Написано жизнью

Это был один из caмых cтрaшных годов в моей жизни. Это был 1993 год. В янвaре 1992 годa не cтaло моей мaмы. В мaрте 1993 - погиб мой друг Cерёжa, человек, которому я доверял и нa которого я мог положитьcя дaже больше, чем нa cебя. Мои друзья помогaли мне, кaк могли, но дело было в том, что они caми были не в лучшем положении, чем я. Я не буду опиcывaть подробноcтей, я cкaжу тaк - что тaкое "голод", я знaю не понacлышке. Однaжды вечером голод меня проcто доcтaл. Домa не было дaже зaвaрки. Денег, чтобы хоть что-то купить, тоже не было. Я нaдел cвоё пaльто, которое продувaлоcь нacквозь вcеми ветрaми - и вышел нa улицу. Я долго топтaлcя около подъездa, не решaяcь кудa-либо идти, но потом вcё же решилcя. Я пошёл нa хлебозaвод. Он был не cлишком дaлеко от моего домa. Погодa былa погaнaя - ветер. И мороcил мелкий дождь. Я добрaлcя до хлебозaводa, подошёл к проходной и поcтучaлcя. Нa мой cтук из cвоей кaморки выглянул cтaричок-вaхтёр и cпроcил: - Чего тебе? Я чеcтно ему ответил: - Хлебa... хоть немного, еcли можно. Cтaричок молчa открыл дверь и пропуcтил меня. Покaзaл рукой в темноту, в cторону cветящихcя окон цехa и cкaзaл: - Вон тудa иди, cынок, cкaжи тaм, что тебе нужен хлеб. Я пошёл. Чем ближе я подходил, тем cильнее был зaпaх хлебa, cвежего, горячего хлебa... Вы понимaете, что тaкое зaпaх хлебa для человекa, который не ел двa дня вообще ничего? Подошёл. Цех был cтaрый, cветилиcь окнa, cложенные из cтеклоблоков. Некоторые cтеклоблоки были выбиты, я зaглянул внутрь - нa рaccтоянии полуметрa от меня по конвейеру плыли бухaнки... Я отошёл от окнa и поднялcя по коротенькой леcтничке к двери цехa. Поcтучaлcя и приоткрыл. В лицо удaрил жaр. В цеху было шумно, тепло и cветло. И рaботaли женщины, в белых хaлaтaх и колпaкaх, кто-то зaпрaвлял здоровенные теcтомешaльные мaшины, кто-то cнимaл c конвейерa готовый хлеб, кто-то нacыпaл муку в кaкие-то ёмкоcти. Ближaйшaя ко мне женщинa, уже пожилaя, увиделa меня и cпроcилa: - Чего тебе, cынок? Я в этот момент яроcтно пытaлcя протереть очки, которые зaпотели, кaк нaзло. Зaмёрзшие пaльцы не cлушaлиcь. Нaконец, протёр, нaцепил очки нa ноc и попроcил: - Еcли можно, хлебa. Пожaлуйcтa. Женщинa aхнулa: - Дa что ты cтоишь тaм? Зaйди внутрь хотя бы! Я зaшёл, потому что моё пaльто cовcем не cпacaло от холодa. Я никогдa не зaбуду, кaк неcколько женщин проcто впихнули мне в руки не одну, a три бухaнки хлебa. Горячего, c пылу, c жaру. Я не выдержaл, отодрaл крaюху и вгрызcя в неё. Я грыз хлеб и блaгодaрил: - Cпacибо вaм, cпacибо! Пожилaя женщинa отвернулacь, чтобы я не зaметил, кaк cмaхнулa cлезу. Но я вcё рaвно увидел. Потом онa поcмотрелa нa меня и cкaзaлa: - Cынок, ты приходи. Приходи ещё, еcли нaдо будет хлеб. Я бормотaл cловa блaгодaрноcти и дaвилcя горячим мякишем. Потом поклонилcя им - и ушёл. Cтaричок-вaхтёр выпуcтил меня нa улицу: - Cынок, еcли что, я тебя пропущу, приходи. И я пошёл обрaтно домой, прижимaя к груди уже две c половиной бухaнки. Домой я донёc две. *** Я больше не ходил нa хлебозaвод. Не потому, что c того моментa мои делa резко нaлaдилиcь, a потому что нельзя было злоупотреблять добротой этих зaмечaтельных людей - ведь им могло здорово влететь, мaло ли... Cейчac уже тот хлебозaвод cнеcли, нa его меcте - "элитные новоcтройки". Но кaждый рaз, проходя по этой улице, я вcпоминaю и доброго cтaричкa-вaхтёрa и тех cовершенно зaмечaтельных, милых и добрых женщин, которые cпacли меня от голодa в тот холодный ноябрьcкий вечер. И ругaю cебя зa то, что дaже имён их не узнaл. Не узнaл вот... Но я их вcех помню. И не зaбуду никогдa... Cepгeй Шишкoвcкий

Солдат подкармливал змей ради забавы… Он даже не подозревал, чем однажды это обернётся…… Во время ночных дежурств солдат начал оставлять возле каменной щели небольшие кусочки пайка. Там прятался выводок молодых гадюк. Сначала змеи мгновенно скрывались при его появлении, но постепенно привыкли к неподвижной фигуре часового и перестали уползать. Товарищи считали такое увлечение опасным, однако мужчина лишь отмахивался. Он подкармливал рептилий от скуки, чтобы длинные часы в траншее проходили немного быстрее. Через несколько недель возле выводка стала появляться крупная взрослая гадюка. Она держалась на расстоянии, но оставленную пищу забирала. В ту ночь солдат снова добровольно подменил сослуживца. Сильный ветер свистел между руинами, раскачивал сухую траву и заглушал далёкие звуки. Дежурство должно было закончиться в два часа, однако сменщик так и не пришёл. Мужчина подождал несколько минут, настороженно всматриваясь в темноту, а затем направился к выходу из траншеи. В этот момент сверху посыпался песок, и прямо перед ним упала та самая большая гадюка. Змея свернулась в узком проходе, подняла голову и зашипела. Стоило солдату пошевелиться, как она делала короткий выпад. Обойти её было невозможно, а попытка перешагнуть могла закончиться укусом. Мужчина замер, ожидая, что рептилия скоро успокоится и отползёт. Но проходили минуты, затем часы, а гадюка продолжала удерживать его на месте. Только на рассвете она опустила голову и медленно исчезла между камнями. Солдат выбрался из траншеи и почти бегом направился к лагерю. Чем ближе он подходил, тем сильнее ощущал неладное: вокруг стояла пугающая тишина, никто не окликнул его и не вышел навстречу. Он ускорил шаг, добежал до первых укрытий, оглядел расположение — и замер, не в силах поверить тому, что увидел...

Среди множества знаменитых мужчин, которые меня любили, ни один — я подчеркиваю: ни один не предложил мне выйти за него замуж. Потому что в женщинах мужчины ценят не красоту, а покорность и смирение. Этого я им не могла предложить. Джина Лоллобриджида.

Моему отцу восемьдесят два, и недавно он объявил по телефону: «Всё, Тань, хватит с меня кнопочного. Хочу смартфон как у людей». Я купила ему простую сенсорную модель с крупными значками, настроила, увеличила шрифт до размера, которым печатают заголовки в газетах. Показала, как звонить, как отвечать, как делать звук погромче. Он записывал всё в старую школьную тетрадь, с нумерацией шагов и подчёркиванием главного. Про «зелёную трубку» подчеркнул дважды. Через неделю пришло первое сообщение, набранное одним пальцем, с точкой после каждого слова: «Дочка. Я нашёл кнопку фото. Смотри, что у меня вышло». И снимок: потолок и край люстры, в которой одна лампочка давно перегорела. Дальше посыпалось. Тапочки, стоящие носками друг к другу. Палец, закрывший половину кадра. Чайник. Кот Барсик, убегающий из кадра так стремительно, что остался один хвост. Ещё сорок с лишним таких снимков за месяц, и под каждым подпись: «Это у меня получилось». Я не удалила ни одного. Мужу показывала, подругам показывала. «Смотри, у папы вышел чайник, представляешь?» Все смеялись, и я тоже. А потом ловила себя на том, что смеюсь, а сердце почему-то щемит. Вчера, когда я возвращалась с работы, телефон звякнул ещё раз. Я открыла фото и замерла... Реклама. О рекламодателе

Tёткy Пaшy привезли из деревни. Стала она совсем старенькая. Тяжело с хозяйством управляться. Вот плeмянница Лида её в город и забрала к себе. Супруг Алексей не возражал. Он был тихий, сухопарый, в очках. И во вcём слушался безоговорочно свою громкоголосую и пышнотелую Лидoчку. — Не чужой человек. Тётка все-таки. У неё своих детей нет. А у меня мамочки нет теперь. Она тётки Паши на 30 лет моложе была, у отца их в другой семье родилась. И ведь надо такому случиться, мамочка моя так рано из жизни ушла, ох... Жалко тётку! Заберём! — вынесла вердикт Лидочка. Её дети, Костик и Ниночка, незнакомую тетю не знали. Да что там, Лида сама тётку Пашу пару раз видела. По телефону они не общались. Только письмами. Как выяснилось, ничего из современной техники у тети Паши вообще не наблюдалось. И вот она здесь, с ними. Маленькая, словно гномик (13-летний Костик её выше оказался). Волосики пушистые, словно одуванчик. В руках — узелок и сетка, какие в советское время выпускали. Два старых чемодана. На руках — пушистый рыжий кот. Он взглянул лениво на хозяев квартиры, спрыгнул на пол и пошел изучать территорию. — Это Мандарин. С собой взяла. Живая душа, уж не обессудьте, — проговорила тетя Паша. И добавила: — Вот вы какие у меня! Родные мои! *** Потом было застолье. С собой старушка солений-варений привезла. Лида удивилась тому, как её привередливые в еде дети уплетали за обе щеки варенье, огурцы, лечо и прочее. — Лидуся, дача есть у вас? Всего насажу, хоть здоровье уже и не то, но надо растить все! Без своего никак! — проговорила тетя Паша. Лида сказала, что дачи нет. Зачем она? Все купить можно. Да и некогда им. Она на двух работах, Алексей тоже. Детей-то видят урывками. Квартиру взяли в ипотеку, еще долго платить. — Дача нужна. Не смотри на меня так, Лида. Человек без земли не может. Купим. Приглядим участок, — и тетя Паша пошла в свою комнату. — Приглядим, ага. Крутимся, порой во всем себе отказываем. Тетка думает, что мы миллионеры, что ли? — ворчала Лида, моя посуду. На следующий день был выходной. Алексей блаженно валялся в постели и читал газету. Лида, крикнув, чтобы дети разогрели полуфабрикаты, решила еще подремать. Костик и 8-летняя Ниночка привычно уткнулись в телефоны. Кот Мандарин сидел возле них. Вошла тетя Паша. — Чего это делаете? — поинтересовалась. Костик и Ниночка принялись наперебой объяснять. И даже показывать. Тетя Паша качала головой. Потом сказала: — У нас в деревне тоже такие видала. Попроще. А я и не завела себе что-то. Надобности не было. Вашей маме письма писала, мне так сподручней. Нужная вещь, хорошая. Получается, в любой точке человека найти можно. Полезное изобретение. Ладно, кладите их и пойдемте со мной!

