Публикации канала «Женские истории • Рассказы»

Он тратил на работу час времени туда и час обратно. На троллейбусе. Как говорится, с конечной до конечной. Это еще тогда, когда в городе пробок не было. Сначала – это примерно с полгода – он тупо смотрел в окно. А потом подумал, что зря время теряет. И начал почему-то учить французский язык. Почему именно французский? А он и сам не знал. Достал самоучитель. Затем записи фонетических упражнений. На пленке. Жил в одном районе, а работал в другом. Это позже метро появилось. А раньше троллейбус и только троллейбус. Сядешь на скамейку, чтобы тебя не толкали, и едешь. Скучно ехать. До противного. А когда учишь – быстрее время идет. Проездил двадцать лет – как один день. И уволился. Потому что пенсия. Дома не было скучно: появился интернет. И можно было совершенствовать французский. Затем они с женой перебрались в деревню. Надоело в городе. Квартиру - женатому сыну. А сами туда – на природу. Дом хороший. Две комнаты с одного крыльца. И почему-то еще одна комната – с другого. Так предки их захотели. Может, и специально – отдельную горенку сделали. Завели огород. И он, бывший городской служащий, был похож на простого деревенского мужика. Он брился раз в три-четыре дня. Носил старые штаны, заправленные в сапоги, иногда черные калоши на босу ногу, на плечах выцветшие рубашки. Ведь в деревне некуда наряжаться. В доме газ. И летний водопровод во дворе. Грядки и грядки, небольшое куриное семейство – жить можно. Скучать не приходится. Потому что разумный адекватный человек всегда себе занятие найдет. Никогда не станет без дела сидеть. Только иногда, когда устанет. Или после бани. Из города знакомые позвонили. Попросили горенку сдать для своих друзей. Супружеская пара из Москвы. Очень интеллигентные. Он согласился. Появились квартиранты. Вежливые, воспитанные люди. Горенка им понравилась. И деревня тоже понравилась. Мужчина выходил во двор с компьютером и что-то писал. Часа два или три. На траве – пара каких-то справочников. А его жена рисовала. Акварелью. И деревенскую улицу, и куриное семейство, и заросли травы рядом с забором. Он что-то писал, она рисовала. Вечерами отправлялись гулять. С хозяевами дома не общались. Так, иногда – по быту что-нибудь. Очень приветливые и воспитанные люди. На них смотреть – удовольствие. Потому что культура, потому что изысканность, потому что утонченность. Как-то он с улицы выкашивал крапиву. А жильцы вышли посидеть на скамейке. Вдруг услышал французскую речь. У него сразу все опустилось внутри, а затем снова поднялось - от восторга. И он нарочно придвинулся к говорящим ближе, чтобы послушать и насладиться. И пообщаться – непременно пообщаться! Дама-художница говорит: «Посмотри на этого мужичка. Всю жизнь косит крапиву, а зимой у окна зевает. И ничего ему не надо. Примитивный деревенский тип. Ты посмотри: щетина, старая рубаха и сапоги. На нем время остановилось. С девятнадцатого века, наверное». А муж-писатель отвечает: «Да, а мы всё о духовных проблемах. Всё о них. Вечные поиски смысла, который ускользает». Хозяин дома положил косу, вытер руки о старые штаны. И по-французски сказал: «Не там смысл ищете. Его в высокомерии и в гордости нет. Не было и не будет». У него хорошее произношение. И ошибок в речи нет. Он знал, что нет. Не хотел видеть, как они побледнели, как вытянулись их лица. Побежали за ним, засуетились. И вопросы, вопросы: «Кто вы такой? Что вы за человек»? А он повернулся и сказал. Снова по-французски: «А я сосланный декабрист. Государь Николай сослал. За участие в восстании. Так вот с девятнадцатого века – тут. Летом крапиву кошу. А зимой у окна зеваю». Автор: Георгий Жаркой

