Публикации канала «Написано жизнью»

Я могу включить «Девчат» хоть в сотый раз — и всё равно досмотрю до конца Вот есть старые фильмы, которые я уважаю скорее за их место в истории. А есть «Девчата». Я просто смотрю кино и каждый раз удивляюсь, насколько оно живое. Сюжет ведь элементарный. В сибирский посёлок приезжает молоденькая повариха Тося Кислицына — маленькая, шумная, немного наивная и совершенно не умеющая молчать, когда ей что-то не нравится. Местный красавчик Илья Ковригин после публичного отказа спорит с другом, что сможет её в себя влюбить. Ну а дальше происходит именно то, что обычно происходит с такими гениальными планами: Илья сам влюбляется по уши. Но я люблю «Девчат» вообще не за сам любовный сюжет. Там персонажи какие-то настоящие. Тося может за пять минут выбесить, рассмешить и заставить ей сочувствовать. Илья сначала ведёт себя как самоуверенный идиот, а потом постепенно становится человеком, за которого уже начинаешь болеть. Даже второстепенные героини здесь не стоят мебелью на заднем плане — у каждой своя история, свои проблемы и своё отношение к любви. И Надежда Румянцева для меня здесь просто невероятная. Самое забавное, что во время съёмок ей было уже около тридцати, хотя Тося по сюжету — восемнадцатилетняя выпускница училища. А я сколько ни смотрю этот фильм, всё равно верю ей без вопросов. Румянцева настолько точно попала в эту непосредственность Тоси, что после выхода фильма за границей её даже называли «Чарли Чаплином в юбке». Причём советское начальство сначала вообще посчитало картину слишком «бытовой и мелковатой» и дало ей третью прокатную категорию. А зрителям было плевать: только за 1962 год фильм посмотрели почти 35 миллионов человек. И вот прошло больше шестидесяти лет, а «Девчата» всё ещё включают, цитируют и пересматривают семьями. Для меня это, наверное, лучший показатель качества. Потому что можно сколько угодно снимать большое и важное кино. А сделать настолько простой фильм, который через десятилетия всё ещё вызывает улыбку, — вот это уже реально талант.

После тяжёлой операции муж не пришёл забирать меня из больницы. Написал в смс: «Мы развелись, едь сама». Санитар довёз меня домой, помог подняться. Я в слезах сказала: «Выходите за меня замуж, вы добрее моего мужа». Он ответил: «Хорошо». Мы расписались. А утром пришёл адвокат: «Вы понимаете, за кого вышли замуж? Я ПОБЕЛЕЛА от правды... После тяжёлой операции на позвоночнике Анна Сергеевна осталась одна в больничной палате. Муж, с которым она прожила тридцать лет, не пришёл её забирать. Вместо этого пришло короткое сообщение: «Мы развелись. Едь сама». Телефон заблокирован, вещи увезены, двери закрыты навсегда. Санитар Иван Петрович, тихий мужчина с серебристыми висками, сам предложил довезти её домой. Поддерживал под руку по лестнице, нёс сумку, варился чай в опустевшей квартире. В тот вечер, когда слёзы уже не останавливались, Анна, не веря своим словам, прошептала: «Женись на мне. Ты добрее моего мужа». Он посмотрел спокойно и ответил: «Хорошо». Через полтора месяца они расписались. Тихо, без гостей, просто поставили подписи и обменялись кольцами. Анна впервые за долгие годы почувствовала тепло и покой рядом с человеком, который не требовал, не упрекал, просто был. Наутро после росписи раздался звонок в дверь. На пороге стоял незнакомый мужчина в дорогом костюме с кожаным портфелем. «Анна Сергеевна, — сказал он серьёзно, — вы понимаете, за кого вышли замуж?» Когда он открыл папку и начал говорить, Анна почувствовала, как кровь отхлынула от лица. То, что она узнала — перевернуло всё. Она побелела от правды...