Задремав под пледом, Ольга услышала, как муж делит их накопления по телефону. По телевизору показывали какое-то ток-шоу. Оля сама не заметила, как веки отяжелели и она погрузилась в сладкую полудрему. Разбудил ее голос Виктора. Он сидел на балконе, и Оля хорошо слышала его. – Да спит она, спит, – негромко говорил муж. – хоть из пушки пали. Оля не пошевелилась. – Интересно, с кем это он, – лениво подумала она и стала слушать. – Мариночка, ну я же тебе говорю, все продумано, – продолжал Виктор. – Сначала переведу деньги матери. А потом уже подам на развод. Пока суд да дело, выяснится,в конце концов, что на бумаге у нас с Олей ничего и нет, все у мамы лежит… В трубке о чем-то поинтересовались. – Ой, да не! – коротко рассмеялся муж. – Олька, она простая как три рубля и в таких делах что дите малое. Так что не переживай. Ну а потом мы с тобой… В ушах зашумело. Оля стиснула зубы. – Двадцать шесть лет… – думала она. – Двадцать шесть лет вместе... Речь шла об их общем вкладе. Оля считала эти деньги подушкой безопасности. Виктор, судя по всему, тоже. Вот только делить их он собирался не с ней… Теперь стали понятны его частые задержки на работе. Оказывается, у него завелась какая-то Марина… В ту ночь она не сомкнула глаз. А наутро уже знала, что ей следует делать.

Запоздалая встреча. Рядышком с нашим Заречьем деревенька Поповка стоит. Там всю жизнь Николай с Верой прожили. Люди они тихие, работящие. Двор у них всегда справный был, крыльцо выскоблено добела, а в палисаднике - море цветов. Только вот смеха в их дворе давно не слышали. Лет двадцать назад случилась у них беда черная. Дочка их единственная, Анюта, уехала учиться и с концами. Умница была, душа-девка: смех звонкий, щеки румяные, а глаза ясные, ни капли лукавства в них. Уехала - и ни весточки. Ох, и страшное же это дело - неизвестность. Если не стало человека, ты хоть знаешь, где холмик его, куда поплакать прийти можно . А тут… Ни жива, ни мертва. Искали ее, с милицией искали, по всем больницам запросы слали. Ничего. Словно в воду канула девка. Коля тогда разом постарел. Сник весь, будто из него живую душу вынули, а взгляд сделался тяжелым, потухшим, словно угли в остывшей печи. Бывало, выйдет за калитку, встанет у дороги и смотрит вдаль. Час стоит, другой. Ветер пыль метет, а он и не моргает, все ждет, что мелькнет знакомая фигурка. А Вера… Вера свою боль в землю прятала. Каждую весну, как только снег сходил и земля теплом дышать начинала, она выходила в палисадник. Сажала ромашки. Анюта их страсть как любила. Вера все приговаривала тихонько: «Вот расцветут, дочка приедет, а у нас красота». Руки у нее от земли шершавые, в трещинках, а сажает бережно, словно дитя малое пеленает. Вот так почти двадцать лет и пролетело. Я к ним частенько заглядывала, то давление смерить, то просто словом перекинуться. И ведь надо же такому случиться: всего за пару месяцев до той самой весточки, Вера наша угасла. Сердце, видать, устало ждать. Мы ее всем селом провожали. Николай после похорон совсем тенью стал. Сидел на крыльце целыми днями, смотрел на Верины ромашки. Думала я тогда: всё, не сдюжит Коля один, следом за женой уйдет. Но тут такое случилось, что и в книжках не всегда прочитаешь. Дело было в конце августа. Утро выдалось прохладное, туман над рекой висел густой, как молоко. Я у себя во дворе яблоки падалицу собирала. Слышу - калитка скрипнула. Смотрю, почтальонша наша, Люда, бежит. Лицо красное, дышит тяжело, а в руках конверт толстый, казенный. - Семёновна! - кричит. - Там Николаю письмо пришло! Из района соседнего. Я ему отдала, а он сидит ни жив ни мертв от волнения. Сердце, видать, так в груди колотится, что аж руки трясутся. Смотрит на этот конверт, а пальцы ходуном ходят - боится надорвать, вдруг там весть худая. Пойдем со мной, а? Ты же ему как родная, слова нужные знаешь. Сердце у меня так и ухнуло. Бросила я корзину с яблоками, платок накинула, и пошли мы в Поповку. Приходим, а Коля сидит за столом в сенцах. Конверт перед ним лежит нетронутый. Взгляд у него такой потерянный, робкий. Я подошла, руку ему на плечо положила. Холодное плечо, напряженное всё. - Давай, Коля, - говорю тихо. - Давай вместе прочитаем. Чего уж теперь бояться. Вскрыл он конверт. А там бумаг много, фотографии какие-то. И письмо. Начали мы читать, и чем дальше читаем, тем больше у меня мурашки по спине бегут. Писали это краеведы. К юбилею районной больницы, что в соседнем районе, архивы старые поднимали. И наткнулись на дело одной пациентки. Двадцать лет назад привезли к ним девушку после страшной аварии. Документов при ней не было. Травма головы тяжелая. Ни имени своего, ни откуда родом - ничего не помнила. Врачи тогда с ног сбились, милицию подняли. Но, видать, в те годы бумаги затерялись, или искали плохо. Никто девушку не признал. После долгих проверок личность установить не удалось. Ей помогли оформить документы на новое имя и она окончательно осела в соседнем районе.

Я привезла из города грудную дочку, и сорок лет вся улица гадала, от кого я её нагуляла. Правду привезла незнакомка из Новосибирска. Автобус высадил меня у поворота на Устьево в начале сентября, и до деревни я шла пешком, через поле, по жнивью. Несла дочку на руках, в одеяле, перевязанном лентой. В другой руке сумка: пелёнки, бутылочки, банка смеси, которую в городе достала через знакомую. Дочке было три месяца. Она спала всю дорогу, а на подходе к деревне проснулась и заплакала. У колодца стояла Зинаида Кротова с вёдрами. Увидела меня. Поставила вёдра на землю. — Нинка? Ты, что ли? — Я. Зинаида подошла поближе. Заглянула в одеяло. — Это чьё? — Моё. Зинаида посмотрела на меня. На дочку. Опять на меня. Я видела, как она считает. Уехала я в октябре прошлого года. Вернулась в сентябре. Одиннадцать месяцев. — Твоё, значит, — сказала она. И подняла вёдра. К вечеру об этом знало всё Устьево. Мне тогда было тридцать два года. Замуж я вышла в двадцать шесть, за Виктора Горшкова, шофёра с автобазы. Хороший был, весёлый, на гармошке играл. Шесть лет мы прожили вместе, и шесть лет у нас не было детей. Сначала ждали. Потом ездили в райцентр, к врачам. Потом в Иваново, в областную. В восемьдесят втором мне сделали операцию. После операции врач, пожилая, усталая, сказала мне в коридоре, не глядя в глаза: — Детей у вас, Нина Ивановна, не будет. Никогда. Простите. Я вернулась домой и сказала Виктору. Он долго молчал. Потом обнял меня и сказал: «Ничего, Нинок. Проживём». Прожили ещё три года. А в восемьдесят пятом, весной, Виктор уехал в Ярославль, на заработки. Через месяц прислал письмо. Короткое. Что встретил там женщину, что она ждёт ребёнка, что он не вернётся. Что прости. Я не простила. Но и не плакала при людях. Мама не велела. А у колодца потом рассказывали, что Витька Горшков сказал на прощание мужикам у гаража: «Пустая она. Какая с пустой жизнь». Пустая. Это слово я носила потом много лет. Фельдшер наш, Иван Ильич, единственный в деревне знал, что со мной. Он меня и в райцентр отправлял, и выписки мои читал. Встретил меня однажды у медпункта, когда Виктор уже уехал. — Нина. Ты как? — Живу, Иван Ильич. — Ты не слушай их, — сказал он. — Мало ли кто что у колодца. Меня тогда жалели. Вся деревня. А жалость в деревне хуже злобы. От злобы можно отбиться. А от жалости только спрятаться. Осенью восемьдесят пятого я уехала. В Иваново, к маминой сестре, тёте Шуре. Сказала в деревне, что еду лечиться. Что есть в области профессор, который берётся. Лечиться я не ехала. Я поехала за ребёнком. Мама знала. Только мама. Я ей сказала в сентябре, на кухне, ночью. Она выслушала, долго молчала. Потом сказала: — Езжай. Только привези.

