Публикации канала «Колесница судеб. Рассказы и истории»

Щука, ревность и болгарский перец ч.1 рассказ Максим Гордеев сидел на берегу с удочкой, смотрел на поплавок и чувствовал, как внутри что-то щелкает. Не в снасти — в груди, под ребрами. Рука сама потянулась к телефону, хотя клев обещал быть отличным: то там, то здесь играла рыба. Рядом устроился дядя Коля — двоюродный брат отца, старый рыбацкий волк, — и не сводил глаз с поплавка. Максим вырывался на рыбалку раз в полгода, если повезёт. Работа электрика — она как вечный двигатель: только починил одно — сразу звонят про другое. Соседи уже привыкли: если у кого свет моргает или розетка искрит — сразу к Максиму. Руки у него действительно золотые, а вот свободного времени — ни минуты. Дома жена Алина с дочкой Катюшкой. Ну и огород, куда без него. Алина утверждает, что без перцев и помидоров лето не лето, — и огород у них всегда в идеальном порядке. Но недавно Катюша, окончившая первый класс, выдала за ужином: — А дядя Виталик мне шоколадку подарил! Максим чинил соседский утюг и даже не сразу сообразил, что Виталик — это Виталий, местный предприниматель, который год назад прикупил сельский магазин. Теперь его внедорожник то и дело мелькает в селе. — Ну какой он Виталик? — поправила дочку Алина. — Дядя Виталий. Максим снова уткнулся в утюг и, не поднимая головы, бросил: — Кать, если хочешь шоколадку, я тебе куплю. Киндер? Дочка радостно закивала. Он вспомнил, как пару недель назад встретил Виталия у магазина. Тот прямо сиял, руку Алине пожал чуть дольше, чем полагается. Тогда Максим не придал этому значения. А сейчас, сидя у воды, вдруг отчётливо увидел эту картинку. И задумался: с чего бы такому серьёзному человеку так улыбаться? Он никогда не был ревнивцем. Но в этот момент в голову полезло такое, что рыбацкие мысли испарились. Максим набрал номер жены. Трубку взяли на четвёртый гудок. Алин голос звучал сбивчиво, запыхавшись: — Макс, ты чего? — Да так... что делаешь? — На грядках, полю. Травищи — жуть. Ну что, клюёт? — Клюёт, — ответил он. На самом деле он уже давно не смотрел на поплавок. В голове крутилось совсем другое. Рядом зашептал встревоженный дядя Коля: — Ты спишь? Подсекай! Максим дернул удочку. На берегу заплясала щука. Дядя Коля ахнул, хлопнул себя по коленке: — Мать честная! Вот это рыба! Повезло тебе, Макс! Но Максим не обрадовался. Он смотрел на щуку, а перед глазами стояла другая картина: Виталий пожимает руку Алине, задерживая её в своей дольше, чем надо. И вдруг понял: не может больше сидеть на берегу. Не может ждать. Ему нужно домой. Сейчас. Он свернул снасти, сунул улов в ведро и, буркнув про срочные дела, запрыгнул в свою старую Ниву. Через пятнадцать минут уже въезжал на знакомую улицу. Сердце ёкнуло — возле его калитки стоял внедорожник Виталия. Эта машина попалась ему навстречу ещё по дороге на рыбалку, на въезде в село. А теперь стояла у его дома. Максим почувствовал, как к лицу приливает жар. И тут из соседней калитки выскочила тетя Зина — бойкая женщина, которая умела говорить без остановки. Максим мгновенно представил: она сейчас войдёт, увидит Алину с Виталием — и через час об этом будет знать всё село. Продолжение ⬇️ #истории #рассказы #почитать #проза

Жена-чудовище В сети попалось. Крик души 😱

Будуар, полумрак, простыни в беспорядке. Герцог Орлеанский приподнимает край ткани и с улыбкой предлагает камергеру полюбоваться на фаворитку. Тело женщины освещено, мужчины — в одежде и тени. Камергер видит только тело — голова скрыта за простынёй. Герцог улыбается. Камергер не догадывается. По легенде, которую художник Эжен Делакруа взял из старых хроник, эта женщина — жена камергера. Тот смотрит на неё и не узнаёт. Картина так и называется: «Герцог Орлеанский показывает свою любовницу». Сегодня она в Мадриде, в музее Тиссена-Борнемисы. И до сих пор она заставляет задуматься: как далеко может зайти цинизм и во что обходится доверие.

