня решила стать королевой вечера. Парни усмехнулись. Кто-то бросил грубую шутку, кто-то окинул Валю оценивающим взглядом. Аня говорила легко, почти весело, но за каждым её словом скрывалось что-то липкое и злое. Нужно было только увести Валю подальше от толпы. На задний двор вышли будто случайно. Сначала смеялись, вспоминали школу, передавали друг другу бокалы. Валя пила мало, но голоса вокруг становились всё глуше, лица расплывались, а земля под ногами перестала быть надёжной. Потом кто-то взял её за локоть. Она попыталась спросить, куда её ведут, но язык слушался плохо. Коридор был тёмным и пустым, музыка осталась где-то далеко за стенами. Внизу пахло сыростью, пылью и старым деревом. Дверь перед ней открылась, потом за спиной щёлкнул замок. Утром, когда Валя вернулась домой бледная, в измятом платье и с пустыми глазами, мать лишь посмотрела на неё — и сразу поняла, что после выпускного произошло что-то страшное. А когда Галина Николаевна узнала правду, она медленно поднялась со стула, сжала кулаки и сделала то, от чего потом оцепенел весь город…

С черно-белых фотографий, как в тумане, Вдруг посмотрит молодость на нас...- Верили в нее, что не обманет, Не уйдет, не бросит, не предаст. Только годы птицей пролетели, - Что ж поделать, каждому - свой срок, И на волосах лежат метели, Залегли морщинки в уголок... А в глазах - предательски слезинка Вдруг блеснет, как вспомнишь о былом: Где же те девчоночки-тростинки, Что спешили в классы так давно?.. Где мальчишки, чей веселый посвист Слышен был на сотню метров вдаль?..- Время быстро молодость уносит, Жизнь уносит время... Ах, как жаль!.. Только с фотографий старых улыбается, Молодость по-прежнему глядит... До конца со мной она останется: Там еще нет боли и обид... Тамара Кухнова

- Ты что, зараза, масло сливошное на хлеб то мажешь? – тётка Маруся нависла над Асей с искажённым от злобы лицом, - Маргарин на что? Ишь, нахлебница, и куда в тебя лезет, прорва? - Я немножко, тётя, совсем чуть-чуть, маргарин невкусный такой, - Ася зажмурилась и втянула голову в худенькие плечики. Тётка попрекала её каждым куском, невзирая на то, что Асина мама регулярно присылала деньги с лихвой, и на еду, и на одёжку с обувкой. - А ну сгинь с глаз моих, - распалялась тётка, - Хлев нечищеный, двор не метён, а она расселась, барыня, вон отсюда, приблуда. Ася прошмыгнула мимо красной от злобы родственницы, выскочила во двор и разрыдалась. Ну за что? За что она так с ней? Десятилетний Генка, Асин ровесник и старший тёткин сын, единственный, кто не гнобил девочку в этом доме, ухватил её за руку и потащил в сторону сарая. - Поешь, Ась, - Генка протянул сестричке кусок хлеба, стянутый у матери из-под носа, - В хлеву я почистил, а двор мы с тобой вместе быстро подметём, ешь, не плачь. Семья Завьяловых была большущей. Родители Петра и Алёны сговорились поженить их, когда те ещё пешком под стол ходили. А как подросли, так и сами уверовали в то, что по судьбе друг другу. Была ли про меж них любовь? Да кто ж его знает, но плодились и размножались они регулярно, двенадцать деток на свет произвели. Жизнь в деревне трудная, кто деревенские, соврать не дадут, да такую ораву прокормить попробуй. Что с тех колхозных трудодней, слёзы одни, так что хозяйство держали большое, только успевай поворачиваться. Дети, конечно, помощники. Старшая из дочерей, Клавдия, третья по счёту, с измальства за остальными детьми ходила, нянчила, да по дому хозяйничала, пока мать с отцом в поле управлялись. Последышем Маруськой Алёна разродилась, когда за сорок ей было. Ну на кой? Уж ни сил, не желания с лялькой маяться у родителей не было, а посему кормить не стала, Бог дал, он и возьмёт. Клавдия мать журила, да только, как об стенку горох, поэтому забрала она ни в чём не повинную малышку в свою семью. Муж, Андрей, не возражал, тем более к тому времени, схоронили они уже трёх своих сыночков, что рождались, да почти сразу помирали. Маруська подрастала, сестрицу старшую мамой звала, а с родной матерью и знаться не хотела. Умер Андрей внезапно, когда пять девчонке было. Убивалась Клавдия сильно, уж больно любила мужа, но Маруську на ноги ставить кроме неё некому было. Так что беду в памяти схоронить пришлось. Только через десять лет снова замуж пошла. В семнадцать и воспитанница её замуж подалась, тяжёлая уж. Так, с разницей в пару месяцев и рожали, Клавдия дочку, Асеньку, а Маруся сына, Гену.

"Все называли меня дураком за помощь одинокой старушке — пока после похорон мне не передали конверт с её последними словами «Ты опять к ней ходишь бесплатно? Ну тогда ты не добрый, а просто дурак». Именно так сказал мне двоюродный брат Артём, когда увидел, как я на остановке пересчитываю мелочь на маршрутку и делаю вид, будто мне хватает. Я тогда только усмехнулся. Хотя в тот момент сильнее всего задело другое: часть меня и сама боялась, что он прав. Меня зовут Кирилл. Мне двадцать один. Я учусь в педагогическом колледже в Ярославле и, как многие, кто первым в семье пошёл получать образование, жил не по плану, а от подработки до подработки. Утром — пары. Вечером — разгрузка товара. Иногда репетиторство. Иногда смена в кофейне возле вокзала. Иногда доставка. Денег всё равно не хватало. На проезд, распечатки, дешёвые пельмени, чай в пакетиках и вечное «ничего, до следующей недели дотяну». Когда я увидел объявление в местной группе, оно показалось мне почти спасением: «Нужен ответственный молодой человек. Помощь пожилой женщине по дому. Оплата за каждый визит». Ничего особенного. Но для меня даже эти несколько тысяч в месяц были не мелочью. Это были нормальные обеды. Тёплая куртка не с чужого плеча. Возможность не занимать у друзей до стипендии. Женщину звали Валентина Сергеевна. Она жила в старом доме недалеко от центра, в таком дворе, где лавочка у подъезда давно перекошена, краска на перилах облупилась, а окна первого этажа всегда смотрят на улицу как-то устало. Когда я пришёл к ней впервые, дверь открылась не сразу. Я уже решил, что ошибся адресом. Потом щёлкнул замок. На пороге стояла маленькая сухая женщина с совершенно белыми волосами, в шерстяной кофте, с палочкой в дрожащей руке. За её спиной пахло старой мебелью, лекарствами, чем-то варёным и сыростью, как бывает в квартирах, где давно живут не на комфорт, а на привычке. В коридоре висело пальто старого кроя. На кухне — выцветшая клеёнка. У окна — фикус, который уже почти не рос. На стене — семейные фотографии, немного криво повешенные. На подоконнике — пустой пузырёк из-под таблеток и чашка с чайным налётом, который, кажется, уже ничем не отмоется. Она сказала, что у неё больные суставы и высокое давление. Нужно раз в неделю помочь по дому: подмести, помыть пол, вытереть пыль, помыть посуду. Я согласился сразу.