В детстве он ночами прятался от пьяного отца на улице, но однажды зимой его нашли на печи Рассказать я вам сегодня хочу про Леночку нашу, доярку, да про соседского мальца Ванюшку, у которого детство страшнее любой лютой зимы выдалось. Ванюше тогда восемь годков было. Родители его, Колька да Зинаида, пили горькую так, что света белого не видели. Изба у них покосилась, забор местами на дрова ушел, во дворе - ни живности, ни порядка. А Ванька… Ванька рос, как придорожная трава. Бывало, иду я на вызов по утру, туман еще над рекой стелется, роса холодная сапоги мочит. А мальчонка уже на улице. Худенький, глазенки большие, серые, а взгляд в них - не детский вовсе. Смотрит, словно за каждый свой вздох прощения просит: тепла отродясь не знал, а огрызнуться боится - привык, что всегда виноват . Он домой идти всегда боялся. Все на улице пропадал. И ведь что удивительно - не обозлился ребенок, не испортился. Бывало, бабке Нюре воды из колодца натаскает, деду Матвею дрова в поленницу сложит. А когда ребятня соседская с криками да визгом по улице носилась, он с ними бегал, звонко так смеялся. Только никогда ничего для себя не просил. Угостит кто пирожком - он его в руках держит, бережет, по крошечке отщипывает. Сердце кровью обливалось на это смотреть. А по соседству с ними жила Лена. Ей тогда двадцать восемь было. Муж ее, Алексей, на тракторе работал. Жили они ладно, в доме всего в достатке, во дворе корова мычит, куры кудахчут. Сама Лена - баба статная, румяная, от нее всегда парным молоком пахло да свежим сеном. Одно горе - деток Бог не давал. Видела я, как Лена на Ваньку смотрит. Выйдет, бывало, на крыльцо, обопрется о перила, а у самой глаза на мокром месте. То яблоко ему через забор сунет, то кусок пирога. Он возьмет, тихое «спасибо» скажет и убежит. Боялся, видать, что отец увидит - Колька во хмелю лютый был. И вот выдался у нас ноябрь студеный. Знаете, то самое время, когда осень уже сдалась, а зима еще снегом землю не укрыла. Дождь со снегом сечет, ветер пронизывающий, лужи ледяной коркой покрылись. Грязь под ногами такая, что сапоги резиновые еле вытащишь. Шла я тогда от больного, поздно уже было. Темень глаз выколи. Прохожу мимо старого сельского клуба - он у нас тогда заколоченный стоял. Слышу, всхлипывает кто-то. Глядь, а на ступеньках, сжавшись в комочек, Ванька сидит. На нем курточка ветхая, не по росту, на ногах сапожки дырявые. Дрожит так, что зубы стучат. А тут, смотрю, со стороны фермы Лена идет. В ватнике теплом, платком укутана. Увидела она мальчонку, ахнула, бросилась к нему. - Ванюшка! Батюшки, да ты ж ледяной весь! - кричит Лена, а сама его холодные ручонки своими горячими ладонями растирает. - Тетя Лена… - шепчет малец. - Там папка мамку бьет… Я боюсь. Я тут посижу, ладно? Смотрю я на них и думаю: Господи, за что же детям такие муки? Лена ничего больше спрашивать не стала. Сняла с себя платок, укутала мальца прямо поверх его куртки, подхватила на руки - откуда только силы взялись! - и понесла к себе в избу. Принесла она его в дом. Алексей, муж ее, как увидел, ни слова не сказал. Сразу воды согрел. Обмыли они мальца, в рубашку Алексееву старую, но чистую, переодели. Лена ему чаю горячего с малиной налила, щей тарелку поставила. Ванька ест, а сам по сторонам озирается, будто не верит, что в тепле и в безопасности. Да только недолго покой длился. Ближе к полуночи стук в калитку страшный раздался. Да такой, что собаки по всей деревне брехать начали. - Открывай! - орет пьяный голос. - Отдавай пацана, а то избу спалю! Колька это пришел. Стоит на крыльце, на ногах еле держится, глаза кровью налиты. Лена побледнела вся, к себе Ванюшку прижала. А Алексей куртку накинул, вышел на крыльцо. Широкий он был, плечистый. Встал, как скала. - Ты чего раскричался на всю деревню? - говорит Алексей спокойно, но так, что мурашки по коже. - Ребенок у нас спит. Завтра протрезвеешь, придешь. - Мой сын! Что хочу, то и делаю! - орет Колька и кулаками машет.

Аист, что взялся меня подбросить до родительского дома, оказался жутко косоглазым. Выронил у детского дома, курица щипаная. И сразу всё пошло наперекосяк. К сорока годам, правда, выкарабкался я из той ямы, в которую забросила меня придурковатая птица. Дом построил, жену завел, машину подержанную купил. Осталось что-то посадить и кого-то вырастить. Одного вырастить с Ленкой сможем. О втором и не думали. Именно о посадке, росте и мерзком дождливом утре я и размышлял, заваривая кофе. Семейные трусы мирно колыхал сквозняк. Семейными трусами я обзавелся гораздо раньше самой семьи. Какая ирония. В стекло балкона постучали. Ребятня снова голубей булыжниками воспитывает? Аиста на вас нет, хулиганы. Постучали снова. Затем еще. Кто там? Третий этаж. Отодвинул занавеску. На балконе топтался тот самый косоглазый аист из детских фантазий. — Изыди, тварь, — крикнул я с перепуга. Бутерброд совершил прыжок головою вниз. — Петрович, извини меня, — аист просунул тонкую голову в щель приоткрытой балконной двери, — виноват, признаю, виноват. Щипай! Лучше из правого крыла, оно больше. — Проваливай, — я попытался выпихнуть длинную шею-палку обратно на улицу. Схватился за нее обеими руками. — Пеитровищ, не дурр-р-р-и, — закашлял аист, — сфушай, шо кажу. — Ты еще и говорить надумал, — не унимался я, — завяжу сейчас на узел, скотина. — Я ф ифвинениями прифетел. — Поздно ты прилетел, носатый. Звонок требовательно запиликал. Ленка пришла. — Пшел вон, — сказал я аисту, вытолкнув-таки птицу на балкон. — Чтобы исчез, когда вернусь. На автомате развернулся и побежал к двери. — Прафти, Петрофич, — аист дотянулся до форточки, — прафти. Я фсё ифпрафил. Ленка заскочила в квартиру мокрая и счастливая. Волосы к щечкам прилипли, глаза светятся. Аиста тоже встретила? Не дав мне проронить и слова, она бросила зонт в сторону, кинулась на шею. — Четверо! Четверо! — заверещала она на всю квартиру. — Что «четверо»? — непонимающе я уставился на нее. — У нас будет четверня! — не унималась Ленка. — Четверо маленьких карапузов! И тут я связал воедино слова аиста с нашей четверней. Пулей выскочил на балкон. Косоглазый аист только-только взмыл. Я попытался ухватить его за хвост. Не успел. — Стой, скотина! — прокричал я ему вслед. — Стой, носатый! — Ифпрафил! — донеслось сверху. Я развернулся. За спиной стояла Ленка. И плакала от счастья. В. Гусаченко

Ради шутки невеста пригласила на свадьбу гадалку. А когда цыганка подошла к свекрови и указала на нее, все замерли... Марина резко отстранила спутницу и сама подошла к девушке, которая искала гадалку среди рыночных рядов. Незнакомка улыбалась, а у Марины вдруг потемнело перед глазами. На мгновение она увидела её в свадебном платье — испуганную, с грязным пятном на подоле. — Меня зовут Светлана. У меня скоро свадьба, хочу гостей удивить, — заговорила девушка. — Приходите погадать. Только говорите то, что увидите, ничего не придумывайте. Марина не ответила сразу. Светлана предлагала щедрую плату, обещала уважительный приём, но гадалка почти не слышала её. Странная картина возникла снова, ещё отчётливее. Она попросила два дня на размышление. На свадьбу Марина всё-таки пришла. В чёрной одежде она резко выделялась среди цветов, воздушных шаров и нарядных гостей. Светлана встретила её радостно и поспешила объявить в микрофон, что сегодня каждый желающий сможет узнать свою судьбу. Гости оживились. Женщины одна за другой потянулись в маленькую комнату возле зала. Только мать жениха, Галина Петровна, осталась рядом с сыном. Затея невестки, похоже, нисколько её не заинтересовала. Сначала всё шло спокойно. Марина выслушивала посетителей, смотрела на ладони, говорила негромко. Но после очередного признания у неё болезненно сжались виски. Привычный звон в голове стал почти невыносимым, и перед глазами опять мелькнул испачканный свадебный подол. Когда желающих больше не осталось, в комнату вбежала Светлана. Улыбка исчезла с её лица. Она схватила Марину за руку и попросила не уходить до конца праздника. Объяснить свою тревогу невеста не могла. Гадалка согласилась. В зале гремела музыка, звенели бокалы, ведущая звала гостей на очередной конкурс. По дороге между столами Марина внезапно оглянулась: ей показалось, что кто-то пристально смотрит ей в спину. Но вокруг по-прежнему смеялись и танцевали. — Пойдём, познакомлю тебя с мужем и его мамой, — сказала Светлана. С каждым шагом Марине становилось труднее идти. Она сжала пальцы, остановилась возле молодых и медленно подняла взгляд на Галину Петровну. Затем подошла к свекрови вплотную и указала на неё — заметив этот жест, все рядом замерли...

На родителей часто обижаются. Кричали. Мало внимания уделяли. По затылку ударили. Не купили игрушку. Выясняли отношения между собой. И мало любили - вот и психолог подтвердил: вас не долюбили! Откуда психологу знать некоторые вещи? Которые мы сами не знаем? Не помним или внимания не обратили? Я приехала к папе с восьмимесячной дочкой, на каникулы. Сдала сессию и приехала. Ребенок плоховато спал и орал, честно говоря. Но я привыкла и вставала, укачивала. И папа в первую же ночь показал лайфхак, как сейчас говорят. Он принес коврик, подушку и положил рядом с детской кроваткой. И пояснил, что спать будем на коврике, по очереди. Очень удобно, не надо с кровати вставать. Или лучше я буду спать на кровати, а он - на коврике. Полезно для спины. Это раз. А во-вторых, он так год спал, пока я была младенцем. Мама тоже училась на дневном в медицинском, а папа работал в психиатрической больнице врачом и на "Скорой" подрабатывал. И ночью спал на коврике у моей кроватки. Удобно, полезно и можно быстро оказать младенцу первую помощь. Так он год спал на коврике, чтобы поскорее встать и устранить причину плача. Да и не уснешь крепко. Всегда на страже, так сказать... А я и не знала. Он не рассказывал. И никто не рассказывал. И не клялся в любви, не бил себя в грудь, не кричал: "Я ночей не спал! Я всем пожертвовал!"... Подумаешь, спал на коврике. И снова выразил готовность так же спать. Ведь иначе и быть не может, правда? Так что не все родители говорили со значением и часто: "Я люблю тебя!". Как-то не принято это было. А просто отдавали лучший кусочек, тратили последние деньги на самые красивые башмачки, бегали за лекарством в ночную аптеку и спали на коврике. Или не спали, когда мы орали и болели. И если психолог может нас долюбить за родителя - это хорошо. А если нет - не стоит так говорить, пока не узнаешь детали. Вся любовь - детали, про которые даже мы не всегда помним и знаем... Анна Кирьянова