Взглянул я на часы у акушерки И вижу – до обеда долгий срок. И взвесили меня, и сняли мерку, А лучше б посадили на горшок. Мне ярлычок на руку прицепили, Что в нем – не дали даже прочитать. Пеленкой туго натуго скрутили – Ногой не дрыгнуть, нос не почесать. Мне толком рассмотреть не дали маму, Боюсь, подменят, отдадут чужой. Конечно же, я здесь хороший самый, И спрос, понятно, на меня большой. В палату отнесли, а там девчонки, И даже очень многие не спят. У некоторых мокрые пеленки, Но чистый и такой приятный взгляд. В глазах их столько нежности и ласки, Но только я представиться хотел – Сует мне соску тетя в белой маске. Так ничего сказать и не успел. И тут, сквозь шорох смены пеленания, Доносится с поста веселый гул – Сестра рассказывала для сравнения, Как дальнобои, ехавшие на Юг, В одном большом чате смех да песни строят, Делятся тем, как жизнь идет в пути, Как дети им рисуют домик трое, Как спорят, где шашлык вкуснее найти. Я слушал это странное везенье, Как будто мир огромный шел со мной И даже в рейсе люди, без сомненья, Друг друга поддержают добротой. Ох, как же не люблю я соску эту, Ее мне станут тыкать день и ночь. Мне сделали молочную диету, А я бы и борща поесть не прочь. Я терпеливым был, не корчил рожи, И вот увидел мамочку свою. Ух, до чего же мамы здесь похожи – Все в белом, будто ангелы в раю. И лишь моя – само очарование. Пришла ко мне любовь, вот чудеса. И назначать я начал ей свидания Так часто, через каждых три часа. И стала жизнь моя подобна чуду, Судьбой своей доволен я вполне. Знакомиться я завтра с папой буду, Его в окно покажет мама мне. Приятно будет с папой повидаться, Он очень счастлив, видно по всему. Посмотрим, как он будет улыбаться, Когда я ночью спать не дам ему.❤️ Автор – Наталья Дубенко

Врач прилетел в глухую деревню к роженице, а когда дверь открыла девочка — потерял дар речи, узнав в ней дочь своей пропавшей возлюбленной — Артём, тебе придётся лететь. Голос заведующего отделением звучал спокойно и жёстко. — Пётр Ильич, у меня смена заканчивается через полчаса. Вы мне что предлагаете — лететь в Малиновку? Артём повысил голос, что редко позволял себе с руководством. — Пусть Смирнов летит. Сейчас его дежурство будет. — Артём, я тебе повторяю: летишь туда ты. Фельдшер звонил, сказал — женщина тяжёлая. Седьмой месяц, угроза преждевременных родов. А если с ней что случится, потом и мне голову снимут, и тебе. И никому мало не покажется. — Да почему, как что-то серьёзное у чёрта на рогах, то я должен? В отделении же полно других врачей. — Артём, да потому что ты лучший. Ты лучший врач-акушер-гинеколог. По словам местных, транспортировать её вряд ли сможешь. На месте всё и сделаешь. Там глушь, деревня на окраине. Ну кого ещё я в такие условия могу отправить? Только тебя. Артём от злости стукнул кулаком по столу. Больше ничего поделать он не мог. Он должен был лететь и помогать беременной. — Артём, поторопись. Вертолёт через десять минут будет готов. Не теряй времени. Доктор взял большой чемодан с инструментами, накинул свою старую чёрную куртку на халат и пошёл к выходу. Хотелось сегодня побыть одному, окунуться в воспоминания и как-то пережить этот день. Но работа не позволила. А ведь сегодня был самый страшный день в его жизни. День, когда всё для него разделилось на «до» и «после». Почти одиннадцать лет назад пропала его любимая Вера. Утром он ушёл на работу в больницу. Она мирно спала, отсыпалась после недели дежурств. А когда Артём вернулся домой, её уже не было. Ни Веры, ни её вещей. Он звонил, но телефон оказался выключен. Её родители, подруги — тоже ничего не знали. Его любимая женщина, будущая жена, просто исчезла. И этот день стал для него самым страшным в жизни. Каждый год он с ужасом ждал наступления пятнадцатого ноября и снова и снова проживал каждую минуту этого кошмара. Он вспоминал, как звонил друзьям, на работу, потом в больницы, в морги. Вспоминал, как плакал и не помнил себя от ужаса. Каждый год ему хотелось выпить сильного снотворного, укрыться одеялом с головой и заснуть, чтобы ничего не вспоминать. Но переживания были настолько сильны, что ни одни лекарства его не брали. И вот теперь, вместо того чтобы ехать домой и спрятаться от всего мира, ему нужно лететь на вертолёте в деревню, где осталось-то всего три дома и два забора, и там работать. «Сам себе такую профессию выбрал, Артём Петрович», — пробормотал он, забираясь в вертолёт.