Недавно переехали на новую квартиру. Приходят соседи. Мы, говорят, видели у вас на балконе кота, не кот – просто красавец, сразу видно благородных кровей. А у нас кошечка, тоже сибирская, но, конечно меньше. Как у Вас с котом в смысле - мужик? Или уже не очень? Потому что наша киса извелась вся и утратила сон, увидев вашего кота на балконе. Она страдает от любви и по-видимому он ей даже снится под утро в нежном сне. На улицу, мы смотрим, он не выходит. Так может мы к вам? Не против? Очень хорошо. Только ваш кот такой большой, такой сильный и грозный, он так сердито и мужественно выглядит на балконе... как бы он нашу малышку не порвал? и шерсть ей не повыщипывал в порыве страсти. Нет? Ну, мы щас придем. Подхожу к коту. - Ну, говорю, Иннокентий, свершилось. Ходил ты в холостяках 5 лет и вроде не просил ничего, но вот сейчас ты узнаешь как много не имел до этого счастливого момента. Звонок. Открываю. Соседи с белым комочком на руках пришли осчастливливать нашего принца. Тут этот комок увидел объект своих желаний и решил отгрести бабьего счастья по полной и сразу. Прямо с рук она прыгает на моего грозного кота и попадает точно на его голову. Кеша мгновенно офигел от свалившегося сразу всем объемом «счастья» и решил спасаться. Дальше всё как у людей: она летала за котом с криком «Я твоя навеки», он бегал по стенам, полкам и карнизам и орал благим матом «Уберите от меня эту психическую». Стали ловить животных. Разбили два вазона с цветами и вазу. Сорвали гардины и картину... Её поймали, скрутили и бегом унесли. Кота нашли через полчаса, забившегося в угол под кроватью и сжавшегося в клубок. Ужас и паника стояли в глазах грозного кота. Мольба избавить от счастья была всеобъемлющей. Из-под кровати кот вышел через два дня. Там ел, там и спал. А выбравшись, по квартире ходил тихо и осторожно, прежде чем завернуть за угол, выглядывал, убеждался, что все чисто, счастье не ждет его и только тогда шел... Автор: Ира Машина

Сводная - Мам, не бери ее к нам! Она толстая, хромая, глупая. С ней даже идти рядом стыдно! - Дочка, сыночек. Жалко девочку. Совсем одна. Собачек с кошками берут в дом, а тут живой человечек, маленький. Не помешает нам, у нас дом большой! - уговаривала Инесса Ивановна. Дашка в очередной раз восхищенно смотрела на брата и сестру. Какие они были красивые! Высокие, черноволосые, голубоглазые. Их снова награждали. Победили в очередной раз в соревнованиях. Она встала, чтобы успеть первой. Припадая на правую ногу, устремилась туда. Она связала братику и сестре двух зайчиков. В юбочке и клетчатых штанишках. Хотела подарить. Неуклюжая, очень полная, редкие волосы чуть заколоты, на губах блуждала бесхитростная улыбка. Кристина и Марк сделали вид, что не видят сестру. Она изо всех сил пробивалась к ним. - Пропустите, пожалуйста. Это мои брат и сестра! Пустите! - говорила радостно Дашка. - Крис, там какая-то девка толстая. Кричит, что ваша сестра. Это че, правда? - обратилась к Кристине подруга, белокурая Лиза. Кристина чуть обернулась и увидела Дашку. - Дура жирная! Приперлась. Мать, поди, сказала. Позорище! - подумала она про себя. А вслух сказала: - Нет, конечно. У меня только один брат. Марк. - Ну, так и подумала. Примазаться, что ли, захотела. Убожество какое! Сует вам еще какие-то игрушки, - хохотнула Лиза. - Наверное, наша местная фанатка. Возьми у нее игрушки, Лиз. И догоняй нас, мы с Марком пошли! - Кристина послала воздушный поцелуй и, подхватив за руку брата, стала выбираться из толпы...