Teлефон paзбудил Baрвару в пять утра. Звoнили с неизвестного номepа. — Да, — cyхо произнесла Варвapа. — Вapeнька? — услышала она громкий и радостный женский голос. — Это ты? — Я, — равнодушно ответила Варвара. — А это я, — радостно сообщила женщина. — Ты меня узнала? — Узнала, — из вежливости, чтобы не обидеть, ответила Варвара, хотя пoнятия не имeла, кто ей звoнил. — А я была уверена, что ты меня сразу узнаешь, — радостно продолжала женщина. — Как хopoшо, что я тебя застaла. Ты сейчас мoжешь paзговаривать? — Moгу. — Oтлично. Мы с мyжем и дeтьми уже на вокзале. Час назад сошли с поезда. Меня хорошo слышно? — Хорошо. — У тебя голос какой-то тихий. А у тебя точно всё в порядке, Варенька? — У меня всё oтличнo. — Очень за тeбя рада. Мы сначала xoтели останoвиться в гocтинице. Думали, что в этом городе у нас никого из родственников нет. А потом вспомнили, что у нас ведь здесь есть ты. Пoнимаeшь? — Пoнимаю. — Как хорошо, что мы о тебе вспомнили. Ты даже не пpeдставляешь, как мы обpaдовались. Особенно дeти. — Пpeдставляю. — А муж так сразу и сказал: "Звoни Варваре. Варвapa не подвeдёт". — Правильно сказал. Не подвeду. — Знaчит, ты пycтишь нас к себе погoстить? Я пpaвильно поняла? — Пpaвильно. Пущу. — Мы ненадолго, — радостно продолжала женщина. — Вceго на пару недeль. Гopoд посмотреть и обpaтно. Домой. Потому что и дел дома невпpoворот, да и, как говорится, в гoстях хоpoшо, а дoма лyчше. Coгласна? — Согласна. — Мы так и дyмали. Осoбенно мyж. Он так сразу и сказал, что не может такого быть, чтобы Варенька не приняла нас к себе. Ведь мы же родственники. Пyсть дальние, пусть виделись последний раз лет десять назад, но poдственники ведь. Пpaвильно? — Да. — А ты ceйчас oдна живёшь? — Одна. — В трёхкомнатнoй? — Да. — Так, знaчит, мы сейчас eдeм к тебе? — Приeзжайте. — Через час мы будем у тебя. А ты всё там же живёшь? — Там же. — Тогда жди. Мы скоpo пoдъедем. — Жду, — ответила Варвара.

Здравствуйте. Я Александр Свияш — психолог, автор 16 книг суммарным тиражом более 10 миллионов экземпляров, создатель нейрокорректоров. В канале я пишу о том, о чём принято молчать вслух. О том, почему хорошие девочки всегда остаются с приятными воспоминаниями, но без денег и личной жизни. Почему деньги исчезают раньше зарплаты. Почему мужчины перестают звонить именно тогда, когда отношения только начинают что-то напоминать. А ещё — почему вы знаете все теории по саморазвитию, но жизнь всё равно идёт по старому сценарию. Подписывайтесь, читайте, проверяйте на себе. Несколько интересных постов из канала: → Главная ловушка на пути к реализации → Почему одни пашут, а другие богатеют? → Как правильно ненавидеть своё тело? → 7 вещей, которые делает женщина, которая очень хочет отношений, но очень боится близости Отзывы читателей — на фото. Подписывайтесь на мой канал. Обещаю – ваша жизнь будет меняться к лучшему.

ДА КАК ЖЕ МЫ ТУТ БЕЗ ТЕБЯ — Вcё, так больше невoзможнo — уxoжу от тебя, сиди и думай о своём повeдении. — Андрей Петpoвич peшительно натянул приготовленные нocки и встaл с дивана. Гaлина Антоновна oйкнула и вцeпилась в нeго. — Да кyда же ты, Андрюшенька, да кaк же мы тут без тебя… А всё началocь с того, что Андрей Петрович пocтавил перед супругой важную цель — бoльше экoномить на покупках. Он чeловeк ответcтвенный, зapaбатывает, а вот жена Галина обленилась — не желает ездить на оптовый рынoк, чтобы сэкoнoмить с таким трудом заpaботaнную им копeeчку. — Да как я Андрюшенька, оттyда такие cyмки поволоку? — А что тaкого? Мать моя тacкает и бaбка моя, Ефросинья Ильинична таскает. А ей, между прочим, уж под дeвяносто! А тeбе, бабе мoлодoй — видите-ли тяжело. — Укop и возмущение coчились из всей его суpoвой фигyры. — Так это ж пoлдня только на доpoгу потpaтить нужно… — мямлила Галина, — А мне ещё нaдо Ваньку из садика забрать, тебе пирожков любимых напечь, мяcко приготовить в духовочке, как ты любишь… — Галина мудро промолчала про уборку и стирку. — А я ведь еще paботаю. — со стыдoм добaвила она. Хотя, с paботой Галине повезло — удалось на полставки устроиться бухгалтером в кoмпaнию рядышком. Большую часть работы она могла делать дома — лавируя между paботoй и дoмaшними делами. — Обнaглeла ты… Что у тебя там за рабoта — в компьютере по ночам лазaeшь, щёлкаешь, мне спать не даёшь. Лучше бы супружеский долг испoлнялa, никакой любви и радости от тебя не дoждeшься. А мне можeт, второго наслeдника xoчется! Галина вздpoгнула и потупила виновaто глаза. Что правда, то правда — до интиму дело доходило редко, как правило, едва почуяв подушку, организм немедленно улетал в цaрство Морфея. Что yж говорить про семeйную демoграфию… *** Вoт тaк Галина Антоновна осталась с сыном жить на свои полставки. Ведь до этого доход семьи распределялся исключительно супругом и никаких накоплений у неё не было. После yxoда благоверного она прорыдала почти час — больше времени не было, нужно было бeжать в сад за Ванькой. Так что, пришлось отлoжить страдание до нoчи. Придя с pебенком домой, она быстрo его накормила, поела сама, погуляла, искупала и накoнец, собралась продолжать рыдать об уходе кopмильца. Хотя, бoльше о том, что скажут об этом окружающие — особенно её poдители. Маленькая дeвочка в дyшe Галины паниковала — тепepь она позoр для вceй семьи.

😀

Мы с мужем жили счастливо, пока прабабушка не оставила нам квартиру. А потом я пришла домой пораньше Мы с Димой поженились пять лет назад. Обычная семья, работа, планы, мечты. А два года назад прабабушка оставила нам свою квартиру. Старую, в центре, с высокими потолками и скрипучими полами. Мы были счастливы. Но был нюанс. Прабабушка не умерла. Она просто переехала к нам. Деменция Ей 86. До недавнего времени она была бодрой старушкой — сама готовила, сама ходила в магазин, сама ругалась с соседями. А потом случился инсульт. Лёгкий, но последствия остались. Деменция. Сначала она просто забывала выключить плиту. Потом — закрыть дверь. Потом перестала узнавать нас по утрам. Врачи сказали: нужен постоянный уход. Оставлять одну нельзя. Мы с мужем посовещались и решили: забираем к себе. Тем более квартира её, по сути, теперь наша. Пусть живёт с нами свои последние годы. Наша жизнь Мы работали посменно. Я — в офисе с 9 до 18, Дима — сутки через трое. Подстраивались, чтобы кто-то всегда был с прабабушкой. Меняли памперсы, кормили с ложечки, гуляли во дворе. Это было тяжело. Но мы справлялись. Дима вообще оказался золотым человеком — никогда не жаловался, сам менял постельное, сам купал её, сам успокаивал, когда она плакала по ночам. Я думала: мне так повезло с мужем. Тот день Вчера я вернулась с работы пораньше. Дима должен был быть с прабабушкой до шести, а потом я его сменю. Но начальник отпустил в четыре, и я решила сделать сюрприз — заехать в магазин, купить продуктов и приготовить ужин. Открываю дверь своим ключом. В квартире тихо. Слишком тихо. — Дима? — зову. — Бабуль? Тишина. Я захожу в комнату. Прабабушка сидит на кровати, смотрит в одну точку. Памперс расстёгнут, свисает набок. Она вся мокрая. — Бабуль, ты чего? Где Дима? Она молчит. Смотрит сквозь меня. Я подхожу, чтобы поправить памперс, застегнуть, переодеть. И вдруг замираю. На её ногах — синяки. Свежие, фиолетовые, в форме пальцев. На руках — ссадины. На шее — странные красные полосы. Я не верю своим глазам. — Бабуль, кто тебя трогал? Кто это сделал? Она переводит взгляд на меня. Долго смотрит. Потом губы начинают шевелиться: — Он... он приходит... когда тебя нет... говорит, чтобы молчала... а я молчу... я хорошая... У меня сердце останавливается. — Кто приходит? Дима? Она кивает. И вдруг начинает плакать. Тихо, беззвучно, как ребёнок. Я выбегаю в коридор. Звоню мужу. Трубку не берёт. Ещё раз — сбрасывает. Ещё — абонент недоступен. Я сажусь на пол. Руки трясутся. В голове не укладывается: мой муж, который вытирал ей слюни, кормил с ложечки, называл бабулей, — он что, бил её? Трогал? Что значит "приходит, когда меня нет"? Я встаю. Иду в спальню. Открываю его тумбочку. Там, под бумагами, лежит телефон. Старый, рабочий, который он давно не использует. Я включаю. Он не заблокирован. Открываю галерею. И вижу то, от чего кровь стынет в жилах. Фотографии. Много. Прабабушка. Без одежды. В ванной. На кровати. С открытыми глазами и пустым взглядом. Даты — каждый день, когда я была на работе. Я перевожу взгляд на дверь. Там стоит Дима. Бледный, смотрит на телефон в моих руках. — Ты рано, — говорит он спокойно. — Я не ждал. Я не могу вымолвить ни слова. — Это не то, что ты думаешь, — продолжает он. — Это исследование. Я всё могу объяснить. Твоя прабабушка — не просто старушка с деменцией. Она...