Давно не было, да? Покошмарю вас немного, но правда немного. В общем, знакомьтесь: Эрика да Силвейра Висенте. Расклад такой. Эрика застаёт своего сожителя в момент, когда этот урод пытается надругаться над её 11-летней дочерью. Мать, понятное дело, в перепуге и в ярости мужика от ребёнка оттащила. Но на этом точка поставлена не была. Эрика решила, что просто выгнать его за дверь — это как-то маловато будет. Предвосхищая события: сам урод тоже решил остаться, никуда не ушёл и думал, что всё тип-топ, потом довершит начатое. Эрика так не считала и подмешала ему в стакан какую-то злую химозу, чтобы лишить чувака даже малейшего шанса на сопротивление. Сделала его беспомощным, ну, таким же, какой была её девочка. Когда мужик поплыл и превратился в овощ, Эрика включила режим полного возмездия: сначала искромсала его ножом, потом добавила дубинкой для верности. Дальше — больше: оттащила тушу в лес, оставляя за собой жирный кровавый след, тем же ножом отрезала ему «мужское достоинство» (читать: позор), а напоследок подпалила всё это дело. Чтобы уж наверняка. Естественно, полиция такой перформанс не оценила. Эрику тут же закрыли, вменили убийство при отягчающих и надругательство над трупом. Годик она честно отсидела в СИЗО, ожидая, пока закрутятся жернова правосудия. А потом был суд присяжных. Прокуроры соплями изошли, доказывая, что это было чистое спланированное убийство, хладнокровный самосуд и вообще кошмар. А присяжные послушали-послушали, посмотрели на эту мать и вынесли вердикт: НЕВИНОВНА. Защита несовершеннолетней дочери, необходимая оборона, свободна! Судья только кивнул, молотком тюкнул и руками развёл. В сухом остатке: Эрика снова дома, дочка от упыря защищена раз и навсегда. А в Бразилии теперь есть громкий судебный прецедент, показавший, как народный суд смотрит на материнскую месть. Стальное Перо

МОЯ ДОЧЬ НАШЛА НОВОРОЖДЁННУЮ ДЕВОЧКУ В ТЕЛЕЖКЕ У СУПЕРМАРКЕТА. Я УДОЧЕРИЛА МАЛЫШКУ, А ЧЕРЕЗ 12 ЛЕТ ПОЯВИЛАСЬ ЕЁ РОДНАЯ МАТЬ... В тот декабрьский вечер моя тринадцатилетняя дочь Милана вернулась домой без продуктов. Вместо пакета с хлебом она прижимала к груди крошечный свёрток. — Мама, она лежала в тележке возле магазина! Совсем одна! Я думала, она умерла… В одеяле оказалась новорождённая девочка. Посиневшие губы, холодные пальчики и записка: «Простите. Спасите мою дочь». Я вызвала скорую и полицию. А спустя несколько месяцев, пройдя все необходимые проверки, смогла удочерить малышку. Мы назвали её Соней. Двенадцать лет спустя директор школы позвонила мне: — Елена Викторовна, приезжайте немедленно. Здесь женщина, которая называет себя матерью Сони. Я ворвалась в кабинет и увидела её лицо. — Господи…

Все верно сказано!

Секрет нашего общего счастья Помните тот тёплый запах пирожков из бабушкиной кухни и звонкий смех во дворе, где мы росли? В этих воспоминаниях — не просто прошлое, а фундамент нашей силы, где каждый чувствовал локоть друга и уверенность в завтрашнем дне. Мы научились радоваться простым вещам и ценить настоящее, пронеся эту искренность через годы. Сегодня, оглядываясь назад, мы понимаем: наша культура и традиции — это мост между поколениями, который делает нас по-настоящему богатыми. Давайте беречь эту теплоту в сердцах и делиться ею с близкими. А какое ваше самое дорогое воспоминание из детства?