Обожаю, когда женщина с аппетитом ест. Энергично, азартно, с ломтем бородинского. Жадно пьет бульон, так что над верхней губой проступает «конденсат», а потом набрасывается на горячий бутерброд, дуя на упревшие лепестки салями. Хохочет, что сыр тянется жгутом вкусных ниток и заказывает шоколадное фондю, с наслаждением ныряя в него половинками грецких орехов. Съедает все до последней крошки, а не включает на полную мощность силу воли, чтобы лишь дважды ущипнуть лазанью за правый бок. Ведь истинной леди достаточно ползернышка в день. Поэтому всякий раз замечая в ресторане костлявых барышень, сосредоточено сортирующих базилик с латуком, порываюсь заказать им тарелку сытного ризотто с бокалом белого шабского. Татьяна Устинова одна из немногих, кто мастерски описывает самую простую еду. У нее все героини наворачивают черный хлеб с маслом, заботливо прикрытый теплым полотном голландского сыра, и запивают вкуснотищу ведерком чая с пятью ложками сахара. Жарят по ночам картошку с отбивными, щедро прижигая свинину золотистой горчицей. Уважают зеленые копья лука и знатный подчеревок. Моя студенческая подруга из столовых приборов признавала только ложку. Наминала ею и суп, и «сельдь под шубой», и торт «Спартак». В этом было столько непосредственности и дикого деревенского шарма, что парни специально заказывали в кафе спагетти и наблюдали как та ловко справляется без обязательной вилки. В фильме «Есть, молиться, любить» есть замечательный фрагмент обеда. Главная героиня «проживает» каждый кусок пиццы, а ее подруга, хозяйка «пузика» и лишних пяти кило, делает вид, что на тарелке резиновая подошва, а не исходящая ароматами лепешка. На что ей замечают, что пора положить конец ограничениям и выбросить внутренний таймер, вопящий о переборе калорий, так как есть всегда следует с аппетитом. Уважаю фильмы и книги, относящиеся к пище, как к удовольствию. Моменты, в которых на потной от жара сковородке бланшируются бледные диски баклажан. Танцуют свою вечную омлетную жигу яйца, а сверху плавно опускается крупная, местами прозрачная, соль. Постукивают обвалянные в какао карамельки. Оживают в пузыре горячей воды бочонки шиповника. Всхлипывает молоко, сглаживающее крепкий характер кофе. Выбирается из миски дрожжевое тесто. Поэтому всякий раз, когда мама достает из духовки фирменную картошку, сдобренную чесноком, сливками и дробями кутузовского укропа, переживаю некий балдёж. А еще когда выкладывает зарумянившиеся булочки-розочки, вобравшие весь дух фруктовых дров, и прикрывает их вафельным полотенцем. Достает шумовкой пончики, прячущие внутри горячее малиновое варенье. Разливает по тарелкам плотный тягучий кисель. Как говорил один сатирик, в театре жизни главное – буфет. А еще компания, с которой так приятно разделить и коньячок, и пончик, и даже бутерброд с обалдевшей от масла шпротой. Автор: Ирина Говоруха

«Я ухожу к той, которая меня ценит!» — крикнул он. Спустя месяц «ценительница» выставила его без копейки. В квартире Пахомовых пахло стабильностью и тушеной капустой. Этот запах въелся в обои «под шелкографию», наклеенные еще в начале двухтысячных, в обивку старенького дивана и в шерстяной кардиган Марины. Марина работала учителем начальных классов в школе № 12. Каждый её день был похож на предыдущий: тридцать пар любопытных и неуправляемых глаз, стопки тетрадей в косую линейку, вечные отчеты для завуча и тихий, вкрадчивый голос, которым она пыталась объяснить девятнадцатому