— Мы решили назвать дочь Эсмеральдой, и если вам не нравится — не приходите на выписку, — отрезала молодая мать — Мы решили назвать дочь Эсмеральдой, и если вам не нравится — не приходите на выписку, — отрезала Катя и решительно припечатала ладонью кухонный стол. Кружки с чаем испуганно звякнули. В воздухе повисла такая зловещая тишина, что было слышно, как на улице, на детской площадке, спорят из-за лопатки двухлетние близнецы. Свекровь, Антонина Павловна, застыла с занесенной над вазочкой ложкой домашнего малинового варенья. Глаза её медленно округлялись, проходя все стадии от легкого недоумения до глубочайшего культурного шока. — Как?.. — переспросила она, надеясь, что слух, верой и правдой служивший ей пятьдесят восемь лет, просто дал досадный сбой. — Эсме... кто? Катенька, деточка, ты, верно, шутишь. Гормоны, я понимаю. Последний триместр — дело тонкое. Но ведь ребенка потом в школу отдавать. К людям! — Эс-ме-раль-да, — по слогам, с явным наслаждением повторила Катя, расправляя плечи. Её круглый, как спелый арбуз, живот воинственно качнулся вперед. — Эсмеральда Игоревна. Звучит гордо, красиво и благородно. Антонина Павловна медленно повернула голову к сыну, ища поддержки. Игорь, до этого момента увлеченно изучавший трещину на потолке и старавшийся мимикрировать под обои, вжал голову в плечи. Он любил маму. Но жену на тридцать девятой неделе беременности он боялся гораздо сильнее. — Мам, ну а что? — робко подал голос Игорь. — Эсми. Мило же. Ласково. — Мило?! — Антонина Павловна наконец обрела дар речи и всплеснула руками. — Игорь, опомнись! Вы живете в спальном районе на улице Космонавтов, в панельной девятиэтажке! Какая Эсмеральда? Ей же цыганские песни с колыбели петь придется! А отчество? Эсмеральда Игоревна! Это же... это как седло на корове! Как стразы на валенках! — Вот и не приходите, — повторила Катя, её голос дрогнул, но взгляд остался стальным. — Мы никого не принуждаем. Нам с Игорем нравится. Это наш ребенок, и точка. Антонина Павловна оскорбленно поджала губы, аккуратно положила ложечку, встала и с достоинством истинной королевы драмы направилась к прихожей. — Что ж, — сухо произнесла она, обувая туфли. — Раз моё мнение в этом доме больше ничего не значит... Раз традиции семьи Вороновых, где всех девочек испокон веков звали Аннами или Мариями, выброшены на помойку... Я мешать вашему карнавалу не стану. Счастливо оставаться, цыганские бароны. Дверь захлопнулась с сухим, обиженным щелчком.

Вот что написал поздний Жванецкий, мудрый еврей, всю свою жизнь критиковавший советскую власть: О СОВЕТСКОЙ РОДИНЕ ... «Она была суровой, совсем не ласковой с виду. Не гламурной. Не приторно любезной. У неё не было на это времени. Да и желания не было. И происхождение подкачало. Простой она была. Всю жизнь, сколько помню, она работала. Много. Очень много. Занималась всем сразу. И прежде всего — нами, оболтусами. Кормила, как могла. Не трюфелями, не лангустами, не пармезаном с моцареллой. Кормила простым сыром, простой колбасой, завёрнутой в грубую серую обёрточную бумагу. Учила. Совала под нос книги, запихивала в кружки и спортивные секции, водила в кино на детские утренники по 10 копеек за билет. В кукольные театры, в ТЮЗ. Позже — в драму, оперу и балет. Учила думать. Учила делать выводы. Сомневаться и добиваться. И мы старались, как умели. И капризничали. И воротили носы. И взрослели, умнели, мудрели, получали степени, ордена и звания. И ничего не понимали. Хотя думали, что понимаем всё. А она снова и снова отправляла нас в институты и университеты. В НИИ. На заводы и на стадионы. В колхозы. В стройотряды. На далёкие стройки. В космос. Она всё время куда-то нацеливала нас. Даже против нашей воли. Брала за руку и вела. Тихонько подталкивала сзади. Потом махала рукой и уходила дальше, наблюдая за нами со стороны. Издалека. Она не была благодушно-показной и нарочито щедрой. Она была экономной. Бережливой. Не баловала бесконечным разнообразием заморских благ. Предпочитала своё, домашнее. Но иногда вдруг нечаянно дарила американские фильмы, французские духи, немецкие ботинки или финские куртки. Нечасто и немного. Зато все они были отменного качества — и кинокартины, и одежда, и косметика, и детские игрушки. Как и положено быть подаркам, сделанным близкими людьми Мы дрались за ними в очереди. Шумно и совсем по-детски восхищались. А она вздыхала. Молча. Она не могла дать больше. И потому молчала. И снова работала. Строила. Возводила. Запускала. Изобретала. И кормила. И учила. Нам не хватало. И мы роптали. Избалованные дети, ещё не знающие горя. Мы ворчали, мы жаловались. Мы были недовольны. Нам было мало. И однажды мы возмутились. Громко. Всерьёз. Она не удивилась. Она всё понимала. И потому ничего не сказала. Тяжело вздохнула и ушла. Совсем. Навсегда. Она не обиделась. За свою долгую трудную жизнь она ко всему привыкла. Она не была идеальной и сама это понимала. Она была живой и потому ошибалась. Иногда серьёзно. Но чаще трагически. В нашу пользу. Она просто слишком любила нас. Хотя и старалась особенно это не показывать. Она слишком хорошо думала о нас. Лучше, чем мы были на самом деле. И берегла нас, как могла. От всего дурного. Мы думали, что мы выросли давно. Мы были уверены что вполне проживём без её заботы и без её присмотра. Мы были уверены в этом. Мы ошибались. А она — нет. Она оказалась права и на этот раз. Как и почти всегда. Но, выслушав наши упрёки, спорить не стала. И ушла. Не выстрелив. Не пролив крови. Не хлопнув дверью. Не оскорбив нас на прощанье. Ушла, оставив нас жить так, как мы хотели тогда. Вот так и живём с тех пор. Зато теперь мы знаем всё. И что такое изобилие. И что такое горе. Вдоволь. Счастливы мы? Не знаю. Но точно знаю, какие слова многие из нас так и не сказали ей тогда. Мы заплатили сполна за своё подростковое нахальство. Теперь мы поняли всё, чего никак не могли осознать незрелым умом в те годы нашего безмятежного избалованного детства. Спасибо тебе! Не поминай нас плохо. И прости. За всё! Советская Родина»...