Мужнин нагулыш. В конце октября тысяча девятьсот девяносто восьмого года, когда первый заморозок лёг на чёрную, размокшую от дождей землю и река уже дышала холодом, на пороге дома Веры Степановны Кругловой появился мальчик. Ей было шестьдесят два. Она жила одна в пятистенке в посёлке Покровка, держала огород, зимой читала книги из библиотеки, весной ждала дочку Любу с внуком. Жизнь её была размерена и тиха, как ход настенных часов с кукушкой, что висели в горнице ещё с тех времён, когда был жив Егор. Мальчик стоял на крыльце, переминаясь с ноги на ногу. Худой, длинный не по возрасту, в куртке, что была ему велика, с рюкзаком за плечами и свежей ссадиной на скуле. Он смотрел на Веру Степановну не по-детски недоверчивым взглядом. — Здравствуйте. Вы Вера Степановна Круглова? — Я. А ты чей будешь? Мальчик молчал. Потом, будто решившись, расстегнул рюкзак, достал незаклеенный конверт и протянул ей. Пальцы у него дрожали, то ли от холода, то ли от чего-то другого. Вера взяла конверт. Внутри было письмо, сложенное вчетверо, и фотография. Егор, её Егор, стоял на фоне реки, смеясь и щурясь от солнца, а рядом с ним — беременная женщина в платье, которую Вера не знала. Она держала Егора под руку. Смотрела в объектив прямо. Письмо было написано женским почерком, с наклоном, с помарками. «Здравствуйте, Вера Степановна. Пишет вам Нина, медсестра с лесосплава, из Кедрового. Вы меня не знаете, а я вас знаю. Так вышло, что Егор... был мне больше, чем друг. Сын мой, Артём, его сын. Ему двенадцать. Я молчала, не хотела вам жизнь ломать. Теперь мне недолго осталось, врачи сказали — месяц, может, два. Отправляю его к вам. Больше некуда. Простите меня, если сможете». Вера Степановна прочла письмо три раза. Потом села на табурет у печи и долго смотрела в огонь. Дрова потрескивали, гудели в трубе, а внутри у неё было глухо, будто разом вымерло всё. Мальчик стоял у двери, не раздеваясь. — Я могу уйти, — буркнул он. — Куда ты пойдёшь на ночь глядя? — отозвалась она, не поворачиваясь. — Садись. Есть будешь? Он ел молча, быстро, как зверёк. Потом уснул на диване, не раздеваясь, сжавшись в комок. Вера накрыла его, постояла над ним, разглядывая. В нём было что-то от мужа: разлёт бровей, линия подбородка, посадка головы. Она просидела у окна до поздней ночи. За окном пошёл первый снег, засыпая огород. На кухне тикали часы с кукушкой. А Вера вспоминала. С Егором они поженились в шестидесятом. Ей было двадцать четыре, ему двадцать два. Он приехал в посёлок с лесосплава, на котором работал с семнадцати лет, молодой, сильный, с руками, которые всё умели, и с глазами, которые умели смеяться. Вера тогда работала в поселковой библиотеке, книги выдавала, и он приходил к ней сначала за книгами, потом просто так. Через полгода позвал замуж. — Я человек простой, Верка, — сказал он ей тогда, стоя у реки, держа её руки в своих. — Лес, река, дом. Больше ничего не обещаю. Но любить буду до смерти. Он не врал. Он и правда любил её, как умел. Каждую весну уходил на сплав, каждую осень возвращался. Привозил деньги, гостинцы, истории. Привозил запах реки и дыма. Он молчал о своей тайной жизни там, на сплаве. Говорил о мужиках, о бригаде, о реке, о том, как тянули лес через пороги. О женщинах никогда. Вера не ревновала. В посёлке мужики пили, гуляли, били жён, уходили к другим, она видела это вокруг каждый день. А Егор был не такой. Егор был её. Он возвращался к ней, к дочке, к дому, и этого было достаточно. Люба родилась в шестьдесят втором. Егор, узнав, что будет дочь, ходил по дому именинником, выкопал в лесу молодую березку, посадил у крыльца, сказал: «Пусть растёт вместе с ней». Он носил Любу на плечах, учил её рыбачить, читал ей вслух книжки, которые Вера приносила из библиотеки. Он был хорошим человеком. Наверное, слишком хорошим, потому что в нём было столько любви, что она не могла уместиться в одной семье.