по счету родителю, почему их маленький Артемка опять раскрасил парту гуашью. Домой она возвращалась с серой пылью от мела на пальцах и гудящей головой. Ее муж, Виталий, трудился на заводе металлоконструкций токарем пятого разряда. Работа была тяжелая, шумная, но понятная. Виталий гордился своими мозолистыми руками, но в последнее время всё чаще ловил себя на мысли, что его жизнь превратилась в глухой, серый тупик. Ему было сорок два. Самый опасный возраст для мужчины, когда юность уже безвозвратно ушла, а впереди маячила лишь монотонная старость под стук трамваев за окном их пятиэтажки. — Виталь, ты бы розетку в коридоре посмотрел, — тихо попросила Марина, не отрываясь от проверки тетрадей по русскому языку. Красная паста методично выводила «См.» на полях. — Искрит она. Мне боязно телефон на зарядку ставить.— Да со со временем сделаю, Марин, — буркнул Виталий, утыкаясь в экран телефона. — На заводе сегодня три смены отпахал, руки гудят. Дай отдохнуть. Марина лишь вздохнула. Она не стала спорить, не стала напоминать, что розетка искрит уже вторую неделю. Она просто устала. Устала быть сильной, устала экономить на колготках, чтобы отложить сыну-студенту на зимнюю куртку, устала от вечного молчания мужа. А в телефоне у Виталия в это время горел совсем другой мир. Яркий, пахнущий дешевым парфюмом «с нотками ванили» и бесконечным восхищением. В мессенджере ему писала Жанночка.

Однажды я поменялась местами с мужем и провела выходной так, как обычно делает он. Утром я спросила, что на завтрак, и уточнила, есть ли в доме сливки. После завтрака забыла поставить посуду в посудомойку, бегом оделась и, обуваясь, объяснила срочный уход тем, что у меня закончился кондиционер для волос (мужу обычно нужна какая-то деталь для велосипеда). «Я скоро!» — крикнула на прощанье. Но «скоро» затянулось. — Понимаешь, никак не мог найти цепь нужного размера, — в прошлые выходные мой муж так объяснял свое долгое отсутствие. — Понимаешь, еще не придумали кондиционер для волос, который бы меня полностью устраивал, — собиралась сказать я, возвратившись домой к обеду и… перенюхала все духи в парфюмерном магазине, забежала в кафе и выпила кофе с эклером, потом вспомнила, что хочу новую помаду, а после еще и заскочила в обувной за удобными босоножками. На пороге дома я появилась уставшая и… недовольная: — Фу, жара! — возмущалась я, плюхаясь на диван. — Как же я устала! — добавила, чтоб никому в голову не пришло попросить меня что-то сделать. — Дайте часик отдохнуть и будем обедать, — я удобно устроилась на диване. Надо сказать, впервые это «будем обедать» я произносила с невероятным удовольствием, потому что вкладывала в него не «будем обедать обед, который я сварила», а «будем обедать обед, которым вы меня угостите». Понял это муж не сразу. А только тогда, когда сын стал появляться на кухне каждые три минуты и с плаксивым «Я голооодный!» заглядывать в холодильник. Звук открывающегося и закрывающегося холодильника почти усыпил меня, и я, подложив под голову еще одну подушку, потянулась за пультом от телевизора. А муж, поняв, что еще пару детских заходов — и дверь холодильника отвалится, заказал на обед пиццу. Пицца была настолько сытная, что меня еще больше потянуло поспать, о чем я и сообщила домашним. Закрылась в спальне. Взяла с полки первую попавшуюся книгу. А после написала мужу в вотсап: «Будь добр, принеси водички». Я не видела лицо мужа, когда он сообщение получил. И