Ошибка репортёра Весной 1921 года Альберта Эйнштейна знали только физики. Широкая публика о нём не слышала. Его имя мелькало в научных журналах, о нём знали коллеги, узкий круг энтузиастов и европейские сионисты. Всё изменилось 2 апреля, когда пароход «Роттердам» причалил к нью-йоркскому причалу Ист-Ривер. Эйнштейн прибыл в составе делегации Хаима Вейцмана, президента Всемирной сионистской организации. Их миссия — сбор средств на создание еврейского государства в Палестине. Идея уже нашла отклик в американских общинах, поэтому на пристани их ждали около двадцати тысяч человек, а встречать вышел мэр Нью-Йорка. Люди вышли поддержать сионизм — ради Вейцмана. Большинство из них не знали ни Эйнштейна, ни его теории относительности. Он стоял в тени лидера, всего лишь один из свиты. Репортёр The Washington Post увидел толпу и сделал свой вывод. На следующее утро газета вышла с заголовком: «Тысячи людей собрались на пристани встретить профессора Альберта Эйнштейна, знаменитого учёного и автора теории относительности». Через несколько дней о нём писали все американские издания, через неделю — европейские. Имя Эйнштейна узнали по обе стороны океана. Исследователь Альберт-Ласло Барабаши, изучив архивы, заметил: еврейские газеты в тот день даже не упомянули физика. Репортёр ошибся — и создал легенду. Эйнштейн действительно был гением, харизматичным, остроумным, открытым для журналистов. Но именно случайная газетная ошибка превратила его из учёного в мировую звезду. Слава, с которой не сравнится ни один другой физик в истории, родилась не в лаборатории. Она родилась в порту, на пароходе, в нужный час.

Выигрыш ч.2 Проходя мимо той семьи, Наталья не могла не услышать. — Мам, — шёпотом, но с надрывом сказал мальчик. — А вдруг это наш номер? Ты все посмотрела? Женщина перебрала билеты, затем снова — медленнее. Покачала головой. Девочка дёрнула её за рукав: — А если перепутала? Ну ма-а-ам, ещё раз посмотри! Голос у девочки был тонкий, дрожащий. Женщина в третий раз пролистала купоны и отрицательно качнула головой. Потом обняла детей за плечи, притянула к себе, что-то зашептала — Вера не разобрала, но по тому, как дети притихли, поняла: утешает. Наталья остановилась на мгновение. — Не повезло? — спросила она. Женщина подняла голову и грустно улыбнулась. — Хотели ноутбук, — сказала она. — Детям для школы нужно, а старенький совсем не тянет. Всё копим-копим, да никак. — Держитесь, — сказала Наталья. И тут она нагнулась. Вера, наблюдавшая за подругой из-за столика, не сразу поняла зачем: подумала, у Натальи развязался шнурок — та вопреки профессорскому статусу носила кроссовки. Но пальцы Натальи скользнули по паркету, подхватывая с пола сероватый прямоугольник с логотипом центра. Она выпрямилась и протянула бумажку женщине: — У вас из пакета выскользнуло. Женщина взяла купон, перевернула, посмотрела на номер и вдруг охнула. Вера уже встала и подошла к подруге. Наталья взяла её под локоть. — Выходим, — шепнула она. — Но это же твой билет, — сказала Вера шёпотом, когда они отошли на несколько шагов. Наталья ничего не ответила. Только сжала локоть Веры чуть крепче и ускорила шаг. Сзади, заглушая гул голосов, раздался детский визг: — Мама! Выиграли! Выиграли! Вера оглянулась: женщина стояла с билетом в руке, мальчик прыгал на одной ноге, девочка обхватила мать за талию и прижалась к ней. Плечи женщины вздрагивали — Вера не поняла, смеётся она или плачет. На эскалаторе Наталья отпустила Верин локоть и оперлась на поручень. Вера смотрела на неё: подруга выглядела задумчивой, но в уголках губ пряталась улыбка. — У меня дома три ноутбука, — ответила она на невысказанный вопрос. — Один рабочий, второй муж с работы принёс, третий в подарок достался. А они, Вера, смотрели на этот приз так, будто он у них билет в другую жизнь. Вера хотела возразить, что ноутбук можно продать, но осеклась. Вдруг отчётливо вспомнила: в десятом классе Наташка отдала ей свой пирожок в столовой, потому что Вера забыла деньги. Отдала и сказала: «Я не голодная». Врала, конечно. Выезжая с парковки, они увидели, как из дверей торгового центра выбежала женщина с коробкой, а за ней — дети. Смеялись. Вера посмотрела в окно на падающий снег, потом перевела взгляд на подругу. Та сосредоточенно вела машину. В зеркале заднего вида блеснули Натальины глаза — она улыбалась. — Не жалеешь? — спросила Вера. Наталья пожала плечами. — А надо? Включила радио погромче, чтобы не возвращаться к этому разговору. Заиграл старый «Аквариум». Наталья запела вполголоса, отбивая пальцами ритм по рулю. Вера смотрела на неё и думала: та же девчонка, что когда-то отдала свой пирожок. Вот какая у неё подруга! © Елена Герц