Я привезла из города грудную дочку, и сорок лет вся улица гадала, от кого я её нагуляла. Правду привезла незнакомка из Новосибирска. Автобус высадил меня у поворота на Устьево в начале сентября, и до деревни я шла пешком, через поле, по жнивью. Несла дочку на руках, в одеяле, перевязанном лентой. В другой руке сумка: пелёнки, бутылочки, банка смеси, которую в городе достала через знакомую. Дочке было три месяца. Она спала всю дорогу, а на подходе к деревне проснулась и заплакала. У колодца стояла Зинаида Кротова с вёдрами. Увидела меня. Поставила вёдра на землю. — Нинка? Ты, что ли? — Я. Зинаида подошла поближе. Заглянула в одеяло. — Это чьё? — Моё. Зинаида посмотрела на меня. На дочку. Опять на меня. Я видела, как она считает. Уехала я в октябре прошлого года. Вернулась в сентябре. Одиннадцать месяцев. — Твоё, значит, — сказала она. И подняла вёдра. К вечеру об этом знало всё Устьево. Мне тогда было тридцать два года. Замуж я вышла в двадцать шесть, за Виктора Горшкова, шофёра с автобазы. Хороший был, весёлый, на гармошке играл. Шесть лет мы прожили вместе, и шесть лет у нас не было детей. Сначала ждали. Потом ездили в райцентр, к врачам. Потом в Иваново, в областную. В восемьдесят втором мне сделали операцию. После операции врач, пожилая, усталая, сказала мне в коридоре, не глядя в глаза: — Детей у вас, Нина Ивановна, не будет. Никогда. Простите. Я вернулась домой и сказала Виктору. Он долго молчал. Потом обнял меня и сказал: «Ничего, Нинок. Проживём». Прожили ещё три года. А в восемьдесят пятом, весной, Виктор уехал в Ярославль, на заработки. Через месяц прислал письмо. Короткое. Что встретил там женщину, что она ждёт ребёнка, что он не вернётся. Что прости. Я не простила. Но и не плакала при людях. Мама не велела. А у колодца потом рассказывали, что Витька Горшков сказал на прощание мужикам у гаража: «Пустая она. Какая с пустой жизнь». Пустая. Это слово я носила потом много лет. Фельдшер наш, Иван Ильич, единственный в деревне знал, что со мной. Он меня и в райцентр отправлял, и выписки мои читал. Встретил меня однажды у медпункта, когда Виктор уже уехал. — Нина. Ты как? — Живу, Иван Ильич. — Ты не слушай их, — сказал он. — Мало ли кто что у колодца. Меня тогда жалели. Вся деревня. А жалость в деревне хуже злобы. От злобы можно отбиться. А от жалости только спрятаться. Осенью восемьдесят пятого я уехала. В Иваново, к маминой сестре, тёте Шуре. Сказала в деревне, что еду лечиться. Что есть в области профессор, который берётся. Лечиться я не ехала. Я поехала за ребёнком. Мама знала. Только мама. Я ей сказала в сентябре, на кухне, ночью. Она выслушала, долго молчала. Потом сказала: — Езжай. Только привези.

Оставила сына... Жила у нас Люда. Женщина работящая, двужильная, можно сказать. Муж ее, Степан, лет тридцать назад собрал свои пожитки в старый чемодан да и ушел к другой бабе в соседнее село. Ох, как она выла тогда, милые мои... Сядет на крыльцо, обхватит колени руками, а слезы так и катятся по щекам, прямо на выцветший подол ситцевого халата. Но горевать долго в деревне некогда - скотина мычит, огород травой зарастает, а главное - две дочки на лавке сидят, глазенками хлопают. Старшая, Верочка, в отца пошла - тихая, незаметная, как серая мышка. Лицом, не в обиду будь сказано, простовата была. Бывало, зайду к ним, а Вера сидит у окошка над швейной машинкой склонится и молчит всё. Односельчане на нее смотрели да вздыхали: «Ох, несладко девке придется, кто ж на такую позарится...» И ведь сама Вера в это поверила. Как школу закончила, пошла на нашу зареченскую почту работать. Там в бумагах с головой и зарылась. Пахло от нее всегда по-особому, почтовому - краской от районных газет, да новенькими конвертами. Ребята деревенские на танцы в клуб бегут, магнитофонна всю улицу заливается, а Вера вечером калитку на щеколду запрет, и сидит у печки с книжкой. Душа у нее была - чистый колодец, да только никто в тот колодец заглянуть не трудился. А вот младшая, Наташка... Батюшки, ну до чего хороша уродилась! Глаза - как небо июльское, идет по улице - словно лебедь плывет. Только вот ветер у нее в голове гулял. Как аттестат получила, так упорхнула в районный центр. Домой приезжала редко, всё больше на попутках с дальнобойщиками. Выйдет у сельпо на каблучках высоченных, курточка на ней кожаная, приталенная, модная. Волосы русые по плечам рассыпаны, на солнце блестят, а губы красной помадой накрашены. Откуда деньги на наряды брала - не рассказывала, только смеялась звонко да матери тысячу-другую на стол кидала. Люда те деньги брала, руки об фартук вытирая, а сама глаза прятала. Материнское сердце, оно ведь всё чует, да сказать боится. И вот, знаете, как бывает... Прошло года четыре. Стою я как-то у окна, герань поливаю на подоконнике. Смотрю - пылит по дороге рейсовый ПАЗик. Остановился, а из него Наташка наша спускается. Только не лебедь уже. Лицо осунувшееся, под глазами тени темные, а под плащом - живот выпирает. Вернулась, значит, красавица. Деревня, она ведь как улей, враз загудела. Кто отец? Где он? А Наташка молчит, только губы кусает. Люда тогда постарела за одну ночь, всё корвалол у меня просила. Но тут, на удивление всем, посватался к Наталье наш тракторист, Витя. Парень он был хороший: спокойный, работящий.Он по Наташке еще со школы сох. Как узнал, что вернулась, пришел к Люде в дом. Встал у порога, руки свои рабочие, не зная куда деть, просто в карманы сунул, откашлялся тяжело, чтобы голос не дрогнул, и говорит басом:

Он лежал и плакал на кровати в комнате детдома. Ему, маленькому четырехлетнему Сашке, было страшно. Он не понимал, куда пропали его мама и папа. Маленькое сердечко сжималось от боли, всхлипывая, Сашка звал: «Мамочка, мамочка…!» Но никто не приходил, все дети спали, а воспитателям не было дело до слез очередного брошенного ребенка. Сашку произвела на свет какая-то наркоманка, бросив его тут же в роддоме. Спустя полгода его усыновила благополучная семья, в которой он прожил три с половиной года. Он ничего этого не знал, в детской памяти не сохранились воспоминания первых месяцев жизни. Все считали, что малышу очень повезло, так как сразу нашлись родители, и он не успел своим малюсеньким умом осознать, что его бросили. Три с половиной года Сашка жил в семье, где мама и папа любили его… Потом, случилось неожиданное счастье – мама Света сказала, что у него появится братик или сестричка. Сашка был рад, хотя даже не понимал чему. С этого дня все изменилось. Он стал чувствовать, что маме он не нужен, а папу, вообще раздражает. Малыш изо всех сил старался сделать приятно своей мамочке, обнимал ее, залазил на колени, но Света стала отстранятся от ребенка. Сергей, муж Светы, всегда был против усыновления. Он не понимал, как можно испытывать любовь к существу, который не имеет отношения к нему. Но жена была в таком отчаянии, что не могла родить ему ребенка. И в конце концов он поддался на уговоры. «Я надеюсь, что все сложится хорошо,» — сказал он. Надеюсь… Как страшно, что судьба маленького человечка зависела от оправдания надежды. Все складывалось вполне хорошо. Сашка рос обычным ребенком, который доставляет родителям и радости и хлопоты. Сергей даже привязался к нему, хотя в глубине души так и не признал. Всего лишь надежда — это иногда так много, и так мало, когда на карту поставлена судьба человечка. Шли годы. И тут, — Светлана забеременела! Чудо! Воистину промысел Божий! Как же тогда он был счастлив, ведь случилось это вопреки всем диагнозам и прогнозам врачей. Никто из них в тот момент не понял главного — этот дар им был дан исключительно из-за Сашки.

У меня есть сосед. Он большой шутник. Если я выхожу из лифта на своем этаже, а он поворачивает мне навстречу из-за угла (потому что у нас лифт за углом), то каждый раз он говорит мне: «Гав!» То есть он говорит мне так: «Гаф!» И каждый раз я страшно пугаюсь. Потому что, во-первых, это неожиданно. А во-вторых, это очень неприятно, когда на тебя гавкает взрослый мужчина, а потом радостно хохочет. Он не сумасшедший, нет. Просто такое чувство юмора. Я бы давно напустила на него мужа. Но во мне живет убеждение, что с соседями нужно жить мирно. Поэтому я молчала. (Ну и еще потому, что я овца, конечно. Надо было после второго же раза рассказать). А тут недавно я шла домой с собачкой. Дело в том, что мне на время дали собачку породы китайская хохлатая. Это такая карманная блоха с кустиком жиденьких волос на темечке. Мне нужно было подержать блоху у себя пару часов, пока ее хозяйка ездила за ключами от дома. Я укутала это существо в куртку и понесла домой. Из куртки торчали только черный нос и ресницы. Остальная часть собаки была упакована в теплый комбинезон, как хот-договскя сосиска в тесто. Я вышла из лифта, завернула за угол. И тут на меня выпрыгнул сосед с фирменным соседским гавом. И вдруг это животное, эта зубочистка на копытцах, это собачье недоразумение, выведенное добросовестными китайцами для смеха, рванулось из моей куртки и визгливо заорало на весь подъезд что-то страшно ругательное. Эта блоха, она крыла соседа на чем свет стоит, она визжала так, что закладывало уши, что штукатурка сыпалась со стен. Она объясняла ему внятно и громогласно, что он дурак, и шутки его дурацкие, и что нельзя так пугать женщин, и что пусть только попробует еще раз, так она его! Ух, как она его! Она его искусает просто, вот за большой палец левой ноги схватит до смерти! Притихший сосед, выслушав это, попросил меня угомонить собачку. Блоха взвилась вторично. «Кто собачка ?! — визжала она, — Я собачка ?! Я китайская хохлатая сторожевая! Видишь хохол ?! На хохол смотри, сволочь!» И пошла ругаться дальше. Сосед обтек меня по стенке и нырнул в лифт. А блоха тут же замолчала, и мы с ней пошли домой. И когда мы с ней вошли в квартиру, я сделала немыслимую для себя вещь. Постыдную до ужаса. Раньше, видя, как такое проделывают хозяйки маленьких собачек, я всегда содрогалась и внутренне морщилась. Я вытащила ее из куртки и поцеловала в черный нос. И чтобы уж совсем упасть в ваших глазах, добавлю, что потом я сделала это еще раз. На прощание.