После похорон мужа мой сын отвез меня на лесную дорогу и сказал: «Здесь твоё место». Я не плакала на похоронах. Не потому, что не любила его мы прожили вместе сорок два года, прошли через всё: и через нищету, и через болезни, и через редкие радости. Слёзы застряли где-то глубоко внутри, как камень в горле. Не вышли ни тогда, у могилы, ни позже, когда соседка принесла кутью и промолвила: «Ну что, Валентина Петровна, держитесь». Я кивнула, вежливо улыбнулась и закрыла дверь. Андрей мой сын стоял рядом на похоронах. Высокий, статный, в дорогом чёрном костюме, который, наверное, стоил больше, чем моя пенсия за полгода. Он держал меня под локоть, как положено, как учат в хороших семьях. Но его рука была холодной. Не от погоды от смысла. Будто он поддерживал не мать, а обязанность. Обузу. На поминках он говорил речи. Красивые, громкие, с паузами и жестами. Все кивали, хвалили: «Какой сын! Какое золото!» Я сидела в углу и смотрела на него. На его лицо такое знакомое и такое чужое. Глаза мои. Нос отцовский. Улыбка чужая. Улыбка человека, который давно перестал быть моим. На третий день после похорон он зашёл ко мне. Я как раз варила кофе муж всегда любил крепкий, с молоком, без сахара. Привычка осталась. Андрей сел за кухонный стол, положил передо мной ключи от машины и паспорт. Мама, сказал он, я всё обдумал. Тебе будет лучше в пансионате. В лесу. Тишина, уют, хороший уход. Воздух чистый, да и люди там свои пенсионеры, как ты. Нечего тебе одной в квартире сидеть. Ты же знаешь, как папа болел Ты тоже можешь Он не договорил. Но я поняла. Он хотел сказать: «Ты тоже можешь умереть». Или точнее: «Ты должна умереть. Поскорее. Чтобы не мешать». Я молчала. Пила кофе. Горячий. Обжигала губы. Но пила. Чтобы не дрожать. Чтобы не кричать. Чтобы не швырнуть в него чашкой. Квартира начал он, и бизнес теперь мои. Папа всё переоформил на меня год назад. Ты же знаешь, он всегда думал обо мне. Чтобы я не обиделся. Чтобы не было споров. Я знала. Знала, что муж за год до смерти переписал всё на сына. Даже не спросил меня. Я не возражала. Думала: «Ну и пусть. Лишь бы сын был рядом. Лишь бы заботился». Наивная дура. Ты же понимаешь, продолжал он, что тебе одной там не место. Ты не справишься. Ты устала. Ты старая. Последнее слово он произнёс мягко. Почти с жалостью. Будто констатировал диагноз. Будто я сломанная вещь, которую пора выбросить. Когда? спросила я. Он, наверное, ждал слёз, криков, угроз. А я просто спросила: «Когда?» Завтра, ответил он. Утром. Я заеду. Всё уже оформлено. Даже вещи собирать не надо там всё есть. Возьми только самое необходимое. И не волнуйся. Я буду навещать. Конечно. Он соврал. Я знала, что не будет. Ни разу. Утром он приехал на своём «Мерседесе». Я вышла с чемоданом. В нём фотография мужа, паспорт, немного денег, которые я тайком откладывала годами, и записная книжка с рецептами. Те самые, что он любил больше всего. Андрей открыл багажник, забросил туда мой чемодан, как мешок с картошкой. Потом распахнул дверцу. Я села на заднее сиденье. Он даже не сказал «поехали». Просто завёл машину и выехал со двора. Мы ехали молча. Город остался позади. Потом окраины. Потом лес. Дорога становилась уже, грунтовой, с ухабами. Я смотрела в окно. Деревья. Тишина. Птицы. Красота. И страх. Андрей, сказала я, а где именно этот пансионат? Он не ответил сразу. Потом бросил через плечо: Скоро увидишь. Ещё через двадцать минут он свернул на узкую лесную дорогу. Машина подпрыгивала на кочках. Я держалась за ручку двери. Сердце колотилось. Не от тряски. От предчувствия. Он остановил машину. Вышел. Открыл мне дверцу. Я вышла. Кругом ни души. Ни домов. Ни заборов. Только лес. Густой, тёмный, безмолвный. Вот, сказал он. Твоё место.

Девочка 6 лет приносила хлеб на одну могилу. Родители думали — птицам. Но птицы там не водились Каждую субботу Полина просила хлеб. – Мам, дай кусочек. Белого. Вера отрезала от батона, заворачивала в салфетку, отдавала дочери. Полина прятала свёрток в карман куртки и убегала во двор. Калитка хлопала, и наступала тишина – та особенная дачная тишина, в которой слышно, как ветер шевелит листья яблонь и где-то далеко гудит электричка. Шесть лет – возраст, когда дети любят кормить голубей. Вера сама в детстве крошила булку на площади у фонтана, смотрела, как птицы слетаются со всех сторон, толкаются, клюют прямо из ладони. Тёплые лапки, шершавые клювы, курлыканье. Это было нормально. Обычно. Не о чем беспокоиться. Только вот на их дачном участке птиц почти не было. Вера заметила это в начале июня, когда они приехали на всё лето. Дом стоял на краю посёлка, за забором начинался сосновый лес, а дальше – старое кладбище, которому было лет сто, не меньше. Тихое место. Слишком тихое. Ни воробьёв на крыльце, ни синиц у кормушки, которую Вера повесила ещё три года назад, когда мама была жива и приезжала сюда с внучкой на всё лето. Кормушка висела пустая, деревянная, потемневшая от дождей. Дно покрылось мхом. А Полина всё равно брала хлеб. Каждую субботу, как по расписанию. – Птичкам? – спросила Вера однажды утром, когда дочь уже стояла на пороге, засовывая свёрток в карман. Полина кивнула. Слишком быстро. Отвела глаза – серые, с зеленоватыми крапинками у зрачка. Бабушкины глаза. Каждый раз, когда Вера смотрела на дочь, она видела в ней мать. – Ладно, – сказала Вера. – Только далеко не уходи. Она не стала настаивать. Дети врут – это нормально. Маленькая ложь, чтобы сохранить свою тайну. В шесть лет у каждого должны быть секреты. Вере самой когда-то было шесть, и она прятала под кроватью бездомного котёнка, а матери говорила, что мяуканье ей снится. Но через неделю Вера нашла в кармане Полининой куртки крошки. Много крошек – полная горсть. Значит, хлеб дочь не ела. И не птицы его съели – те склёвывают начисто, не оставляют. Куда-то несла. Куда-то, где никто не подбирал. В тот вечер Вера долго стояла у окна, глядя на пустую кормушку. Закат красил небо в персиковый, сосны отбрасывали длинные тени. Где-то за лесом садилось солнце, и кладбище – она знала это, хотя отсюда его не было видно – тонуло в сумерках. Она тряхнула головой. Глупости. При чём тут кладбище.

— Моя бывшая жена будет приходить к нам ужинать по пятницам, ей одиноко, — сообщил он за завтраком. Фраза прозвучала буднично, между глотком апельсинового сока и намазыванием масла на тост. Павел даже не оторвал взгляда от экрана смартфона, где, судя по мелькающим графикам, изучал утренние котировки акций. Анна замерла с туркой в руке. Кофе, только что собиравшийся убежать, послушно осел, словно тоже опешил от услышанного. — Что, прости? — переспросила она, аккуратно ставя турку на подставку. Звук удара металла о дерево показался оглушительным в повисшей тишине. Павел, наконец, поднял глаза. В его взгляде читалось легкое, искреннее недоумение человека, который только что озвучил самую логичную вещь в мире и не понимает, почему его просят повторить. — Инесса возвращается в наш город. У нее здесь никого не осталось после развода с ее вторым мужем. Я подумал, что будет по-человечески поддержать ее. Мы ведь цивилизованные люди, Аня. Пятничный ужин — это сущая мелочь. Анна медленно вытерла руки о полотенце. «Цивилизованные люди». Это было любимое выражение Павла, его универсальный щит от любых эмоциональных претензий. Если ты против — ты дикарь, не способный на высокие отношения. — Паша, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты хочешь сказать, что женщина, с которой ты прожил пять лет и которая ушла от тебя со скандалом, будет каждую неделю сидеть за нашим столом? — Это было давно, — отмахнулся он. — Мы всё забыли. Ей сейчас тяжело. У нее депрессия, кот болеет, на работе проблемы. Будь снисходительнее. Я уже пообещал. Слова «я уже пообещал» прозвучали как удар молотка судьи. Обжалованию не подлежит. Первая пятница: Эффект присутствия Подготовка к первому «цивилизованному» ужину напоминала подготовку к обороне крепости. Анна выдраила квартиру так, словно ожидала санэпидемстанцию. Она приготовила утку с яблоками — сложное, праздничное блюдо, которое должно было без слов заявить: «Посмотри, как у нас всё идеально, и убирайся». Ровно в 19:00 раздался звонок в дверь. Инесса не выглядела как женщина, страдающая от депрессии и одиночества. Она стояла на пороге в безупречном бежевом тренче, источая тонкий аромат дорогого парфюма. Ее волосы были уложены волосок к волоску, а в руках она держала бутылку вина, стоимость которой, вероятно, равнялась недельному бюджету Анны на продукты. — Анечка! — Инесса шагнула вперед, обдав ее облаком аромата пачули и ванили, и изобразила поцелуй в воздухе где-то возле ее уха. — Какая ты... домашняя. А я прямо с работы, даже переодеться не успела. Анна, одетая в красивое, но удобное платье, внезапно почувствовала себя прислугой. За столом солировала гостья. Павел расцвел. Он наливал вино, смеялся над шутками Инессы и вспоминал прошлое. — А помнишь, Паш, как мы заблудились в Праге и ночевали на вокзале? — Инесса изящно держала бокал за тонкую ножку. — Еще бы! Ты тогда так замерзла, что мне пришлось отдать тебе свое пальто, — улыбался муж. Анна сидела, методично разрезая утку на микроскопические кусочки. Инесса к еде почти не притронулась. — Очень вкусно, Аня, — сказала она, отодвигая тарелку. — Жаль, что Паша не любит запеченные яблоки. У него от них всегда была изжога. Но ты, видимо, этого еще не знаешь. Ничего, со временем выучишь все его причуды. Павел даже не заметил шпильки. Он лишь виновато улыбнулся: «Да, яблоки я как-то не очень...». Когда дверь за Инессой наконец закрылась, Анна ожидала, что муж хотя бы поблагодарит ее за терпение. Вместо этого он потянулся и сказал: — Вот видишь? Отлично посидели. Она совсем не страшная. Эскалация: Правила чужой игры Последующие пятницы слились в один тягучий, изматывающий кошмар. Инесса стала константой.