Выигрыш ч.1 рассказ Вера Павловна знала Наталью Дмитриевну тридцать два года. С первой парты, с промокашек в тетрадях, с «двоек» по алгебре и записок на переменах. Тогда Наташка была рыжей, конопатой и носила очки с толстыми стёклами, а Вера — длинноногой и вечно влюблённой в старшеклассников. Теперь Наталья Дмитриевна заведовала кафедрой прикладной лингвистики, муж строил элитные коттеджи, а на кухне у неё стояла кофемашина ценой как Верина подержанная «Шкода». Но Вера всё равно называла её Наташкой — в лицо, за глаза, всегда. И Наталья Дмитриевна не обижалась. Они пересекались раз в месяц в торговом центре у метро. На четвёртом этаже пахло корицей и свежим эспрессо. По периметру теснились кофейни с уютными столиками, в центре сцена полыхала софитами, и каждую субботу здесь гремел розыгрыш. За пятьсот рублей покупок давали купон. Чем больше покупок — тем выше шанс. Вера относилась к лотереям без особой веры, но купоны всё равно собирала. В этот субботний полдень они заказали по чизкейку и по капучино. Наталья помешала пенку в чашке и кивнула в сторону сцены: — Ну что, посмотрим на чужое счастье? Вера достала из сумочки свой билетик, повертела в пальцах и положила на стол. Выигрыша она не ждала, но и не выбрасывала — мало ли. У Натальи тоже был билет. Неподалёку пристроилась женщина с двумя детьми. Мальчик крутился на стуле, девочка сосредоточенно перебирала стопку бумажек — билетов набралось штук десять. У женщины запали глаза, под ними залегли тёмные круги. Одета она была опрятно, но без огонька: джинсы с белёсыми коленями, свитер на размер больше, волосы стянуты в небрежный хвост. Ведущий в ярко-жёлтом пиджаке вытаскивал билеты и объявлял выигрыши: сковородки, наборы полотенец, фен. Женщина сверяла номера, и каждый раз её плечи опускались чуть ниже. Дети сначала подпрыгивали при каждом объявлении, потом затихли и уставились на сцену. — Сейчас ноутбук разыграют, — шепнула Вера. Ведущий взял паузу, оглядел зал, запустил руку в прозрачный барабан и долго возился там, будто выбирал особенный билет. Наконец провозгласил: — Триста сорок седьмой! Наталья Дмитриевна глянула на свой корешок. Брови чуть приподнялись — ни удивления, ни восторга, только лёгкое замешательство. — Ну вот, — сказала она с усмешкой. — И зачем мне это? Она поднялась. Продолжение ⬇️ #истории_про_людей #женская_проза #литература #читать #рассказы