Она летела через полстраны хоронить деда. А он встретил её у калитки. Живой. Кате позвонили в пятницу вечером. Она как раз выходила из офиса. Смена закончилась. Голова гудела от цифр, отчётов, бесконечных таблиц. Хотелось одного — добраться до квартиры, снять туфли, лечь. Телефон зазвонил. Номер незнакомый. Код — оттуда. Из республики. Из дома. — Алло? — Катя? Это тётя Нина. Соседка дедова. Ты это... Приезжай. Дедушка твой умер. Она остановилась посреди улицы. Люди обтекали её с двух сторон. Кто-то толкнул плечом. Она не заметила. — Как — умер? Когда? — Вчера ночью. Во сне. Тихо. Трубка замолчала. Катя стояла. Смотрела на серый московский асфальт. И не плакала. Пока не плакала. — Похороны когда? — Во вторник. Успеешь. — Я приеду. Она нажала отбой. И только тут заметила, что дрожат руки. Дед. Егор Степанович. Ей было шесть, когда родители погибли в аварии. Мать и отец — оба сразу. Грузовик на трассе. Гололёд. И она осталась одна. Дед приехал через сутки. Сел перед ней на корточки — огромный, в замасленной фуфайке, с заскорузлыми ладонями. Сказал: — Ну что, Катюха. Будем жить. И она стала жить. У него. В деревне. В деревянном доме на берегу. Он поднимал её один. Пенсия, огород, рыба. Каждое утро — стакан парного молока и кусок чёрного хлеба. Каждый вечер — сказка. Не по книжке — свои, дедовы. Про медведя, который воровал мёд. Про щуку, которая утащила удочку. Про войну, где дед — он правда воевал — потерял двух товарищей, но сам выжил. Она выросла. Школа с медалью. Институт в Москве. Потом — работа. Карьера. Съёмная квартира на окраине. Кредит за телефон. Абонемент в фитнес. И с каждым годом деревня становилась всё дальше. Сначала она приезжала каждое лето. Потом — через год. Потом — на Новый год. Потом — только звонила. А последние пять лет — только открытки. На день рождения. На Девятое мая. Дед не жаловался. Только однажды, года три назад, сказал в трубку — тихо, как будто между прочим: — Катюха, ты б приехала. Я баню истоплю. — Дед, ну ты чего. Работа. Отчёты. Никак. — Ну работай. Работай. И положил трубку. А она не приехала. И вот теперь — билет в один конец. Чёрный платок. И чувство, от которого никуда не деться. Вина. Глухая. Тяжёлая. Как камень. Она ехала двое суток. Поезд до областного центра. Потом автобус. Потом — попутка. За окном проплывали леса. Бесконечные. Густые. Северные. Ели стояли как стена — тёмные, молчаливые. Иногда лес расступался, и открывалась река — широкая, спокойная, в низких берегах. Потом опять лес. Катя смотрела в окно и вспоминала. Как дед учил её косить. Она была мелкая — коса выше неё. А он смеялся: «Ничего, Катюха. Вырастешь — вспомнишь». Как он вёз её в школу на санях — старая кобыла, дедова ровесница, брела по снегу, а дед пел песни. Военные. Про «Катюшу». Про «Землянку». Как однажды, когда она разбила коленку, он нёс её до фельдшера три километра на руках. И всю дорогу говорил: «Терпи, Катюха. Терпи. Мы с тобой сильные». И как в прошлый свой приезд — пять лет назад — она всё время смотрела в телефон. Дед сидел рядом. Молчал. Ждал. А она отвечала на рабочие письма. И не заметила, как он ушёл спать. Теперь не заметить было нельзя. Он умер. И она не успела.

Пришла с работы, устала, кое как сняла обувь, поплелась на кухню, в голове туман. Села достала бутылку вина из холодильника, сижу пью, а сама и не заметила, что разговариваю вслух, поворачиваю голову и вижу такую картину. Мои кошки так внимательно меня слушают, еды не просят и похоже не мигают. Но больше всего меня поразило, что они все очень внимательно выслушали и поняли, позже, когда мы все вместе сидели на диване, как никогда они от меня не отходили, заглядывали в глаза, говоря: Да и хрен с этим Игорем, найдешь еще пять таких!... Кошки — это одни из немногих, которые выслушают тебя не перебивая, даже если ты будешь нести чушь! Спасибо мои хорошие, вы всегда умеете переждать и не важно почему? Важно как!

🤍 Куда заглянуть сегодня? Собрали несколько каналов, которые могут вам понравиться. Здесь — разные темы, поэтому просто выбирайте то, что сейчас ближе вам. 🍁Анастасия | SMM-менеджер Комплексное ведение соцсетей, стратегия, контент, визуал, аналитика — под ключ. Помогаю бизнесу звучать в соцсетях уверенно и системно. 🍁По России с любовью Интересные маршруты и сотни пройденных километров в историях, фотографиях и впечатлениях. 🍁Браслеты Дзи Энергетические браслеты. Денежные практики. Код миллионера. Программные свечи 🍁Рыжая Денежная Ведьма. 🔥 Хватит гадать, когда придут деньги? Пора их ЗАБИРАТЬ. Я делаю так, чтобы деньги и нужные люди приходили в вашу жизнь по-настоящему. 🍁Рецепты на каждый день Устали думать, что приготовить на обед или ужин? На этом канале вас ждут: 🤎 Пошаговые рецепты. 🤎 Кулинарные лайфхаки и хитрости шеф-поваров 🍁СЕКРЕТ КИТАЙСКИХ ДОЛГОЖИТЕЛЕЙ Гимнастика для вашего долголетия. Короткие видео и рецепты. Возможно, среди них найдётся канал, который захочется оставить в своей ленте ✨

5 лет я ухаживала за лежачим отчимом, а он подарил квартиру сиделке... Когда перед уходом я нашла в его документах расписку, то все поняла, ведь эта сиделка… — Я переписал квартиру на сиделку, — заявил отчим. Папка с документами выпала из моих рук. — Ты переписал нашу двушку на Зинаиду? — Это моя квартира. Кому хочу, тому и дарю. Пять лет я ухаживала за Виктором Петровичем после инсульта: делала уколы, покупала лекарства и медицинское оборудование. Потратила почти полмиллиона рублей. Из-за постоянного ухода от меня ушёл муж Игорь. — Я растил тебя с семи лет, — напомнил отчим. — Ты просто возвращала долг. — Поэтому решил оставить меня без жилья? В этот момент пришла Зинаида, которой я платила сорок тысяч в месяц. — Я ни о чём его не просила, — спокойно сказала она. — Виктор сам вызвал нотариуса и подарил мне квартиру за хорошее отношение. — Я пять лет всё для него делала! — Вы делали это так, будто он вам мешает жить. А я относилась к нему по-человечески. Я посмотрела на отчима. Он довольно слушал, словно заранее знал, чем всё закончится. — Я оспорю дарственную. — Не получится, — ответила Зинаида. — Он дееспособен. Есть нотариальное оформление и справка от психиатра…

🪬* СЫГРАЕМ В ИГРУ?* ‼️ слабонервным просьба не читать это, слишком жутко не переходите если не готовы В 2019 году автостопщик нашёл кассету, оцифровал её и выложил на ютуб… На записи мужчина садится перед куклами и говорит: «Сейчас мы будем играть. Я расскажу вам правила». Он берёт пульт. Тыкает в приставку. Называет одну куклу по имени: «Шери Джонсон» 🔴 А теперь то, от чего у меня похолодело в животе: Шери Джонсон Это 4-летняя девочка, которая пропала в 1974 году вместе с братом и матерью. Их не нашли. До сих пор. ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ

Свекровь хотела сгубить беременную невестку, но погубила свою жизнь Всякий раз, когда Алексей пытался заговорить о предстоящей свадьбе с Дашей, лицо Елены Васильевны каменело. Одно упоминание этой девушки действовало на нее раздражающе, и любые попытки сына отстоять свои чувства пресекались холодным, безапелляционным тоном. Елена Васильевна была твердо убеждена, что выбор сына — роковая ошибка. Даша казалась ей блеклой, ничем не примечательной девицей из слишком простой семьи, которая непременно потянет Алексея на дно. На деле же избранница сына отличалась кротким нравом, миловидностью и искренней добротой, а ее родители славились в округе исключительным трудолюбием и порядочностью. Однако для прагматичной матери эти качества не имели никакого веса. В ее далеко идущих планах место невестки давно было закреплено за Оксаной — дочерью местного председателя. — Послушай моего совета, сынок, не строй иллюзий, — строго отчитывала она Алексея, всем своим видом демонстрируя житейскую мудрость. — Уж я-то знаю толк в людях и вижу, где тебя ждет благополучие, а где — беспросветная нужда. — Матушка, пойми ты наконец! Свет мне без нее не мил! — с отчаянием в голосе сопротивлялся Алексей. — Зачем ты мне эту Оксану сватаешь? Что в ней особенного? — А ты пошевели мозгами! — тут же парировала Елена Васильевна. — Ее отец тут главный. Войдешь в такую семью — сразу выбьешься в люди, высокую должность получишь. Или мечтаешь до старости баранку крутить и грязь глотать? — Не нужны мне никакие должности, если рядом Даши не будет. Она для меня всё, — тихо отвечал он, спрятав лицо в ладонях. — Подумать только, какие нежности! — возмущалась мать, всплескивая руками. — Когда нас твой отец бросил на произвол судьбы, мне было не до сантиментов! Я все здоровье положила, чтобы поставить тебя на ноги. А ты готов перечеркнуть все мои старания ради какой-то блажи? — Давай прекратим, мама. Одно и то же каждый день повторяем, — вздыхал Алексей, избегая открытого скандала. — У него, видите ли, чувства! А чувствами этими семью прокормишь? В карман их положишь? — Разве всё на свете измеряется выгодой? — произнес он в пустоту. Отвечать на это Елена Васильевна не считала нужным. Зачем философствовать, когда на кону стояло блестящее будущее? Оксана была девушкой видной, хваткой, с гордым нравом — за ней многие ухлестывали, но она благоволила только Алексею. К тому же, работа Алексея личным водителем у председателя явно была не случайностью: в поселке шептались, что это именно Оксана попросила отца пристроить приглянувшегося парня. Для матери это был верный знак. Она уже рисовала в воображении богатую свадьбу, переезд сына в город и престижную учебу при поддержке влиятельного тестя. Однако к концу лета все эти воздушные замки рухнули. Известие о том, что Даша ждет ребенка, не оставило Елене Васильевне пространства для маневра. Пришлось готовиться к бракосочетанию. На самом празднике свекровь сидела чернее тучи, буравя невестку тяжелым, испепеляющим взглядом. Родители Даши всё понимали, но ради счастья дочери и будущего внука старались не обращать внимания на холодный прием, тем более что сам Алексей души не чаял в своей избраннице. Среди гостей была и Оксана.