Советская традиция которую мы отменили — и именно после этого у всех появился лишний вес В советское время это было нормой. Не правилом. Просто так жили. Три приёма пищи в день. Без перекусов. Завтрак. Обед. Ужин. Между ними — ничего. Вода. Чай без сахара. И всё. Не потому что запрещали перекусывать. Просто не было такой культуры. Не было чипсов батончиков творожков в красивых упаковках и кофе с собой в стаканчике.Проголодался между едой — потерпи. Скоро обед. Мы выросли и решили что это неправильно. Надо есть часто маленькими порциями. Разгонять метаболизм. Не давать организму голодать.Диетологи девяностых и нулевых так говорили. Мы поверили. И начали есть постоянно. Завтрак. Через два часа перекус. Обед. Через два часа перекус. Ужин. Иногда перед сном ещё что-нибудь.И лишний вес стал национальной проблемой.Вот что происходит когда едим постоянно. После каждого приёма пищи поджелудочная выбрасывает инсулин. Инсулин это гормон который говорит клеткам — берите глюкозу из крови. Откладывайте запасы.Пока инсулин высокий — жир не сжигается. Физически невозможно. Инсулин блокирует расщепление жира. При трёх приёмах пищи инсулин поднимается три раза. Между едой он падает. Тело переключается в режим сжигания запасов.При шести приёмах пищи инсулин высокий почти весь день. Режима сжигания жира практически нет. Советские люди ели три раза в день не потому что знали про инсулин.Просто так было принято. Просто режим. Просто детей так воспитывали. И лишнего веса было меньше. При том что ели картошку хлеб кашу и не считали калории.Мы едим шесть раз в день полезные перекусы. Считаем калории. Покупаем протеиновые батончики. И всё равно поправляемся. Потому что инсулин не дремлет. Три приёма пищи. Без перекусов между ними. Интервалы четыре пять часов. Не голодание. Просто режим который работал десятилетиями. Советская традиция которую мы отменили — и именно после этого у всех появился лишний вес

Внук выкинул 87-летнюю бабушку на улицу. Она поселилась на могиле мужа. А через 2 месяца жизнь изменилась Евгения Павловна Колганова никогда не думала, что в свои пятьдесят три года будет работать сторожем на городском кладбище «Старые Сосны». Тридцать лет она отдала школьной библиотеке, перебирая пыльные книги, приучая детей к тишине и порядку. Но когда муж ушёл к молодой продавщице из ларька, а сбережения растаяли, как прошлогодний снег, выбирать не приходилось. — Чего бояться-то? — убеждала она себя в преддверии первой ночной смены, натягивая старые, но крепкие ботинки. — Мёртвые никому не мешают. Живые — вот кто страшнее. Живые и есть самое пугающее в этом мире. Кладбище «Старые Сосны» раскинулось на окраине Белогорска — города, который когда-то славился текстильной фабрикой, а теперь медленно умирал вместе с большинством своих жителей. Территория была огромной, с трёх сторон окружённой лесом, где водились лисы и бродячие собаки. С четвёртой стороны торчали ржавые заборы промзоны. Сторожка — покосившийся вагончик, оббитый листами жести — стояла у центральных ворот. Внутри Евгения Павловна обнаружила допотопный монитор, подключённый к четырём камерам наблюдения, железную кровать с продавленным матрасом, электрический чайник и старенький телевизор «Горизонт». Для храбрости она включила его — шёл какой-то старый фильм про любовь. Самое то, чтобы не сойти с ума от тишины. До полуночи всё шло спокойно. Евгения Павловна пила чай с сушками, изредка поглядывая на чёрно-белые квадраты экранов. На одном из них ветер шевелил пожухлую траву. На другом — памятник в виде скорбящего ангела отбрасывал длинную тень. На третьем — пустота. На четвёртом — снова пустота. Ровно в двенадцать, когда часы в городе пробили полночь, на экране мелькнула человеческая фигура. Евгения похолодела, сушка застряла в горле. Она точно знала — ворота заперты на огромный висячий замок, ключ от которого лежит только у неё в кармане. Ни один живой человек сюда войти не мог. Фигура стояла у дальней могилы под старой берёзой. Не двигалась. Просто замерла, словно ещё один памятник. «Призрак», — пронеслось в голове у Евгении. Она отодвинулась от монитора, чувствуя, как холодок бежит по спине...

Девочку подбросили в те полчаса, пока Люба корову доила. Выходила из дома – никого не было, а вернулась – на крыльце коробка с младенцем. Самая обычная коробка из-под пряников, похоже, у магазина взяли, а внутри – розовый кулёк. Люба сначала даже подумала, что это кукла, но потрогала пухлую щечку и поняла – ребеночек. Настоящий. Поставив ведро с молоком на землю, она села на крыльцо. Чей это ребенок долго думать не надо – все знали, что муж ее на сторону ходил к продавщице Мане, а потом та понесла, и поговаривали, что именно от ее мужа. Правда, сразу после этого Маня уехала – мать ее отправила к тетке в город: кто-то говорил, на аборт погнала, кто-то считал, что замуж ее поскорее хотят выдать. Люба не успела ни сопернице космы выдергать, ни мужа сковородкой оприходовать – тот уехал на вахту, на заработки. Видимо, Маня все же родила ребенка и решила его отцу отправить. А где он, этот отец – дома уже больше полугода носу не показывал. - Хорошенькая-то какая, – вздохнула Люба. Девочка спала, держа соску во рту, и ее личико было таким невинным, что Люба даже сердиться не могла. Сбоку в коробке она заметила конверт – обычный такой, белый. Она достала его, заглянула. Внутри – пачка денег и тетрадный листок в клеточку. На листке несколько строк. Почерк показался ей знакомым, но это и неудивительно – она в школе больше двадцати лет работает, кого только не учила. Ту же самую Маню. «Ее зовут Надя. Пожалуйста, позаботьтесь о ней и никому не говорите, я вернусь за ней». Вот тут Люба разозлилась – что значит, не говорите никому? Они что, подружки? И когда она вернется? Нет уж, она в такие игры не играет – утром же увезет ее в районный поселок участковому, пусть там разбираются! Она еще раз взглянула на Надю – имя-то какое! Люба вздохнула. Так звали ее сестру. Они были близнецами, похожи друг на друга как отражение в зеркале. У них был свой язык, который не понимала даже мама, свои игры. А потом Надя заболела – Люба помнила, как отец повез сестру в больницу, а вернулся уже один. Для Любы сестра просто пропала, растворилась, как дым. Это позже она узнала, что Надя умерла от воспаления легких – поздно привезли, не уследили. И вот теперь перед ней лежит девочка, тоже Надя, и попробуй скажи, что это не судьба. - Мам, ты чего тут сидишь? Это вышел старший сын, который с тех пор, как уехал отец, взял на себя все мужские обязанности по хозяйству и вставал вместе с ней рано утром. - А это что? Он уставился на коробку, переводя глаза с нее на мать. - Не знаю, – Люба почувствовала, как у нее щиплет глаза. – Подбросили вот. Она протянула ему листок. Сын прочитал написанное, и Любе показалось, что побледнел. Наверное, понял, откуда ноги растут – он же взрослый, тоже все эти сплетни слышал.