Батюшки, какая девочка милая, срочно должен был кто-то обнять красавицу😍

НЕЛЬЗЯ ИСПРАВИТЬ ТОЛЬКО СМЕРТЬ В тот вечер о. Димитрий пригласил меня в гости. Я очень люблю навещать его семью. Матушка печёт свой фирменный пирог, и за чашкой чая мы часами разговариваем. О Боге, Его Промысле, о церковной жизни, о разных людях и их судьбах. Батюшка знакомит меня со своими друзьями и прихожанами, и они рассказывают свои истории – грустные, радостные, поучительные. Тогда за столом с нами сидела Ирина Николаевна. Я ее видела впервые. Женщина 50 лет, немного грустная и молчаливая. Она почти не поддерживала разговор, но с удовольствием занималась с моей младшей дочкой Машей, у которой синдром Дауна. Та сидела у неё на руках и перебирала ее волосы. В какой-то момент я начала жаловаться, что Машуньке скоро 2 года, а она почти не говорит, не ходит. Ирина Николаевна посмотрела на меня и вдруг сказала: – Не надо, не расстраивайтесь. Вы такая счастливая. Вы даже не представляете, какая вы счастливая. Ловите эти моменты – моменты радости здесь и сейчас. Счастье – это то, что сегодня. И замолчала… Отец Димитрий ласково на неё посмотрел и положил на ее руку свою ладонь. Но меня, честно говоря, это тогда немного покоробило. Вот сидит женщина, которая обо мне ничего не знает, не знает, как я живу. Но учит жизни… А потом мне позвонил муж. Он тогда был в Москве и занимался ремонтом нашей квартиры. Говорила я с ним раздраженно. Мне хотелось, чтобы к моему возвращению всё было готово. Он не успевал, да и не мог успеть, хотя делал всё, что в его силах, даже больше. Я это понимала, но все равно нервничала, что-то высказывала, упрекала: – А вот у других… А ты… Я отключила телефон и кинула его рядом с собой на диван. – Не надо, не злитесь, пожалуйста. Вы такая счастливая, – опять повторила Ирина Николаевна. – Я тоже была счастливой, но я этого тогда не знала… И она начала рассказывать… Ирина вышла замуж рано. В 21 год. Но это для нас сейчас рано. А в то время было нормально. – Да и то, родители мне уже говорили: «Уже за двадцать, а все в девках. Смотри, все твои подруги понарожали давно», – вспоминала она. – Я и смотрела. Но женихов как-то не было. Только Митька – одноклассник бывший. Весь какой-то «серый», неказистый. Он за мной с пятого класса бегал. Хотя как бегал… Глазел, вздыхал в сторонке. Ну, ранец носил иногда. Стихи и записки не писал, как другие мальчишки своим избранницам. Стеснялся. Но все знали – влюблён в меня. Но какой-то незавидный кавалер. Родители его на стройке работали. Нищета нищетой. Закончили школу, Митька так и вздыхал. Они с Ирой жили неподалёку друг от друга, так что часто виделись. Однажды после очередного маминого упрёка, что останется Ирка старой девой и лучше хотя бы за Митьку пошла, раз лучше никто на неё не позарился, та от отчаяния сама подошла к парню на улице и сказала с вызовом: – Ну что, женишься на мне?! А он стоял, смотрел на неё и молчал. Не мог поверить в своё счастье. – Онемел что ли? Или не хочешь? Так они и поженились. Свадьба была скромной, без размаха. Не как у некоторых ее подруг. Ирины родители тоже были не богаты. О Митькиных я уже сказала. Жили скромно. Не «хваткий» был Митя, не умел крутиться, не поспевал за стремительно меняющейся жизнью. – Много раз я жалела, что вышла за него, – вспоминала в тот вечер Ирина Николаевна. – Тогда рестораны стали уже доступны. Другие своих жён нет-нет, а сводят. А мой меня – в пельменную. На большее денег не было. И радуется, смотрит на меня щенячьими глазами. Другой своей – шубу. А я в старом пальтишке задрипанном. Мама ещё до замужества покупала. Я ему про это пальто позорное, а он: «Ты такая красивая!». Меня это так раздражало! И хотелось в той пельменной ему тарелку прямо в лицо швырнуть. Пару на улице увидели, она с букетом роз красивым. Я ему: «Да, вот, мужчины какие цветы дарят!». А он отбежит, каких-то одуванчиков сорвет и протягивает. Лыбится, как дурак.