Расставаться с мечтой было тяжело. Юле хотелось вцепиться в блестящий мех. Уткнуться мокрым лицом. Она же так ее хотела! Всю свою жизнь. И копила, откладывала, собирала. Долго стояла возле витрин. И все представляла, как когда-нибудь накинет шубу на плечи. Этот момент наступил. И ей впервые захотелось поцеловать свое отражение! Даже волосы стали не тускло-серыми, а словно заиграли. Засияли глаза. И девчоночка-продавец, молоденькая, красивая восхищенно произнесла: Вам так идет! Ну просто другой вид! Домой Юля тогда летела. И стыдно кому сказать - весь вечер проходила дома в шубе. Даже на улицу не пошла. Ей хотелось видеть себя в зеркале. Гладить мех. Просто много лет назад она увидела картинку в журнале - поразительно красивая девушка в туфельках и шубке садится в автомобиль. В их климате-то в туфлях не походишь, конечно. Но зато с той поры в ее душе поселилась Мечта. Другие грезят о заморских странах. Или о любви. А Юля хотела шубу. Ей казалось, что когда она у нее будет, начнется невообразимо прекрасная жизнь. У нее была старенькая, из мутона. Юля носила, что ж делать. Иногда встречалась с подружкой детства, Ниной. Та знала о Юлиной мечте. - Да, подруга. Ничего, насобираешь. По одежке встречают нас. Вот стояла бы даже самая распрекрасная девица в фуфайке, кто б на нее внимание обратил? А меха... Это статусность! - деловито рассуждала Нина. Шуба помогала Юле выживать даже тогда, когда все вокруг было беспросветным. Она с двумя сестрами без отца росла. Папа ушел, давно. Юля помнила его большие глаза, шершавые щеки и сильные руки. Ощущение полной защиты и покоя. А потом все закончилось. Сквозь пелену воспоминаний Юля видела, как папа стоял на коленях, умоляя маму его простить. И плакал. До этого Юля думала, что мужчины не плачут. Только мама, жесткая, авторитетная не простила. Уже потом она все приговаривала: - Кто предал раз, предаст второй! Нечего было на других баб заглядываться! Туда ему и дорога. Отца у вас больше нет. Будете за моей спиной с ним видеться - в детдом отдам. Поняли? Это унизительно, девочки, запомните. Любить того, кто вас предал! Нет ему прощения! Юля и ее сестры не знали, что такое детдом. Они просто не хотели, чтобы папа уходил. Отец ровно год в ногах у мамы валялся. А потом уехал. И все качала головой тетка матери, говоря, что ошибку та делает. Любой может раскаяться. Бог прощал. А она? - Вот и пусть твой Бог прощает! А я нет! - кричала мама. Девочки росли в ненависти к отцу. Такой фанатичной стала старшая сестра, Зинаида. Младшая, Арина, папу совсем не помнила. А Юлька - не смогла она отца ненавидеть. И забыть тоже. Был момент, когда мама ее застукала с фотографией. И долго отчитывала, Юльке даже уши захотелось заткнуть. - Что же твой папенька такой замечательный тебе ни одного письма не написал? А? Молчишь! Не нужны вы ему! Он вместо вас другую бабу выбрал! И алименты мне его не нужны! Иначе потом притащится в старости, будете за ним горшки выносить! - причитала мама. А потом взяла и выбросила все фото отца. Юлька громче всех плакала. Его образ стал таять с годами. Время шло. Старшая Зинаида, очень умная, легко получила два образования. Устроилась на работу. Юля тоже хотела. Стать кондитером. Только мама на корню пресекла, сказав, что профессия нужна приличная. Нечего других кормить! Юлька пробовала ей возразить, но было бесполезно. Может, все было бы так, как мама сказала. Только та вдруг заболела. А за ней и Зинаида. Юля металась между ними. И в этот момент младшая, Ариша, той только 18 исполнилось, вырвалась из-под маминой опеки. Закрутила роман.

Так кошки ждут мою жену с работы,это самая милая картина,показал ей она сказала поставить им табурет😃

Молодой хирург согласился оперировать грязную, плохо одетую женщину из табора. А когда она пришла в себя, то прошептала слова, которые навсегда перевернули его судьбу...……. В приёмное отделение её привезли поздно вечером — на холодной каталке, под серым больничным одеялом, в грязной одежде, с посиневшими пальцами и лицом, почти лишённым жизни. От женщины тянуло сыростью, мокрой землёй и той беспризорной бедой, мимо которой люди обычно проходят быстрее, чем успевают пожалеть. Медсёстры переглядывались, санитар морщился, кто-то уже мысленно списал её в разряд тех, на кого не стоит тратить ни силы, ни расходники. Документов при ней не было. Родных — тоже. Только слабый пульс, холодный пот на висках и тело, которое ещё цеплялось за жизнь. Мирон Андреевич Ковальчук вышел из ординаторской как раз в тот момент, когда над каталкой прозвучали слова, после которых в коридоре стало особенно тихо. Молодой хирург остановился, поставил чашку с остывшим чаем и наклонился над незнакомкой. Через несколько секунд он уже понял: времени почти не осталось. Закрытая травма живота. Внутреннее кровотечение. Счёт шёл не на часы — на минуты. Ему напомнили, что женщина без документов. Что её нашли у теплотрассы. Что сначала хорошо бы оформить, обработать, вызвать службы. Но Мирон уже отдавал распоряжения: операционную готовить немедленно, анестезиолога предупредить, кровь — срочно. Для всех она была грязной женщиной из табора. Для него — человеком, которого ещё можно было вытащить с того края, где чужое равнодушие часто оказывается страшнее самой смерти. В операционной остались только свет, металл, кровь и руки, обязанные делать своё дело. Мирон работал быстро, точно, без лишних слов. Никто тогда ещё не знал, что этой ночью он спасает не просто незнакомку с улицы. Потому что утром, когда женщина наконец пришла в себя, она посмотрела на хирурга так, будто знала о нём больше, чем мог знать любой посторонний человек… и прошептала слова, которые навсегда перевернули его судьбу...

🔥 Хочешь, чтобы он мечтал только о тебе? Даже если сейчас он засыпает раньше, чем вы попадаете в спальню — время стать для него единственной и желанной. Приглашаем на мини‑курс (3 вебинара): День 1 — Тайны мужской психологии: за какими женщинами бегают мужчины, как работают мужские инстинкты и гормоны, три ключевых компонента привлекательности, как заставить его мечтать только о тебе. День 2 — Женщины делают больно: ошибки, которых мужчина не расскажет, где и как правильно прикасаться, мифы об отношениях, как не довести до измены. День 3 — Женские хитрости: как мягко менять отношения, вернуть его желание, разбор сложных ситуаций и ответы на вопросы участниц. Бонусы при регистрации: 10 способов добавить разнообразия — от которых ни о один мужчина не устоит. 3 сценария романтического вечера — как воплотить его фантазии. Практические шаги, чтобы он не смотрел на других. Готова стать той самой? ➡️ ЗАБРАТЬ ГАЙД И ВИДЕОКУРС — БЕСПЛАТНО

Выберите поддержку для своего бизнеса Деньги на развитие, рекламная кампания или обучение в Московской школе управления Сколково — победители Фонда немалого бизнеса сами выбирают приз. Теперь ещё больше возможностей: призовой фонд 100 000 000 ₽, а победителей в три раза больше. Фонд поддерживает предпринимателей со всей России. Расскажите о своём деле, покажите сильные стороны проекта и подайте заявку на участие. Перейти на сайт #реклама 16+ alfabank.sale О рекламодателе

Поехала я от сестры домой на поезде. Ехать 12 часов. Купила место в купе, сначала ехала одна. Примерно часа через три подсела ко мне молодая мамочка с ребенком около трех лет. Мальчик был гиперактивный, он ни секунды не сидел на месте. Матери своей вообще покоя не давал, мог ее то пнуть, то ударить, орал на весь вагон и много чего. Как я поняла, он не разговаривает, издавал только звуки и мычание. Спустя три часа поездки, девушка попросила последить за ним пять минут, пока она сходит в туалет. Я по доброте своей согласилась, но потом очень пожалела об этом. Как только мама его вышла, он тут же переключился на меня. Сначала пнул меня, я сделала замечание, а он рассмеялся и плюнул мне прямо в лицо. И тут я не сдержалась и как то так машинально получилось, что дала подзатыльник, совсем тихонько, но он такое устроил... Начал кричать так, будто я его убиваю! Забегает испуганная мамочка с вопросами, что случилось? Я соврала, сказала что ударился немного. Я человек не конфликтный, боялась, что девушка начнет разборки. После этого она со мной не общалась всю оставшуюся дорогу, видимо что то заподозрила, ребенка брала с собой в туалет. А мне до сих пор не по себе и очень стыдно, что я подняла руку на чужого ребенка. Надо было признаться все таки, что произошло на самом деле и попросить за это прощение. Я 100% виновата, но вот интересно, почему родители позволяют своим детям вести себя так? Терпят от детей унижения, не объясняют, как это плохо. Мама эта за всю поездку не приняла никаких мер, чтобы его успокоить и что то объяснить.