В апреле 1963 года в Москве у входа на киностудию имени Горького остановился фотограф. Генриетта Перьян отработала заказ для польского издания — снимала знаменитостей. Объективы упакованы, плёнка перемотана, съёмка завершена. В этот момент к ней подошли трое парней. — А вы нас не сфотографируете? Мы скоро тоже станем знаменитыми. Обещаем. Перьян щёлкнула несколько кадров — без особого интереса, скорее из вежливости. И забыла. На снимке запечатлены Владимир Высоцкий, Владимир Трещалов и Александр Стрельников. Высоцкий тогда только что ушёл из Театра миниатюр, где продержался два месяца, и безуспешно стучался в «Современник». Вся троица снималась на «Ленфильме» у режиссёра Вениамина Дормана в картине «Штрафной удар». Фильм вышел 4 июля 1963 года — и канул в лету. Прошли годы. В начале 1980-х Перьян разбирала старые негативы. И вдруг узнала того самого нагловатого парня, который просил щёлкнуть его «на удачу». На всех трёх снимках был Владимир Высоцкий — уже не начинающий актёр, а голос эпохи. Фотограф не помнила тех кадров. Но плёнка помнила.

В Калифорнии, в разгар золотой лихорадки, маленького китайца считали посмешищем. Над ним хохотал весь штат. Его звали Джон-Джон. Вместо кирки он взялся за чужое бельё, открыл прачечную и принимал грязные рубахи и портки золотоискателей. За стирку не брал ни цента. Люди шли потоком — кто из жадности, кто от лени, кто желая позабавиться над чудаком. Джон-Джон молча загружал тазы, полоскал, отжимал и не отказывал никому. Проходили месяцы. Когда мутная вода уходила, на дне оставался жёлтый песок. Пыль, забивавшаяся в швы, подкладку и карманные складки, оседала незаметно, крупица за крупицей. Старатели в спешке вытряхивали крупные самородки, а мельчайшее золото, которое не замечали и не могли подобрать пальцами, намертво въедалось в ткань и уплывало вместе с водой в тазы Джон-Джона. К концу сезона накопленного хватило на безбедную жизнь. Чудак ушёл на покой. А бородатые герои остались при своих кирках — с безупречно чистыми рубахами.

Чехов о родителях: «Отец и мать — единственные для меня люди...» В 17 лет Антон Чехов написал двоюродному брату Михаилу: «Отец и мать — единственные для меня люди на всём земном шаре, для которых я ничего никогда не пожалею. Если я буду высоко стоять, то это дело их рук». Мать, Евгения Яковлевна, была мягкой и мудрой женщиной. Она родилась в семье торговца сукном, в 11 лет потеряла отца и вместе с матерью переехала в Таганрог. Окончила частный институт благородных девиц, где её учили манерам и танцам. Она ценила образование, но главным считала душу. Она внушала детям любовь не только к людям, но и к «маленьким птичкам и животным». Отец, Павел Егорович, был из крепостных крестьян. В 16 лет он выкупил себя и всю семью на волю, переехал в Таганрог и пошёл работать в лавку к купцу. Через 13 лет скопил три тысячи рублей и открыл собственное дело, стал купцом второй гильдии. Он был строг с сыновьями, не терпел непослушания, но при этом пел в церковном хоре и организовал свой хор, где пели все его сыновья. Говорят, если кто-то из детей фальшивил, наказанием было стоять в углу и петь до тех пор, пока не выучишь партию. В 1876 году семья разорилась и переехала в Москву. Долгое время отец с трудом обеспечивал семью, пока кормильцем не стал Антон. В 1892 году Чехов купил Мелихово и перевёз родителей в имение. Там Павел Егорович начал вести дневник, куда записывал всё, что происходило в усадьбе, — получилась настоящая семейная летопись, которую позже издали как отдельную книгу. На фото: Родители Антона Павловича Чехова — Евгения Яковлевна и Павел Егорович Чеховы на веранде дома в Мелихове. 1892 год. --- #АнтонЧехов #Чехов #Мелихово #РодителиЧехова #РусскаяЛитература #КолесницаСудеб

Нарочно пишу разгонистым почерком, но всё еще остается много места. Лика, не умею писать! Я умею только выпивать и закусывать.😂 Антон Чехов Из письма Л.С. Мизиновой 10 октября, 1893 г.