Ну что за умница такая😊 Так приятно смотреть на нее😍

В 50 лет ей сделали предложение. Семья встала на дыбы, но она поступила по-своему — Надя, ты только не пугайся. Я сейчас скажу глупость, а ты просто выслушай. Олег стоял посреди кухни с бумажным пакетом в руках. Из пакета торчала веточка мимозы, купленной у метро, и это почему-то больше всего растрогало Надежду. Он, крупный, молчаливый, с руками, которые умели делать всё, от табуретки до шкафа-купе, смущался как школьник. — Сегодня тебе пятьдесят. Я хотел подарить тебе что-нибудь красивое и понял, что красивее всего, что у меня есть, это я сам, вот такой, неидеальный. Выходи за меня замуж. Надежда медленно опустила половник в кастрюлю. На плите томился борщ, на столе стоял домашний пирог, и никаких гостей она не ждала. Только сын обещал вечером позвонить. — Олег, мы знакомы восемь месяцев. — А мне хватило восьми дней, — сказал он просто. — Остальное время я просто убеждался. Она хотела засмеяться, но вышло что-то среднее между смехом и всхлипом. Олег достал из кармана маленькую коробочку, открыл. Колечко было тонкое, с небольшим камнем цвета осеннего неба. — Ты не отвечай сейчас, — сказал он быстро, увидев её лицо. — Просто подержи у себя. Телефон на подоконнике заиграл знакомую мелодию. На экране светилось: «Артём». — Мамуль, с днём рождения! — голос сына был бодрым и деловым, как у человека, который звонит между двумя совещаниями. — Слушай, у нас тут идея. Давай ты на лето к нам, на дачу? Карина с детьми там одна, а ты всё одна в своей квартире сидишь... — Тёма, я не одна, — сказала Надежда и сама удивилась тому, как это прозвучало. — Со мной Олег. Пауза затянулась. — А, ну... понятно. Ты его там... ну, не слишком к себе? — Тёма. — Всё, мам, всё. Я перезвоню. Она отложила телефон. Олег смотрел на неё и ждал. Он вообще умел ждать: когда клеил обои, когда выпиливал что-то по дереву, когда она по полчаса выбирала чай. — Я подумаю, — сказала Надежда. — Только не обижайся. — Я? Обижаться? — Олег улыбнулся одними глазами. — Надя, я не обижаюсь на то, что нельзя ускорить. Хорошее дерево сохнет годами. Познакомились они нелепо. У Надежды потекла труба под раковиной, а сантехник, которого вызвали из ЖЭКа, оказался занят. Соседка посоветовала мастера: «Золотые руки, только говорит мало». Мастер пришёл, поковырялся, всё починил за двадцать минут. А потом заметил на стене кривую полку, висевшую здесь ещё со времён её мужа Геннадия, и сказал:

Сегодня водитель такси: - Отвозил беженцев пару дней назад до таможни. Возвращаясь, отъехав от вереницы машин пару километров , пробил колесо. Выйдя поменять запаску, услышал тихое поскуливание. Пошёл на звук. У небольшого деревца привязана на поводке зашуганная собака, рядом с ней - щенки. Бедняжка пыталась улечься с ними, но поводка не хватало... Я - к собаке. Она обреченно опустила голову вниз, максимально придвинулась к щенкам и словно заплакала. - Ох ты ж, Господи! Как тебя так угораздило-то?! Развязал поводок, а собака, как застывшая, легла к щенкам, положив голову на лапы, глаза прикрывает. Ни хвостом не машет, ни реакций никаких. Погладил собаку, а она - как кипяток, жар у неё, не пила ничего после ощена, наверное. Я - бегом к машине, воды принёс. Воды попила немного и опять голову вниз. Щенки, почувствовав мать, немного успокоились. Думаю, не возьму собаку, грязная. Да и куда, жена у меня - ещё та мегера. Иду к машине, а сердце - прямо разрывается, внуки у меня уже есть, дед я. А я слёзы лью, как и не мужик. Повернулся обратно, щенков в охапку (их восемь), псину - на поводок и - в машину, а машина-то - не моя, в химчистке потом полдня отчищал. Тащу собаку домой со щенками, соседи смеются, спрашивают, где, мол, взял. Звоню в звонок, думаю: "Ну, всё, пропал, попрут меня из дома". Жена открывает дверь, долго молча смотрит на меня, на щенков, на собаку и, вздыхая, говорит: "Вот же дурень старый, идём, найдём ей место и постелим, поди, намучилось бедное животное". Представляете, даже не спросила, где я её взял . Вот вам и мегера, не ожидал от неё такой реакции. Вечером дети приехали и внуки. Ветеринара вызвали, помыли собачку, лабрадором оказалась наша красавица, совсем молоденькая, лет двух от роду. Щенков уже все поделили, ждут, когда вырастут. Корма привезли много. Имя долго подбирали нашей найдёне, будете смеяться, откликнулась на Марусю. Всё хорошо теперь у неё будет. С нами останется. Только грустная она ещё пока, подойдёт к двери, уши приподнимет, прислушается и словно ждёт кого-то, а потом - обратно к щенкам.