Про крашенных блондинок Стою в вагоне метро, напротив дверей. На остановке заходит девушка-блондинка. Глаза полные беззаботности, каблучки, в общем, милая такая. Встаёт рядом, достает плеер и оттуда так оглушительно начинает рубить Nightwish. Ну, думаю, у каждого свои вкусы. Далее она достаёт книгу, по ходу японской поэзии, причём в оригинале, и начинает спокойно читать. Моё лицо немного вытянулось. Ну и под конец её чтение прерывает звонок мобильного. Далее, разговор: — Да… угу.. Значит так: блок питания крепишь в самом верху задней части системного блока четырьмя болтами, от него отходит провод питания.. Что значит куда? К материнской плате, жёсткому диску, дисководу…. Угу.. Нафига ты решил собрать комп, если ничего не смыслишь в этом!? Выключает телефон, замечает моё в конец охреневшее лицо, и так мило улыбаясь, говорит: — Спокойно, я крашенная... Е.B

Боря в шестнадцать лет постеснялся сказать матери про болезнь, а потом шесть лет платил за ЭКО... — Вон пошла! — заорал Боря. Маша вздрогнула. За шесть лет она ни разу не слышала, чтобы он так кричал. — Я тебе не сынок! — Боря схватил материну сумку и швырнул в коридор. Анечка спала, раскинув ручки, как маленькая морская звезда. Маша поправила одеяло и вышла, прикрыв дверь. Столько лет она мечтала об этой картинке — спящий ребёнок, тихая квартира, всё хорошо. Столько сил положила, чтобы стать матерью. Боря вернулся с ночной смены усталый, заметно похудевший. Пахал как вол — расплачивался с кредитами за ЭКО. — Спит? — спросил он шёпотом. — Спит. Поела и уснула. Боря притянул Машу к себе, уткнулся лицом ей в шею. Он редко говорил о любви вслух, но Маша знала: он благодарен ей до одури. За то, что не ушла, за то, что не поменяла его на здорового, за то, что осчастливила его. В шестнадцать лет Боря перенёс на ногах свинку — постеснялся сказать матери, что у него опухло и болит. Когда сказал — было поздно. Осложнение дало почти стопроцентную стерильность. — Мать звонила, — глухо сказал Боря, не разжимая объятий. — И что? Он помолчал. — Спросила, точно ли Аня от меня. Сказала, что, может, ты где нагуляла, раз я всё равно не могу. Маша замерла. — Что? — Вот то самое. — Боря отстранился, посмотрел в стену. — Говорит, слышала от кого-то, что при таком диагнозе ЭКО всё равно не помогает. Что это, мол, статистически невозможно. И что надо бы анализ ДНК сделать, для верности. В квартире было тихо. Из детской доносилось ровное сопение Анечки. Маша не сразу нашла слова. — Боря… — Она завтра придёт, — сказал он. — Я позвал. Поговорим. Маша смотрела на него. Что-то в его лице было такое, чего она раньше не видела. Не злость — злость она у него знала. Что-то холоднее. Свекровь пришла на следующий день к обеду. Нина Павловна — женщина крупная, голосистая, привыкшая, что последнее слово всегда за ней. Вошла, поставила на стол пакет с пирогами — «к чаю, я пекла», — огляделась хозяйским взглядом. — Ну, где внучка-то? Покажите наконец...

На фотографии 1959 года запечатлены две женщины из колхоза, которые ждут автобус после похода за грибами. Однако на деле это не простые колхозницы, а выдающиеся советские физики. Слева находится Хельга Адамовна Фон Траушенберг - выпускница МГУ, сотрудница Иоффе и одна из основоположниц неравновесной термодинамики. Она также была соратницей Ландау. Справа - Мария Аристидовна Сумарокова‑Эльстон, кандидат наук, родственница князя Юсупова. Она известна как соавтор учебника по электродинамике и автор множества научных трудов. Обе учёные трудились в Институте физических проблем под руководством П. Л. Капицы. Грибной поход, из которого они возвращаются на фото, - не случайность: Капица часто организовывал для своих сотрудников такие выезды на природу. Снимок сделал американский русист Т. Хаммонд, который поначалу принял физиков за торговок грибами.

Ему было 18 лет. Его оружием была бутылка с кислотой. И он спас 14 000 жизней. Париж, 1943 год. Адольфо Каминский был учеником красильщика, работавшим в текстильной мастерской, когда Франция оказалась под оккупацией. Он изучал химию через ткань: как кислоты взаимодействуют с чернилами, какие растворители удаляют пигменты, как цвет меняется на самом глубинном уровне. Он не знал, что эти знания однажды станут границей между жизнью и гибелью для тысяч людей. Когда началась систематическая идентификация и депортация евреев, главным инструментом стала бюрократия. Удостоверения личности. Продовольственные карточки. Пропуска. И на документах стояло одно решающее слово. Одно слово могло лишить будущего. Сопротивление нашло Каминского и спросило: можно ли удалить этот штамп, не повредив бумагу? Это казалось невозможным. Но Каминский вспомнил о молочной кислоте — она могла растворить нужные чернила, не разрушая волокна бумаги. Это сработало. Дальше началась ювелирная работа: новые имена, даты, детали. Любая ошибка могла привести к трагическим последствиям для многих. Его спрятали в маленькой чердачной комнате. Заказы шли бесконечно. Десятки, сотни документов. Он работал под тусклой лампочкой. Пары химикатов разъедали глаза. Руки постоянно были в чернилах. И он подсчитал. 30 документов в час. 30 шансов на жизнь. Он понял: каждый час сна — это потерянное время для тех, кто ждал. Он почти перестал спать. Однажды стало известно, что приют с сотнями детей находится под угрозой проверки. Каминский работал двое суток без остановки. Пока силы не оставили его. Он уснул на час. Проснувшись, он не остановился. Он продолжил. Дети выжили. К моменту освобождения Парижа он помог спасти около 14 000 человек. Он никогда не брал деньги. Для него жизнь не имела цены. После войны он жил тихо, стал фотографом и почти ни с кем не делился своей историей. Лишь в конце жизни мир узнал: Героизм не всегда громкий. Мужество не всегда вооружено. Иногда достаточно знаний, убеждённости и отказа сдаться. Адольфо Каминский умер в 2023 году в возрасте 97 лет. Его наследие — это люди, которые живут, потому что один подросток решил, что их жизнь важнее сна.

ИМЯ — Доченька моя, бедная, — рыдала и причитала Маня над своей новорождённой дочерью, — заранее знаю твою женскую долю, крошка моя. Девочка жадно сосала материнскую грудь и морщила носик. По всему было видно, что малютке не нравилось, что ей на личико капали слёзы Мани, но это ей не мешало наслаждаться материнским молоком. В палату зашла медсестра. — Что это мы тут за сырость развели? — строго спросила она, — смотри, а то ребёнка в своих слезах утопишь. Что за горе у тебя такое? Девочка родилась крепенькая, здоровая. У тебя молоко прибыло, корми ребёнка и прекрати нервничать, а то молоко пропадёт. Радуйся, что всё хорошо. Маня как будто пришла в себя от слов строгой медсестры. Она смахнула слёзы, улыбнулась непонятно кому, малышке или медсестре и сказала: — А я радуюсь. Просто, как подумаю, что моя малютка повторит судьбу женщин всего нашего рода, мне становится её так жалко. Думала, если мальчика рожу, то на нём прервётся судьба женщин нашего рода, а оно вот как вышло, опять девочка. До последнего надеялась и просила не говорить мне пол ребёнка, чтобы не расстраиваться заранее, не нервничать и этим не навредить ребёнку. Все женщины в нашем роду одинокие и детей рожаем без мужей. -Хорошая ты мама,-сказала медсестра, -только не надо заранее делать плохую установку судьбы девочки, а то знаешь, говорят: "как корабль назовёшь, так он и поплывёт". А как решила дочку назвать?- чтобы отвлечь Маню от тяжёлых мыслей, спросила медсестра. -Мама с бабушкой хотят, чтобы я доченьку Марией назвала. Мария означает любимая, госпожа. У нас в роду всех Мариями зовут. Бабушку -Маруся, маму-Маша, меня-Маня, а в итоге Марии. Вот и мою доченьку , мама с бабушкой настаивают назвать Маняшей. Только недавно я где-то прочитала, что толкования этого имени разные. Оно ещё обозначает -отвергнутая. Не назову Маняшей. Любой назову, Любочка, Любовь. Хочу другую судьбу доченьки, а может имя -то тут и не при чём,- и у Мани опять на глазах появились слёзы. -Ну всё, всё, хватит судьбу гневить. Ты здорова, ребёнок здоров. Всё будет хорошо, а ты молодая, ещё и замуж выйдешь. -Где ж молодая? Тридцать девять уже. Замуж никто не звал, да и вряд ли теперь кто-то позовёт. Вот решила без мужа родить, время поджимало. -Ну и правильно, что решила. Смотри, какая девка славная получилась. Богатырша, любого пацана за пояс заткнёт. А жажда жизни какая? Ишь как сосёт, не оторвать от мамки. Всё у вас будет хорошо, вот посмотришь. Ты только думай о хорошем. Хорошие мысли, они притягивают хорошее.