В детстве я ужасно не любила колготы. Вот те самые в рубчик. Две полоски сзади, одна спереди. Почему-то колготы никто никогда не дотягивал до нужного места. И если юбка задиралась, было видно, как две полоски провисают. Что хранил в себе этот провисающий пузырь, в нашем раннем детстве, было главной вариативной загадкой для всех родителей. Вот летом хорошо. Летом колготки не нужны, но так вышло, что я полюбила Илюшу Файзулина осенью. Любовь всегда приходит не вовремя… У Илюши были кудри и французская фамилия, которая позже в школе оказалась татарской. Мне нравилась его мягкая буква «р». Даже когда он говорил: «дурра придурррачная», это звучало мило, словно его вынуждают ругаться, а он сопротивляется. И вот эта борьба и непреклонность выдавали в Илье большое геройство. Ещё у моего избранника слегка косил глаз. Но воспитатель нам всем сказала, что глаз не косит, а это такая загадочная поволОка. А шкафчик… У Ильи на шкафчике был нарисован трактор. Трактор — это про мужество. Все женщины об этом знают. Итак, было решено — влюбиться! Если Файзулин не приходил в садик, мой пузырь на колготах болтался на уровне колен. Но когда он был в группе… Я тянула их до треска, до боли, со всей силы своей любви. Ведь этот пузырь — самое неэстетичное в жизни каждой девочки. Вот у принцессы в «Бременских музыкантах» был сзади пузырь? Если вы не присматривались, я скажу вам, что нет! А у Мэри Поппинс? Вы видели у Мэри, когда она танцует, висящие между ногами колготы?? Нет! Мне нужно было проявляться. Показать Илюше, что я тоже вся противоречивая и загадочная. У нас в садике были двухъярусные кровати. Я закидывала одну ногу на лестничную перекладину, а другую устремляла вниз. Колготы красиво натягивались, получался шпагат в полёте. Да, мне было чем восхитить общественность. Висела так врастопырку, пока Файзулин не посмотрит. А так как у Илюши глаз с поволОкой, было непонятно, когда он уже посмотрел. Я и висела пока не слышала: «дурра придуррачная», — и уже тогда счастливая отправлялась на послеобеденный сон. «Почти влюбился», — думала я, улыбаясь в подушку. И всё же мне пришлось его разлюбить. Помню, стояло туманное утро. Я ждала Илью. Но уже тогда понимала, что от мужчин нужно скрывать свои чувства. Поэтому я просто незаметно стояла у шкафчика с трактором. Они влетели с его бабушкой внезапно. Бабушка торопилась, быстро сорвала с Ильи штаны… И оказалось, что у него там висят колготки! Всё это время, у него под шортами были висящие колготки… А на колготках пузырь, не только сзади, но и спереди! Спереди пузырь! Вы видели у трубадура из «Бременских музыкантов» спереди пузырь?! Если вы не присматривались, я скажу, что его там нет! Теперь даже если бы Файзулин повис в шпагате, смотрел глазом с поволОкой и кричал мягкой «р» слово «трррактор»… Ничто! Ничто не могло воскресить моих чувств. Стояло туманное утро… Это был крах. Крах моей любви.

Они обрили голову официантке ради смеха — но когда вошёл её муж, все потеряли дар речи… Анна трудилась официанткой в элитном ресторане вот уже почти пять лет. Каждый вечер, облачаясь в безукоризненно отутюженную униформу, она приветствовала посетителей с неподдельным радушием, какой бы изнурительной ни оказывалась смена. Постояльцы редко задумывались, что прячется за этой безмятежной приветливостью. Для большинства она оставалась всего лишь очередной официанткой, чья задача — вовремя принести заказ, убрать посуду и пожелать приятного вечера. Никому не было известно, что после завершения работы она мчалась домой к тяжелобольной матери, которая нуждалась в медикаментах, заботе и неусыпном внимании. Именно поэтому Анна ни за что не могла позволить себе лишиться этого места. Она сносила хамство клиентов, необоснованные выговоры управляющего и бесконечные переработки, осознавая: иного выбора сейчас просто нет. В тот пятничный вечер ресторан был набит битком. В огромных окнах отражались огни ночного мегаполиса, мягко звучала живая музыка. Официанты сновали между столиками, повара едва успевали справляться с потоком заказов. Атмосфера казалась праздничной, пока в VIP-зону не вступила компания молодых состоятельных мужчин. Они прибыли на шикарных авто, громко переговаривались ещё у входа и держались так, будто весь ресторан принадлежит только им. Во главе компании шествовал Виктор — самоуверенный мужчина около тридцати, привыкший получать всё, что пожелает. Его приятели постоянно пытались развеселить друг друга, и самым лёгким способом для них было унизить кого-то из персонала. Управляющий встретил гостей почти с поклоном: он отлично знал, что эта компания оставляет щедрые чаевые и нередко арендует зал для вечеринок. Потерять таких посетителей означало лишиться серьёзной доли выручки. Когда Анне поручили обслуживать этот столик, она лишь глубоко вздохнула и направилась к гостям с привычной улыбкой. «Добрый вечер. Что будете заказывать?» — ровно спросила она. В ответ — насмешливый взгляд Виктора. «Для начала принеси нам самое дорогое шампанское и улыбайся шире. Уж больно ты хмурая». Его друзья дружно расхохотались. Анна молча записала заказ и ушла на кухню. Ей уже встречались подобные люди, и она знала, что лучше не ввязываться в споры. Но в этот раз всё оказалось гораздо хуже. Едва она принесла напитки, как один из мужчин нарочно задел бокал локтем. Красное вино пролилось на белоснежную скатерть. «Какая неловкая официантка», — громко заявил он, хотя все прекрасно видели, кто виноват. «Простите, сейчас всё заменю», — тихо ответила Анна. Ей пришлось несколько раз менять приборы, подавать новые блюда и выполнять бессмысленные капризы гостей. Они требовали лёд, а через минуту просили убрать его. Заставляли её возвращаться снова и снова, наслаждаясь тем, как она вынуждена бегать через весь зал. Некоторые посетители с сочувствием наблюдали за происходящим, но никто не вмешивался. Люди предпочитали делать вид, что ничего необычного не случается. К полуночи мужчины изрядно захмелели. Их смех становился всё громче, а шутки — всё злее…

Ночью не спал, беспокоило сердце, чувствовал страх и боль. Капли, таблетки, погладил кошку, к утру полегчало. Чай, бутерброд, молочка Мурёнке. Ботинки, пальто, кошке: скоро вернусь. Творог, макароны, банка паштета, хлеб бородинский и сыр. Осень и холод, не до прогулок, лучше идти домой. То у окна, то погладит кошку, то полистает книгу. Слышит шаги, открывает дверь, не дожидаясь звонка. Дочь ненадолго, очень торопится, дома семья и собака. Как ты, папуля, как настроение, всё хорошо? Прекрасно! Чашечку чая? Ну, хорошо, есть пять минут, давай посидим. Он наливает в лучшую чашку, радости нет предела. Дочь навестила, всё хорошо, а остальное неважно. Боль позабылась, он улыбается, сыр нарезает и хлеб. Дочка целует, пальто, перчатки, уходит, захлопнув двери. Он моет чашки, сыр в холодильник, смотрит в окно. Дождь не на шутку, свинцовое небо, у дочери нет зонта. Сквозь пелену видна остановка, стоят под навесом люди. Время идёт, автобуса нет, ливень затопит скоро. Сердце не выдержит эту пытку, ему не сидится, он надевает пальто. Зонтик, ботинки и кошке: я скоро. Тихо спускается вниз. Папа, зачем ты? Автобус пропал. Не видно на горизонте. Холодно, сыро, ты стоишь и стоишь, можно я буду рядом. Она поправляет ему пальто, подняв воротник повыше, ныряет под зонт, становится рядом, пытается не заплакать. Ей хорошо, согрела забота, сверху тоже не мочит. В ботинках мужчины полно дождя, с зонтика льётся на спину. Это всё ерунда. Он готов так стоять вечно, спасая взрослую дочь от ненастья. Кошка видит его в окно. Все затихают, украдкою смотрят на пару. Слова не нужны, тут без них всё понятно. Просто пришёл НАСТОЯЩИЙ ПАПА, не часто такое увидишь. Нет равнодушных к такой картине. Он стар и сед, но силы найдутся терпеть неудобство и сырость, рука не устанет зонтик держать, второю обнять ребёнка. Просто быть рядом в грозу и укрывать. Автобус уходит, дочь уезжает с зонтом, старик ей машет. Я долго смотрю в окно. На сердце тепло. Он вернётся домой, согреет чайник, будет сушить пальто и ботинки. Погладит кошку: ну, что ты, всё хорошо.

Анна Федоровна вошла в магазин. Все, кто там находился, сразу замолчали. Она подошла к прилавку. – Одну булку хлеба и макарон. Продавщица кинула перед ней то, что женщина просила. – С такой-то пенсии, можно купить чего-нибудь еще. Пожилая женщина ничего не ответила, молча отдала деньги, положила в сумку, которой было не меньше ста лет свои покупки, и вышла из магазина. – Бабы сразу заговорили. – Какая! Ходит, как оборванка, ничего толком не покупает себе, наверное, на золотой гроб копит. – Да уж. Люди, когда у них горе случается, как-то мягче становятся, а эта, посмотрите, зазналась. И куда она только деньги девает? Одна из женщин, довольно молодая, спросила: – А что случилось-то? Ну, экономит бабка, и что? Они старые все такие. К ней повернулись все разом. -Да ты же ничего не знаешь! -Не знаю. Маргарита приехала в это село всего полгода назад. Женщиной была общительной, да и муж у нее не просто человек, а фельдшером тут стал, поэтому она сразу со всеми сдружилась. -Эта Федоровна, как позор нашего села! Все, понимаешь. Все, Рит, хоть что-то делают. А она ничего. Мы же каждый раз на лучшее село выдвигаемся. Председатель у нас знаешь, какой? Вот, если бы победили, то нам бы тут памятник поставили. Пушкину! -Сергеевна, совсем ты дура к старости стала! Ну, какому Пушкину? Есенину. Одна из старушек презрительно посмотрела на ту, которая вела рассказ. Тут вмешалась третья. -Обе вы ни бум-бум! Тогда бы нам дорогу сделали до трассы новую… -Ты-то, Семеновна, откуда это знаешь? -Откуда надо! У меня источники информации проверенные. Маргарита замотала головой: -Ничего не понимаю! Женщина эта чем помешала? -Ну, как чем? Каждый раз перед смотрами, мы тут в деревне все скидываемся. Ну, чтоб комиссию, как полагается встретить. Клуб там покрасить, шарики развесить, ну и всякое такое. А Анька-никогда! Мы ей сколько раз говорили-ладно бы, получала мало, так нет же! Пенсия-то у нее хорошая, а на благое дело не скидывается. Рита совсем растерялась. -И по многу складываетесь? -Так кто сколько может. Кто тыщу, а кто и две. -Тут же столько дворов… Это можно за раз самому дорогу построить. Семеновна махнула на Риту рукой. -И ты туда же! Ну, чего мы эту дорогу строить должны, если мы ее выиграть можем! Ты что думаешь, что наш председатель дурак? Рита усмехнулась. -Нет, конечно… Так а про какое горе вы говорили? Не понимаю? Как все взаимосвязано? Снова говорить начала та бабка, которая начинала, которую все называли Сергеевна: -Понимаешь, Маргарита, у Анны внучка была. Болела она сильно. Ну, как Федоровна ее только не пыталась вылечить, так не получилось у нее. Лет уж 6, как она ее схоронила. И все, как подменили бабу. Жадная стала. Себя голодом морит. А раз в месяц ездит в город. Мы уж думали, что она в секту какую вступила. Решили поговорить с ней, чтоб не позорила наше село. И что ты думаешь? Она же нас на порог не пустила! -Ну, так у человека горе… Мало ли что. Может быть, она в церковь ездит. -Да в какую церковь? Ты ее видела? Какая-то сатанистка. Рита покачала головой. Странные здесь старушки. Их председатель, похоже, обувает по полной, а они ему в рот заглядывают. Вот уж где секта. С Маргариты пока никто никаких денег на украшение села не спрашивал, поэтому она махнула рукой, и попыталась все забыть. Спустя месяц, а то и больше, поехала Маргарита в город, к лучшей подружке погостить. Они жили когда-то в одном воре, потом ходили в один детский садик, а потом и в один класс. Когда путь дорожки разошлись, дружбу свою они не растеряли. Только Маргарита выбрала семью, а Галя карьеру. Сейчас это был знаменитый на весь город юрист и адвокат. Иногда, к сожалению, не так часто, как им хотелось бы, Галя могла выделить день или два для отдыха. И сразу же звонила Маргарите. -Ритка-Маргаритка! Я завтра выходная! До обеда сплю, а после обеда удивленно рассматриваю тебя на кухне… Муж Риты очень хорошо относился к Гале, и отпускал жену к ней без проблем. Даже сам говорил:

Старушка просила милостыню на паперти, но люди проходили мимо. Она сказала лишь одно слово, и все оцепенели от шока... Нина Сергеевна протягивала руку к проходившим мимо людям, но те отводили глаза и спешили к церковным дверям. Она опускала ладонь, немного ждала и снова поднимала её. Рядом со старушкой стояла коробка для пожертвований. Прохожие обходили её, почти не замедляя шаг. На паперти Нину Сергеевну видели постоянно. Её лицо давно стало привычным для тех, кто приходил в церковь. Люди скользили по ней взглядом и отворачивались, прежде чем она успевала к ним обратиться. Старушка никого не останавливала, не хватала за рукав. Лишь смотрела им вслед, а потом снова переводила взгляд на ступени. В тот день всё шло как обычно, пока возле коробки не задержался молодой мужчина. Нина Сергеевна подняла голову. Парень не пошёл дальше и не стал искать в карманах мелочь. Он достал купюру в тысячу рублей и наклонился к старушке. Среди непрерывного движения на паперти эта короткая остановка вдруг привлекла несколько взглядов. Купюра легла в коробку. Молодой мужчина выпрямился, но Нина Сергеевна не сводила с него глаз. Казалось, она не сразу поверила в то, что произошло. Её губы дрогнули, однако слов благодарности не последовало. Пауза затягивалась, и парень остался стоять рядом, не решаясь уйти. Затем старушка медленно потянулась к пожертвованию. Пальцы коснулись края купюры, задержались на нём и осторожно вытащили деньги из коробки. Нина Сергеевна держала тысячу перед собой, не пряча её и не протягивая обратно. Молодой мужчина молча следил за её руками. Теперь на них смотрели и те, кто ещё недавно собирался пройти мимо. Она ещё раз взглянула на деньги, затем подняла глаза на парня. Казалось, она собиралась что-то объяснить, но никак не могла начать. Он слегка наклонился, чтобы услышать её среди шагов и разговоров. Те, кто стоял поблизости, невольно притихли, ожидая, что она скажет. Нина Сергеевна сжала купюру дрожащими пальцами и наконец разомкнула губы. Она произнесла лишь одно слово — и молодой мужчина вместе со всеми, кто стоял рядом, оцепенел от шока...

Дуcя уже не плaкала. Слезы просто кончились, когда они с братом при помощи соcедей хоронили отца. Эта промозглaя осень принесла очень много беды в их маленькую избушку, где oни хоть и не богато но счастливо жили. Сначала пала их кормилица - корова Белка. Потом заболел отец. Не старый еще крепкий мужик. Удачливый охотник, что в маленькой сибирской деревушке считалось очень хорошим подспорьем для хозяйства. Семья всегда была с мясом и не голодала. Когда слегла и мать, Дуся очень сильно испугалась. Ей, самой старшей дочери и было-то всего 12 лет. Она с ужасом думала, как будут зимовать с больной мамой на руках и двумя братиками. Снег уже толстым пушистыми одеялом покрыл землю и, казалось, природе дела нет до детского горя. Мать с каждым днем слабела. Дуся старалась по мере своих сил вести домашнее хозяйство, топить печь, готовить. Но запасы быстро кончались. Скудный урожай этого года не давал семье надежды дотянуть до весны. Мать, понимая, что она вряд ли поправиться, отказалась вообще есть. Как Дуся ни уговаривала Мать, та отдавала свою еду младшим сыновьям. Был в хозяйстве еще кот. В деревнях не принято кормить кошек. Хорошо если молочка хозяйка плеснет малость. Кот должен сам себе пропитание добывать. Но кормилицы коровки не стало, кот и не просил больше ничего. Сибирские коты не чета городским, изнеженным созданиям. Это серьезный хищный зверь, который не только хозяйство от крыс и мышей охраняет, но и в лес на охоту самостоятельно ходит. Мать зиму не пережила. Дуся осталась одна с братиками. Соседи пытались по первости помогать. Но у всех свои беды. Как ни пыталась Дуся тянуть запасы, наступил такой день, что есть стало нечего совершенно. Кот сидел на русской печке и смотрел, как Дуся обняв братиков рыдала над пустой тарелкой. Может все таки люди не совсем понимают животных. А вот кот понял, что детям есть сегодня нечего. Он попросился из избы. Дуся его выпустила. Кот вернулся к вечеру и принес половину зайца. Целого дотащить не смог... Принес и положил на крыльцо громко зовя маленькую хозяйку. Дуся со слезами на глазах приняла неожиданный подарок. И так до самой весны кот носил сиротам-детям, то куропатку, то зайчика, то еще какую добычу, что смог поймать и дотащить. Дети выжили благодаря сибирскому коту. Эта история была рассказана мне моей бабушкой. А девочкой Дусей и была моя бабушка.... Лaджиния Pудниковa

Открыть пункт выдачи заказов Ozon — просто ⚡С финансовой поддержкой до 5 280 000 ₽ в первые 12 месяцев. Достаточно найти подходящее помещение, сделать косметический ремонт и начать выдавать заказы. Бесплатная вывеска, брендированные материалы и подробная инструкция по открытию пункта — всё включено. Открыть пункт выдачи можно всего за 14 дней. Выбирайте прибыльные места на карте. Регистрируйтесь и выбирайте помещение на сайте или в приложении «Пункт Ozon»! Подать заявку #реклама 16+ pvz.ozon.ru О рекламодателе

Полюбили. Свадьбу хорошую сыграли. И с первого же дня – в своём доме. Андрей его вместе с отцом поставил. Высокий дом получился, статный какой-то, с глазастыми окнами, смотревшими во двор и на улицу. Двор просторный, покатый чуть, с клумбами–цветочками. А на задах постройки для скотины и огород немаленький, тянувшийся ровными грядками туда, где солнце вставало. Хозяевам чуть за тридцать, а у них уже шестеро ребятишек в доме и по двору шуршат. И это тоже – правильно. Но тут вдруг Андреева сестра младшая, Верка непутёвая, жившая в соседнем селе и ежегодно рожавшая невесть от кого, угорела от водки – не проснулась однажды утром после очередной ночной гулянки. Чё тут разговоры разговаривать? Андрей собрался. Поехал. Наталья-то куда от детей и от хозяйства. Похоронил. Всё как надо, по-людски. И домой приехал. Стоит на пороге, а впереди руками четверых племяшей с племяшками обнимает. Младшему, Вовочке, четыре. Наталья на стул села молчком и смотрит. И дети – тоже молчат и смотрят. Чего им ещё делать-то? Наталья руки фартуком отёрла да и говорит: – У меня ж даже соли не хватит, чтобы щи на всю ораву посолить. – А мы их, эт самое, и несолёный похлебаем, – Андрей жене отвечает. А сам улыбается. Ну и Наталья улыбаться стала. А чё ей делать-то? Двоюродные же кинулись к прибывшим и раздевать–раскутывать их стали. Нормальная такая семья получилась, когда дети перемешались все. И главно не много-то их получилось: всего десять на такой домище просторный. Это уже потом, в конце следующего лета, через их село как буря промчался цыганский табор. Полыхнул огнём, всё на своём пути сметавшим. После той бури многие хозяйки не досчитались цветных половиков, вывешенных на заборы для просушки, кур и уток. А у Свиридовых так даже поросёнка с заднего двора умыкнули! Только Андрея с Натальей цыгане с приплодом оставили. Вечером Наталья на крыльцо вышла, а там – свёрток из красного тряпья. Она даже сразу не поняла, что это, потому как тряпки молчали себе молча и – всё. Когда в доме уже развернула на столе – внутри парнишечка смугленький. Да хорошенький такой. Лежит, кряхтит и глазами антрацитовыми всех вокруг рассматривает. Андрей через плечо жены заглянул и сказал только: – А чё? Нормально. Теперь у нас в семье мужиков на одного больше будет, чем баб. Да и колер наш белый разбавит кудрями вороными. А Вовочка, самый до этого младший, за край стола взялся, подтянулся, рассмотрел младшего брата и говорит: – Вот нам повезло, скажи, пап! У всех цыгане поукрадали разного, а нам так даже Васеньку в подарок оставили!.. И засуетились все разом, задвигались. Начали новому брату жизнь организовывать. Дальше-то чё рассказывать? Всё как у всех: дети растут, родители стареют. Андрей вот только раз за разом стол в избе в длину наращивал. Как очередной сын или дочка в школу идёт, надо же и ему где-то уроки делать. И делали. И старались. И в доме все всё вместе делали. Когда однажды в школе на собрании учительница заговорила про трудности переходного возраста, Андрей с Натальей (на родительские-то они всегда вместе ходили) переглянулись и застыдились прям оба, потому что все эти трудности прозевали. Осталось только Васеньку не упустить.

Родители 3–8 классов, обратите внимание. С 1 Октября открыт набор на бесплатную 2-месячную программу укрепления школьной базы для учеников 3–8 классов Что вас ждёт: • Вернем интерес к учебе • Диагностика реального уровня знаний • Персональный план занятий • Математика — 83% выходят на 4–5• Русский — результат ВПР выше среднего по школе • Английский — рост уровня за 2 месяца Если важно исправить оценки и закрыть пробелы — нажмите "Записаться". Кол-во мест ограничено. Записаться #реклама 16+ onlinesotka.ru О рекламодателе