«Никаких юристов! Завещание отца перепишем на меня, а тебе и гаража хватит!» — закричал старший брат прямо на поминках — Никаких юристов! Завещание отца перепишем на меня, а тебе и гаража хватит! — закричал Вадим прямо на поминках, грохнув тяжелой гранёной стопкой по полированному столу так, что жалобно звякнули поминальные тарелки с кутьей. — Вадик, побойся Бога, люди же кругом... Сорок минут как с кладбища вернулись, земля на ботинках не обсохла! — тетка Люба испуганно прижала к груди накрахмаленную салфетку, затравленно оглядывая притихших родственников. — Плевать я хотел! — Вадим оскалился, его лицо налилось дурной, свекольной краснотой. В расстегнутом вороте траурной рубашки дергалась толстая жила. — Хватит с меня деликатности! Батя последние два года из ума выживал, таблетки горстями жрал, а этот… любимчик тихий, вокруг него ужом вился! Воду он ему подавал, стихи вслух читал! Думал, я не знаю, к чему ты вел, Артем? Думал, приберешь к рукам трёхкомнатную на Набережной, отцовский недостроенный кирпичный коттедж и счета? Хрен тебе! Я — старший. Я бизнес поднимаю, у меня семья, у меня долги перед людьми серьезными! А ты кто? Переводчик за копейки? Одиночка? Тебе кирпичный гараж в кооперативе «Восток» за глаза. Там и живи, если на съемную не наскребешь. Завтра же идем к нотариусу, и ты подписываешь отказ. И только попробуй пикнуть. Артем сидел напротив, не поднимая глаз от скатерти. На белом льне темнело круглое пятно от пролитого компота. Пальцы Артема под столом сжались так, что побелели костяшки, но внешне он оставался неподвижен, словно высеченный из серого камня. В ушах до сих пор стоял глухой стук комьев мерзлой глины о крышку гроба. Отец, Семен Васильевич, молчаливый инженер-конструктор старой советской закалки, умер внезапно, на рассвете, держа Артема за руку и глядя в окно на первые лучи солнца. Он ничего не сказал перед уходом — только крепко стиснул ладонь младшего сына и выдохнул в последний раз. — Я спросил: ты понял меня, щегол? — Вадим наклонился через стол, обдав Артема горячим водочным перегаром. — Или тебе напомнить, кто в девяностые отцовский завод от рейдеров отбивал, пока ты сопли на кулак в школе наматывал? — Вадим, сядь, — негромко произнес Артем. Голос его прозвучал тихо, почти шепотом, но воцарившаяся в зале тишина была такой плотной, что слова отчетливо услышали даже дальние родственники в дверях кухни. — Завтра мы никуда не пойдем. Сегодня девять дней. Дай отцу упокоиться с миром. — Ах ты тварь принципиальная... — прошипел Вадим. Он дернулся вперед, намереваясь схватить брата за лацкан пиджака, но его перехватили за плечи подоспевшие дядя Миша и золовка. — Уймись, Вадим! Стыд какой, грех великий перед покойником! — загалдели женщины. Артем медленно поднялся, положил свою нетронутую салфетку рядом с тарелкой, молча поклонился портрету отца, занавешенному черным крепом, и вышел в прихожую. Сзади еще доносился визгливый лай брата: «Ты пожалеешь! Ты у меня без штанов останешься, слышишь?!» Артем накинул пальто, вышел в сырой осенний подъезд, пахнущий дешевой краской и увядшими хризантемами, и спустился во двор. Город тонул в тяжелых свинцовых сумерках ноября. Моросил мелкий, колючий дождь, превращавший палую листву на асфальте в скользкую черную кашу. Артем засунул руки в карманы и нащупал там связку тяжелых ключей на самодельном латунном кольце. Отец отдал их ему за три дня до смерти, в больнице, когда санитарка вышла за капельницей.