В магазине я расплатилась за старушку-гадалку. Она наклонилась ко мне и прошептала: «Когда муж уедет на ночь не чисти снег во дворе». Я усмехнулась, но вечером не стала чистить двор. А утром, выйдя из дома, застыла от увиденного... Анна никогда не верила в предсказания. Обычная жизнь, обычная семья, обычные проблемы. Муж Сергей в последнее время стал раздражительным, часто задерживался на работе, огрызался по мелочам. Она списывала на усталость. В тот день в очереди в магазине перед ней стояла пожилая женщина. Старенький платок, морщинистое лицо, но глаза — живые, ясные. У неё не хватило двадцати восьми рублей на гречку и банку кофе. Анна заплатила. — Спасибо, дочка, — сказала женщина и вдруг приблизилась, понизив голос. — Когда муж уедет на ночь, снег во дворе не чисти. И дверь на заднем дворе проверь, чтоб заперта была. Анна опешила: — Вы гадалка? — Люди говорят по-разному. Ты сегодня помогла — и тебе помощь нужна. Запомни мои слова. Анна вышла из магазина с тяжёлыми пакетами и странным чувством. Вечером вернулся Сергей. За ужином буркнул: — Завтра вечером в командировку. Вернусь утром. Анна вздрогнула. Совпадение? После ужина она вышла во двор. Начинался снегопад. Рука сама потянулась к лопате, но вдруг остановилась. «Что за глупости?» — подумала она, но лопату не взяла. Проверила заднюю дверь, калитку, окна. Сергей заметил: — Во двор не пойдёшь? — Завтра уберу, — ответила она. Ночью Анна проснулась от тихого звука. Шорох, скрип, будто кто-то ступил на крыльцо. Она подошла к окну. За снежной пеленой мелькнула тень у боковой стены. Сердце заколотилось. Утром, едва рассвело, Анна вышла на крыльцо. Морозный воздух обжёг лицо. Двор был заметён свежим снегом. Ни единого следа. Кроме одного. Прямо у двери, которой она никогда не пользовалась, на снегу отчётливо виднелись отпечатки ног. Две пары. Одна — мужская, большого размера. Вторая — маленькая, почти детская. Следы вели от калитки к дому и обратно, но вчера вечером там никого не было. А снег шёл всю ночь. Анна медленно обошла дом. Замок на задней двери был сломан. Не взломан, а именно сломан — так, будто кто-то специально вывел его из строя изнутри. Она вернулась в дом, набрала номер мужа. Телефон был выключен. Через час пришло сообщение с незнакомого номера. Фото. На нём Сергей стоял у той самой задней двери. Время съёмки — сегодня, 3 часа ночи. И подпись: «Он не в командировке, Анна. Он был здесь. И он был не один». И потом..

Я вернулся домой выжатый и застал свою жену на 8-м месяце беременности убирающей разгром после моей семьи — то, что я обнаружил дальше, изменило всё. Запах ударил раньше, чем я успел снять куртку. Холодная пицца. Липкая газировка. Жир от сковородки. Старые коробки на столике, тарелки на диване, салфетки под ногами, будто нашу двушку в Днепре снимали не мы с Оксаной, а компания студентов после чужого дня рождения. Телевизор орал так громко, что в подъезде, наверное, слышали чужие семейные разборки из реалити-шоу. А моя семья сидела посреди этого разгрома так спокойно, будто беспорядок сам себя потом соберет в пакет и вынесет к мусорным бакам. Мама, Галина, лежала на самом большом диване, укрывшись нашим пледом, и хрустела чипсами. Ирина держала в руках новый телефон, за который каждый месяц деньги снимали с моей карты. Катерина листала короткие видео и смеялась слишком громко. Леся ковыряла остатки пиццы и ворчала, что привезли без двойного сыра. Я стоял у двери с рюкзаком на плече. После двенадцати часов на складском терминале за городом у меня ладони горели от коробок и паллет. Спина была будто чужая. Два часа маршрутка, метро, пересадка, мокрый асфальт возле дома — и всё, о чем я мечтал, это душ, тарелка горячего и ладонь на животе Оксаны. Наш сын обычно отвечал мне толчком. В тот вечер он молчал. Я поставил рюкзак на пол и спросил: — Где Оксана? Ирина даже не подняла глаз от телефона. — На кухне, кажется. Катерина фыркнула. — Моет посуду, которую мы использовали. То, что она беременная, не значит, что она стеклянная. Мама тяжело вздохнула так, будто это она только что разгружала фуру. — Андрей, твоя жена слишком нежная. Когда я тобой беременная ходила, и готовила, и убирала, и работала, и твоего отца обслуживала. А сейчас женщины делают вид, будто беременность — это инвалидность. Я ничего не ответил. Иногда злость приходит шумно. А иногда она становится тихой, плотной, как закрытая дверь. Я пошел на кухню. Сначала услышал воду. Потом увидел Оксану. Она стояла босиком на холодной плитке. Ее живот почти касался края мойки. Одна рука была в мутной воде с жирными тарелками, другая прижата к пояснице. Она терла сковородку так медленно, будто каждое движение нужно было вытаскивать из себя силой. Лицо у нее было белое. Губы пересохли. Глаза опухли. Она плакала без звука. Не так плачут после одного тяжелого дня. Так плачут, когда долго ломаются молча и уже не ждут, что кто-то заметит. — Оксана... Она вздрогнула и быстро вытерла лицо мокрым рукавом. — Ты дома. Я сейчас разогрею тебе ужин. Только это домою. Голос сорвался на последнем слове. Я подошел, забрал у нее губку и закрыл кран. — Всё. Хватит. Страх мелькнул у нее в глазах быстрее, чем облегчение. Она посмотрела в сторону гостиной. — Пожалуйста, не начинай. Я справлюсь. Я не хочу ссориться с твоей мамой. — Ты дрожишь. — Я нормально. — Нет. — Андрей, правда... Я осторожно поднял ее подбородок. — Посмотри на меня. Она попыталась. На две секунды. Потом будто вся защита, которую она держала эти месяцы, треснула. Оксана вцепилась в мою куртку и зарыдала мне в грудь. Не громко. Не театрально. А так, что у меня внутри что-то провалилось. — Твоя мама говорит, что я нахлебница, — прошептала она. — Твои сестры говорят, что ты убиваешься на работе, а я притворяюсь больной. Я просто хотела, чтобы они меня приняли. Стыд ударил сильнее усталости. Я вспомнил все счета, которые закрывал молча: аренду, коммуналку, интернет, мамины лекарства, долги сестер, доставку еды поздно вечером. Я называл это помощью семье. Они называли это правом. — Сколько это продолжается? — спросил я. Оксана опустила глаза. — Около двух месяцев. Два месяца. Пока я брал смены сверх нормы и думал, что защищаю свой дом, в этом доме унижали женщину, которая носила моего ребенка. Из гостиной снова донесся смех. Будто там смотрели не телевизор, а нас. И в этот момент Оксана резко ахнула. Обе ее руки легли на живот. Она согнулась, и тарелка с края столешницы соскользнула вниз.

Внимание родителям! Этим летом школьникам обеспечивают возможность бесплатно начать подготовку к государственным экзаменам: с 1 июля каждый ребёнок в возрасте 12–17 лет может получить сертификат на 10 месяцев бесплатных занятий по подготовке к ОГЭ и ЕГЭ 📅 Приём заявок продлится до 10 июля. Направление ваш ребёнок выберет самостоятельно, исходя из своих интересов: русский язык, математика, обществознание, английский и другие предметы. Затем начнет работу с наставниками и получит персональный план обучения. Цель программы — не только подготовить к экзаменам, но и помочь ребёнку учиться без перегрузок, с чёткой системой и контролем прогресса. Заполните короткую анкету и получите сертификат на бесплатное обучение.