Как 47-летний Вицин сыграл 25-летнего Бальзаминова Евгений Моргунов как-то признался: «Ни я, ни Никулин ногтя Вицина не стоим. Он дьявольски талантлив! Он вам хоть дверную ручку сыграет». В «Женитьбе Бальзаминова» Георгий Вицин сыграл 25-летнего Мишеньку. Самому актёру в тот момент было 47. Разница — 22 года. И он сделал это настолько убедительно, что зрители не замечали подвоха. Готовиться к роли он начал задолго до съёмок. Уехал в Сухуми, месяц тренировался с местными футболистами, чтобы вернуть юношескую лёгкость и осанку. Помогала и йога — актёр увлекался ею всерьёз. Но главное — грим. Вицин сделал его сам: нарисовал сеточку, добавил веснушки, чтобы скрыть морщины, придумал паричок, подтянул нос. Смешал шпатлёвку с красной краской, чтобы лицо выглядело тоньше. Режиссёр Константин Воинов посмотрел и сказал: «Буду снимать!» Сам Вицин называл эту картину «Женитьба Бальзамированного» — за слишком сложный грим. Но зрители запомнили её как одну из самых смешных и трогательных ролей актёра. #ГеоргийВицин #ЖенитьбаБальзаминова #СоветскоеКино #ЛегендыКино #КолесницаСудеб

Как доктор собрал сбежавших пациентов Рассказывают, что в 1960 году из каирской психиатрической больницы Аль-Аббасия сбежали 243 пациента. Охрана отвлеклась, и больница лишилась почти четверти своих постояльцев. Администрация запаниковала. Вызвали доктора Джамаля и велели вернуть беглецов. Доктор подумал. Взял свисток. Собрал нескольких сотрудников, велел им выстроиться друг за другом, положить руки на плечи впереди стоящего — и двинулся по улицам Аль-Аббасии. Изображая паровоз. Сам Джамаль шёл впереди, свистел в свисток и периодически кричал: «Тууу-туууут!» Сотрудники изображали вагоны. Расчёт оказался гениальным. Беглецы, встречая на пути «поезд», с радостью прицеплялись к нему. Состав рос, пока доктор не привёл всю процессию обратно в больницу. Казалось бы, операция завершена блестяще. Осталось только пересчитать пациентов. Пересчитали. Потом ещё раз. Оказалось, что сбежали 243 человека, а вернулось 257. Теперь перед администрацией стоял куда более сложный вопрос: кого из них выпускать?

Аплодисменты для лошади На съёмках «Афони» в Ярославле случилась накладка. Сцену, где Афоня просыпается в комнате Кати, планировали снимать на рассвете. В окне должны были стоять молодожёны — по замыслу режиссёра, это создавало нужный контраст. Но за полчаса до съёмок выяснилось: свадебное платье невесты забыли в Москве. Оператор Сергей Вронский выглянул в окно, увидел лошадь, которая тащила телегу с бочкой, и предложил Данелии снять её. Делать нечего — сняли. На Мосфильме после просмотра все были в восторге: «Как ты это потрясающе придумал! Лошадь! Он делает ей предложение — а потом лошадь! Вот и Катя, как эта несчастная лошадь, будет тащить груз его хамства и нищеты всю жизнь!» Через год фильм показали в Лос-Анджелесе. Когда на экране появилась лошадь с бочкой, зал взорвался аплодисментами. После просмотра Данелия спросил сидевшего рядом классика мирового кино Рубена Мамуляна, чему все хлопали. Мамулян ответил: — Не думай, что американцы такие тупые, как пишут ваши газеты. Что тут понимать? Он её замуж позвал. А сразу — лошадь с повозкой. Замужем за ним она и будет как эта лошадь. Так случайная лошадь стала одним из самых сильных символов фильма.