возможно, он скрывал какие-то эмоции, когда со спокойным видом принес мне чашку с водой и заговорил: — Петя просится в ИКЕЮ, хочет в игровую комнату… — Супер! — оценила я планы мужа и сына. — Как раз смогу в тишине посмотреть концерт, а после — пару серий сериала, который все хвалят. — Но вечером футбол, — муж не привык пропускать прямые трансляции. — Спасибо за информацию, но ты же знаешь, я больше по сериалам, — ответила я и зевнула. …Муж с сыном отсутствовали до позднего вечера. В ИКЕЕ они не только наигрались, но и поужинали. И вернулись в дом, где… все было так, как они оставили: корочки недоеденной пиццы высились на журнальном столике. В чашках скисал недопитый сок. Грязные тарелки с засохшими остатками каши так и стояли на кухонном столе. Первые мошки летали над огрызком яблока. Пижама сына валялась на полу. Переступая через нее, муж, заподозрив, что, может, я заболела или, чего доброго, сошла с ума, поинтересовался: — Ну и как ты тут без нас? — Ужасно! — ошарашила я мужа. — Только время зря потратила! Этот сериал, который все хвалят, ну просто ни о чем. Зла не хватает! Я скачиваю другой… — Когда ты планируешь его смотреть? Скоро же спать ложиться… — Завтра! — как ни в чем ни бывало ответила я и добавила: — Кстати, что ты планируешь готовить на завтрак? А то я проголодалась и подъела все, что нашла. Нет ни яиц, ни сосисок, ни молока… — А кто почитает мне перед сном? — сонный сын вошел в комнату. — Папа уже идет, ложись, милый, — сказала я сыну, вздохнула вздохом самого усталого в мире человека, забралась с ногами в кресло и снова включила телевизор, с недовольным видом прокомментировав: — Суббота! Вечер! А заняться совершенно нечем!

— Aлло, бaбушкa, это Сaшa! Бa, я в тюрьме! — Где ты, милый?! — В тюрьме! У твоих конкурентов, бaбушкa! — Ничего не понимaю! Сaшa, тебе помощь нужнa?! — Уже ничего не изменить. Суд тaк решил. — Сaшa, я волнуюсь! Кaкой суд?! — Родительский! Они отвезли меня нa кaникулы в деревню к другим моим бaбушке и дедушке. Пaпиным родителям. — Ух. Я уж испугaлaсь. Конкуренты… Кaк скaжешь, Сaшa. Передaвaй им привет от меня! A почему тюрьмa?! — Мне здесь скучно. Знaешь, что сaмое стрaнное?! — Что милый? — Тут все толстенькие! — Кaкие, кaкие?! — Толстенькие! Лaдно, дед с бaбушкой. Кот толстенький. Собaкa толстенькaя. Все плaвные. Никудa не торопятся и постоянно что-то едят. И обсуждaют, что нa следующий зaвтрaк, обед или ужин приготовить… — Ну хорошо же! Нa свежем воздухе и aппетит хороший. — Слушaй дaльше. Недaвно пытaлся котa со стулa прогнaть, тaк он нa меня тaк посмотрел… Мне дaже стыдно стaло. Я его столкнуть попытaлся… — Тяжёлый?! — Толстенький! Я тебе больше скaжу — тут вся деревня тaкaя. Ходят все и постоянно что-то едят. — Сaшa, ну это же кaк в сaнaтории! — Дa хоть кaк в плaнетaрии. Я не знaю знaчение этих слов. Знaешь, что я сегодня под подушкой нaшел? — Что? — Пирожок с кaртошкой! — Кaк он тaм окaзaлся?! — Я бaбушку тоже сaмое спросил. — И что онa ответилa?! — Ну, вдруг, ты ночью проголодaешься. — Интересно, зaчем?! — Онa говорит, что пaпу моего в детстве мaло кормилa — он поэтому тaкой «ужaленный». Нa месте усидеть не может. Еду ищет. — Передaвaй Зое Вaсильевне от меня низкий поклон! — A вчерa, бaбушкa, aрбуз случился. — Милый, может быть, конфуз? — Может и он. Столько ненужных слов придумaли… Слушaй. Дом здесь зaкрывaется нa зaмок, который зaхлопывaется. Ну я этим «толстеньким» говорю: «Мне скучно! Пошлите нa