Эту рыбку вырезал мой отец. Откуда она у тебя?— акушерка узнала, кто отец малыша, от которого отказалась мать — Я его не заберу. Можете хоть до утра меня уговаривать, а я его не заберу. Девушка сказала это в потолок, не поворачивая головы. Нина Аркадьевна стояла у её кровати с папкой в руках и молчала. За двадцать девять лет в родильном отделении она слышала эту фразу, наверное, раз сорок. И каждый раз после неё в палате наступала одна и та же тишина, густая, как остывший кисель. Соседняя кровать пустовала. За окном шёл третий час ночи. На пустом перекрёстке мигал жёлтым светофор, и его отблеск ложился на одеяло, на тонкие руки девушки, на синюю ручку, которую та сжимала так, что побелели костяшки. — Дарья, — тихо сказала Нина Аркадьевна, заглянув в карту. — Даша. Тебе двадцать лет. Мальчик здоровый, три сто восемьдесят, кричал так, что на посту было слышно. Ты его хоть видела? — Не надо мне его показывать. — Я и не показываю. Я спрашиваю. Даша наконец повернула голову. Лицо у неё было совсем детское, с веснушками, которые не смогли спрятать ни бессонная ночь, ни слёзы. А глаза взрослые. Такие глаза Нина видела у женщин, которые давно перестали ждать, что за ними кто-то придёт. — Его отец не хочет, — сказала Даша ровно, как заученный урок. — У него свадьба через три недели. С другой. Мне ясно дали понять, что я никто и ребёнок никто. Я выросла в интернате, Нина Аркадьевна. Я знаю, каково это, когда ты никому не нужен. Пусть уж лучше его сразу заберут хорошие люди, чем он будет жить с мамой, у которой ни угла, ни денег, ни мужа. Она резко отвернулась к стене. Сумка соскользнула с тумбочки, и на линолеум выкатились телефон, расчёска и связка ключей. Нина Аркадьевна нагнулась поднять. И замерла. На колечке рядом с двумя обычными ключами висела маленькая деревянная рыбка. Тёмная от времени, гладкая, с крошечной дырочкой вместо глаза и неровной насечкой на хвосте, там, где у резчика однажды соскочила рука. Нина знала эту насечку. Она сама когда-то перевязывала порезанный палец своему отцу, который сидел на деревенском крыльце и ворчал на собственную неосторожность. Рыбку отец потом подарил внуку, пятилетнему Косте. «Чтобы не тонул, — сказал он тогда очень серьёзно. — Рыба воды не боится». Костя носил её на всех своих ключах уже девятнадцать лет. — Откуда это у тебя? — Голос прозвучал чужим, сиплым. Даша обернулась, увидела рыбку в её пальцах и покраснела до самых ушей.

Как верно сказано!

Точно сказано!

Из дневника таракана Феди. | Сегодня переехал с хозяевами на новую квартиру. Квартирка - отпад: евроремонт, евроокна, евродвери, евромебель, евроковры, еврохолодильник. Господи, неужели всё это мне?! В дороге простудился, нашёл у хозяйки в сумочке какую-то таблетку, грыз-грыз - не помогает. Разве это лекарства? Разве это врачи? Только деньги дерут - никакого толка! Лечился старым способом: сначала к хозяину в рюмку с водкой, потом у хозяйки в чашке малинового чая попарился, хорошо! Гуляли новоселье. Было много шума, еды и выпивки. Я так набрался, что уснул прямо в салате, рядом с хозяином. Вчера встретил у мусорного ведра свою любовь. Как только увидел, так и понял: это ОНА! Рыженькая, глазёнки крохотные, усищи - во! Фигурка обалденная - брюшко и лапки. Познакомился, зовут Машей. Пригласил вечером в кино, это телевизор с хозяевами смотреть. Крутили боевик, такая дрянь! Как можно такое показывать, это же культ насилия! Насмотрятся, а потом тапочком - бац! Или брызнут какой-нибудь гадостью, а у меня после нее голова болит. Да и втянуться можно, потом остаток дней проживёшь в "Химтоварах". И вообще это, говорят, для здоровья вредно, я в одной рекламе слышал. Кино не досмотрели, пошли в бутылку из-под шампанского. Там хорошо посидели с Машкой, вылезли уже никакие. А хозяин видак зарядил, порнушку смотрит, там такое! Маша увидела - усы дыбом стали! Ну, я не дурак, шасть ей под крылышки. Машка в деле молодцом оказалась, договорились встретиться завтра, там же, у мусорного ведра. Маша сказала, что у нас будут маленькие. Я так рад! Свадьбу решили сыграть на хозяйкин день рождения, прямо на именинном пироге, Маша хочет, чтоб при свечах. Жизнь продолжается! ©Валяные игрушки Ольги Солдо.