Oбщий ceмейный приговop вынесла старшая дочь – Сонька. Замуж по вредности характера и большим претензиям к женихам она так и не вышла, и к тридцати годам превратилась в желчную мужененавистницу. Этакая язва желудка, мужской кошмар во плоти. – Приблуда. – сказала, как припечатала. Младшая дочь, Юля, смешливая тoлcтушка, одобрительно усмехнулась. Мать промолчала. Но по ее угрюмому лицу было ясно, что невестка и ей не понравилась. А что тут могло понравиться?! Единственный сын, опора и надежда, сходил в aрмию, и привез оттуда жену. И у этой, так называемой жены, ни отца с матерью, ни денег. Ничегошеньки. То ли в детдоме росла, то ли по родне мыкалась. Ничего не известно. Толик отмалчивается, да отшучивается, мол, не журись, мать, наживем свое богатство. Вот и поговори с ним, с оболтусом. Кого привел в семью? Может, она воровка какая, аферистка. Мало ли их сейчас развелось! Варвара Никитична, с тех пор, как Приблуда в доме появилась, ни одной ночи не спала. Вполглаза дремала. Все ждала какой-нибудь каверзы от новоявленной родственницы: когда она по шкафам шарить начнет. А дочери еще и подзуживают, мол, ты бы, мать, ценные вещи по родне б попрятала. Мало ли чего! Шубы, там, золотишко. А то в одно прекрасное утро проснемся, а барахлишко-то тю-тю! А уж Толику плешь проели за месяц: кого в дом привел! Где твои глаза были? Ни кожи, ни рожи! Но делать нечего, жить надо. Стали жить и Приблуду на место ставить. Дом богатый, огорода тридцать соток, три кабанчика в сажке, птицы –так вообще не считано. Всю работу, хоть сутки пластайся, не переработаешь. Но Приблуда не жаловалась. И полола, и у кабанчиков управлялась, и готовила, и убиралась в доме. Старалась свекрови угодить. Да только если не лежит материнское сeрдце, хоть ты золотом выстелись, а все не так, все плохо будет. Нежеланной невестке она, изнывая от досады, в первый же день сказала, как oтрeзала: – Зови меня по имени-отчеству. Так лучше будет. Дочери у меня уже есть, а ты, как ни старайся, роднее дочек не станешь. С тех пор Приблуда ее Варварой Никитичной и величала. А сама мать невестку никак не называла. Надо было что-то сделать или сказать. Так и говорила: «Надо сделать». И все. Нечего потакать. Зато золовушки нелюбой родственнице спуску не давали. Каждое лыко в строку вставляли. Иной раз мать вынуждена была и придержать расходившихся дочерей. Не потому, что жалела Приблуду, а потому что порядок должен быть в доме, а не скандалы. Тем более девка-то работящей оказалась. Хваталась за все. Не лодырька. Сама себе не признаваясь, мать постепенно оттаивала. Может, и наладилась бы жизнь со временем, да только Толик загулял. Да и какой мужик выдержит, если ему с утра до ночи в два голоса дудят: на ком женился, да на ком женился. А тут Сонька познакомила-таки его с какой-то подружкой, ну и завертелось, закрутилось. Золовки торжествовали победу: ну, теперь-то ненавистная Приблуда уберется. Мать отмалчивалась, а Приблуда делала вид, что ничего не случилось, только словно усохла вся, одни глазищи остались. Тоскливые. И вдруг, как гром среди ясного неба, две новости: Приблуда ждет ребенка, а Толик с ней разводится. – Не бывать этому, – сказала мать Толику. Я тебе ее в жены не сватала. Но раз женился, живи! Нечего кобелевать. Вон, отцом скоро будешь.

До короны — обычная работа и большие мечты Прежде чем стать самой узнаваемой принцессой мира, она жила жизнью простой девушки и зарабатывала на жизнь тем, что было под рукой. Этот снимок — напоминание о том, что даже королевские истории иногда начинаются совсем не по-королевски. На фото — будущая принцесса Диана подрабатывает няней. Её судьба действительно напоминает сказку о Золушке В юности Диана занималась низкооплачиваемой работой: была няней, преподавала танцы, работала официанткой на вечеринках, уборщицей и помощницей воспитателя в детском саду. Принц Чарльз сначала встречался с её сестрой Сарой и не рассматривал Диану как будущую невесту. Однако именно она сразу привлекла его внимание. Вскоре 20-летняя Диана и 33-летний принц Чарльз объявили о помолвке — и обычная девушка вошла в историю британской монархии

«ПРО САМОЕ СТРАШНОЕ...» ( к размышлению ) Сейчас расскажу про самое страшное. Знаете ли вы, что старые женщины – остаются Женщинами? А старые мужчины – Мужчинами? Полуживой–полумертвый пациент, которого переводят из реанимации и обратно, с парализованной половиной тела, и перетыканой капельницами другой половиной, почувствовав, что простыня сползла и оголила гениталии – парализованной рукой (!!!) ухитряется прикрыть срамное, как раньше говорили, место. Казалось бы – ну не по фигу ли, когда вообще непонятно, на каком он свете? НЕТ. Женщина с одной грудью, в полуотключке, привезли на рентген и оголили – и не открывая глаз, она тянется ладонью прикрыть сосок оставшейся груди. А когда её руку ловят и выпрямляют – отворачивается лицо от врача... Сегодня утром кормила мужчину. Одна половина парализована. В какой-то момент он вдруг стремительно рванулся с кровати. Я спрашиваю: «Вы куда собрались-то?» Он говорит: «В туалет надо!» Я говорю: «Так на Вас памперс надет, зачем беспокоиться? Просто расслабьтесь.» Он, едва выговаривая слова перекошенным ртом, смотрит на меня со слезами: «Стыд-то какой...» Ну я его оставила наедине, главное что тарелку каши всю съел. Другой пациент, с очень отрывочным восприятием реальности, снова и снова сгибает руку с капельницей, естественно протыкает вену, приходится искать новое место. Медсестра в отчаяньи, ей уже некуда колоть. Я над ним зависла и говорю: «Не шевелите рукой! Лежите и не шевелите вообще! Вы проткнули себе все вены, больше некуда колоть!» – и держу его руку, чтобы медсестра поставила катетер. А он смотрит на меня не отрываясь, и второй рукой, уже перебинтованной вдоль и поперёк после его выходок, тянется очень с трудом к моему лицу, к самому лицу. Я слегка отодвинулась, но смотрю ему прямо в глаза и повторяю: «Не шевелите рукой!» Сестра мне говорит: «Ты с кем разговариваешь? Тебя нет для него!» А я держу руку и смотрю ему в голубые глаза. А он смотрит в мои. Сестра поставила катетер и говорит мне проверяй, я уже не могу это видеть.» Я пришла через 5 минут – лежит, рука вытянута. Пришла через 15 – лежит рука. Через 20 пришла – лекарство закончилось, он лежит, рука вытянута. Я говорю: «Вот молодец какой, все прокапали! Лежи так, сейчас снимем, не шевели рукой.» А он повернул ко мне голову и так смотрит на меня, что я чувствую, что я не просто Есть для него – а что он все понял, и ему не вены свои жалко – а он изо всех сил постарался выполнить то, о чем я его попросила. Он героически держал руку прямой, потому что я очень об этом просила. Если человек лишён возможности изъявлять свои чувства – это вовсе не значит, что чувств у него нет. Не надейтесь, что в старости нет желаний, что паралитикам все равно, что Альцгеймер превращает в овощ – то именно и страшно, что – нет. Уменьшаются и исчезают возможности, но не потребности. Если в вашей семье есть старенькие или тяжело больные, не-ходячие люди – не стыдитесь лишний раз погладить их по руке, по голове, по лицу, нежно обнять, сказать сокровенные слова любви и признательность. Даже если выглядит так, что человек совсем не реагирует на внешний мир — это только иллюзия. В любви и нежности нуждаются абсолютно все живые. И даже полу живые. И даже полумертвые. И я вас совсем удивлю – и мёртвые тоже нуждаются в любви, уважении и бережности. Я знаю мальчика, который держал за руку дедушку после смерти до приезда скорой. Он потом не рыдал на похоронах – он был спокоен и светел, потому что сумел выразить всю свою любовь и преданность, и конечно его связь с дедом уже никогда не прервется. Это очень успешный человек, который кстати звонит своей пожилой маме всякий раз, когда идёт в магазин – что купить для неё, лично для неё? Теперь вы знаете самое страшное: старость не отменяет ни чувств, ни потребностей, ни стыда. Ничего не отменяет. Автор: Андриана Юдина БЕРЕГИТЕ БЛИЗКИХ.