Девятый класс, химичка – дура, Мы все балдеем от Битлов, И намекает мне фигура, Что приближается любовь. И я, поняв намек фигуры, Коньки напильником точу И в Парк культуры, в Парк культуры На крыльях радости лечу. Каток блестит, огнями залит, Коньками чиркаю по льду, А рядом одноклассник Алик Снежинки ловит на лету. И я, от счастья замирая, Уже предчувствую роман. В аллеях музыка играет, Плывет сиреневый туман, Рыдает громко репродуктор Над голубою гладью льда О том, как не спешит кондуктор, Горит полночная звезда. До счастья метр, еще немножко, Ему навстречу я скольжу, Но Алик ставит мне подножку, И я у ног его лежу. Как он был рад, что я упала, Скривил лицо, меня дразня — Ну, фигуристка ж ты, Рубала! — И укатился от меня. Прошло сто лет. На пляже жарком Я проводила отпуск свой. И про туман Владимир Маркин Пел над моею головой. Под песню вспоминая детство, Я вдруг растрогалась до слез. И тут в шезлонге по соседству: – Рубала! – кто-то произнес. — A ты совсем не изменилась! — Был Алик рад от всей души. — И если ты не загордилась, Ты мне книжонку подпиши. Мы оба были встрече рады, Вошли в вечерний ресторан. И пела девушка с эстрады Там про сиреневый туман. Мы были пьяными немножко, Плыл ресторан в густом дыму. Мы танцевали. И подножку Я вдруг подставила ему. Лежал он посредине зала У ног моих, как я тогда. – Ну, фигуристка ты, Рубала! — Сказал и скрылся. Навсегда. ________ Лариса Рубальская Девятый класс, химичка – дура

Мари Дюплесси: куртизанка, ставшая литературной легендой В 1844 году двадцатилетний Александр Дюма-сын встретил в кафе Мари Дюплесси. Ей тоже было двадцать. Но разница между ними была огромной: он — застенчивый, неуверенный, незаконнорождённый сын великого романиста. Она — знаменитая куртизанка, искушённая в мужчинах и деньгах. Они стали встречаться. Гуляли по Парижу, пили чай в её роскошной квартире. Он влюбился. Она доверилась ему и рассказала свою историю. А через год она попросила его больше не приходить. В августе 1845 года Дюма-сын написал ей прощальное письмо: «Я не настолько богат, чтобы любить Вас так, как хотелось бы мне, и не настолько беден, чтобы быть любимым так, как хотелось бы Вам». Мари умерла от туберкулёза в 1847 году. Ей было двадцать три. Дюма-сын не пришёл на похороны. Но через год опубликовал «Даму с камелиями». Героиня романа, Маргарита Готье, тоже болела туберкулёзом, тоже не выносила запахов и любила камелии — потому что у них нет запаха. Мари Дюплесси говорила: «Я люблю засахаренный виноград — у него нет вкуса. Люблю камелии — они лишены запаха. И богачей — оттого что они лишены сердца». Так случайная встреча в кафе превратилась в бессмертный роман.

Пусть танцуют лебеди Поэт, танцовщик и виолончелист. Иосиф Бродский, Михаил Барышников, Мстислав Ростропович. На этом снимке они исполняют «Танец маленьких лебедей» Середина 1970-х, день рождения Ростроповича у него дома. Кто-то поставил пластинку, и они решили, что это будет забавно. Барышников смеялся, Ростропович улыбался, Бродский делал вид, что его заставляют. Тогда они уже не жили в СССР. Бродского выслали из страны за его поэзию. Барышников не вернулся из канадского тёурне — попросил убежище. Ростропович приютил Солженицына, написал письмо в его защиту, и ему запретили выступать. В 1974 году он уехал в «командировку», а через четыре года его лишили гражданства.

1 сентября: как появился День знаний Сегодня День знаний — праздник, который кажется вечным. Но у него есть точная дата рождения. И она гораздо ближе, чем вы думаете. До 1930-х годов единого дня начала занятий в России не существовало. В гимназиях учебный год начинался в конце августа, в университетах — 29 августа, а в сельских школах — в октябре или даже декабре. Дети помогали родителям с уборкой урожая, и учиться было просто некогда. Всё изменилось в 1935 году. Постановлением Совнаркома СССР все школы обязали начинать занятия строго 1 сентября. Дату выбрали не случайно: до Петра I именно 1 сентября на Руси встречали Новый год. Так старая традиция стала новым учебным календарём. Праздником 1 сентября стало только в 1984 году — указом Президиума Верховного Совета СССР. А традицию торжественных линеек приписывают краснодарскому педагогу Фёдору Брюховецкому, который решил, что первый учебный день должен быть праздником, а не просто звонком на урок. С Днём знаний! 🍂 Всех, кто сегодня сядет за парту, и всех, кто когда-то сидел за ней. Всех, кто учится, и всех, кто учит. Тех, кто только начинает, и тех, кто уже закончил, но до сих пор помнит запах школьных коридоров, звонки на переменах и свой первый звонок. С праздником, ученики и учителя! 🎒🍂

Париж, 1717 год. В Версале готовятся к приёму русского царя. Французский двор в напряжении: Пётр I уже успел громко заявить о себе в Европе, и от него ждут любой дерзости. Но главная головная боль министров — церемониал. Людовику XV семь лет, однако протокол требует, чтобы везде и во всём король занимал первое место. Даже если этот король — ребёнок. Даже если гость — могущественный император. Пётр прибыл. На крыльце дворца его встречали маршалы и сановники, а на верхней ступени стоял мальчик в тяжёлых королевских одеждах. Царь мгновенно оценил расклад. Пройти впереди Людовика — оскорбить Францию. Следовать позади — унизить Россию. Оба пути вели к поражению, и придворные уже предвкушали, как гость попадёт в ловушку. Пётр шагнул вперёд, подхватил семилетнего короля на руки, троекратно расцеловал и ступил на лестницу вместе с ним. Свита онемела. Никто не ожидал такого хода. Царь обронил фразу, которую Версаль запомнил надолго: «В моих руках — вся Франция». Эту сцену через сто двадцать лет запечатлел Луи Эрсан.

Из книги Георгия Данелии «Кот ушел, а улыбка осталась»: Во время Московского кинофестиваля 1979 года позвонили с «Мосфильма» и сказали, что завтра в десять утра показывают Фрэнсису Копполе мой «Осенний марафон». Приезд Копполы с «Апокалипсисом» произвёл фурор. Все хотели с ним пообщаться. В десять я был на «Мосфильме». Зашёл к Сизову. Он говорил по телефону, потом сердито сказал мне: «Вчера он был у кого-то в гостях, там его так накачали, что теперь не могут разбудить. Давай подождём часик». Через час Коппола не появился, через два — тоже. Приехал он только в половине второго, как раз к обеду. С ним были брат Джулио, племянники, двоюродная сестра с мужем, детьми и няней, переводчики. За обедом я рассказал Копполе, как в Тбилиси показывали «Крёстного отца». Один человек получил по почте пять билетов. Пошли всей семьёй. Когда вернулись — квартира была пуста. Вынесли всё, включая чешский унитаз. Копполе эта история понравилась. После обеда показали «Осенний марафон». Итальянцам картина понравилась. В гостинице я встретил сестру Софико Чиаурели. Она пригласила Копполу в грузинский ресторан «Иверия». Денег было мало — у неё шестьдесят рублей, у меня тридцать. Я занял у друга Шухрата Аббасова сто девяносто. Заказал стол на пятнадцать человек, потом позвонил в ресторан и попросил накрыть на тридцать. В «Иверии» Софико предложила Копполе крестьянский ужин. Тот согласился. Заказали лобио, зелень, сулугуни, водку, «Боржоми». Маленький узбек в тюбетейке, приятель Шухрата, добавил сациви, барашка и чёрную икру. Я уже мысленно прощался с паспортом. Ужин удался. Оркестр играл музыку из «Крёстного отца» и «Мимино». Джулио спел арию из «Паяцев». Критик спел про «занозу сероглазую» и песню из «Мимино». Когда принесли счёт, официант сказал: — Всё оплачено. И посмотрел на маленького узбека. Тот виновато развёл руками и улыбнулся.