речку!». — Пошли?! — Предстaвляешь — дa! Все пошли! И кот этот тоже поплёлся. Нa обрaтном пути возниклa проблемa. — Кaкaя? — Все ключи домa зaбыли. — Кaк? — Очень просто. Всегдa домa кто-то был. A тут… Хорошо, форточкa открытa. — Тaк? — Меня, кaк сaмого мaленького, дед подсaдил и в форточку… — И?! — Зaстрял я! — Почему?! — Потому что сaм толстенький стaл! Я у них уже две недели! Откормили! Бaбушкa стaлa громко смеяться. — Бa, это не смешно! Меня еле пропихнули в форточку! — Прости милый, я кaк предстaвилa… — Хотя… Смейся! Люблю твой смех. Автор: Aлексaндр Бессонов

Мариночка... Так её называют дети. Может, потому, что уколов она не делает, а чаще всего просто разговаривает. Улыбаясь, спрашивает о том, о сем, рисунки хвалит. Мол, вырастешь, твои картины в Лувре висеть будут... Ага, будут - всем понятно, что утешает, успокаивает. Ведь нас, детей в "раковом" отделении, врачи, среди прочего, должны надеждой обеспечивать. Как говорят, "на позитив настраивать"... А какой здесь позитив? Не дураки уже большинство, знаем, - усатой санитаркой теткой Ольгой научены. – Вона, - говорит, когда полы под кроватями моет, - слышите молоточки стучат? Энто вам гробики сколачивают... Вот и весь позитив. Да мы и без неё понимаем - каков конец будет. Но Мариночка все равно рассказывает о нашем будущем, фантазирует. Бывает, сядет на кровать и давай придумывать. – У тебя, Славик, - это она мне, - семья большая будет. Трое, нет, четверо детей и жена красавица... – Пусть, - говорю, - она врачом работает, ладно? – Хорошо, пусть работает. Так вот, а ты известным следователем станешь, - это Мариночка мою страсть к книжным детективам в реальность трансформирует. - Будешь трубку курить и все девчонки в тебя влюблены будут. – Да кому я нужен-то, лысый, - и рукой на свой голый, как коленка, череп показываю. – Это ерунда, Славик, волосы - не главное. Гораздо важнее что в душе у тебя... Верно, душа важнее...

В сети вчера прочитала, как одна женщина утром целый час посвящает себе - моет голову, тело и душу, плотно и вкусно завтракает разнообразием вегетарианских блюд, делает разминку, медитацию и ароматный чай и что-то там еще, список был обширен, я, к примеру, все это в 38 лет жизни так и не уложила. Еще одна женщина, уже из сети, рассказывала, что успевает утром покормить мужа и детей, запустить стирку, развесить белье, погулять с собакой, вымыть полы, упаковать в правильную одежду детей и мужа и отправить их уже в большую жизнь - и все это тоже примерно за час. Или вот одна моя знакомая (тм) успевает за тот же пресловутый утренний час сделать сложный комплекс упражнений, увлажняющую маску для лица, маникюр, погладить одежду, погладить кота, проверить рабочую почту и плотно позавтракать тостами (так и сказала, это важно). Я же сегодня на полчаса опоздала на работу. Потому что решила примерить красный платочек. Автор: Роза Каценеленбоген

Когда я была на 9-м месяце беременности мужу срочно нужно было ехать к свекрови. В машине отошли воды. Он ударил по тормозам и крикнул: — Хочешь разыгрывать страдалицу? Тогда иди в больницу пешком! И вытащил меня из машины и бросил на обочине. Мария уже давно понимала, что с Игорем что-то не так. Он стал холодным, раздражительным и вёл себя так, будто её беременность только мешала ему жить. На девятом месяце ей было тяжело даже выйти из дома, но Игоря это не волновало. Когда она просила помощи, он только бросал: — Ты не больна. Ты просто беременна. Она терпела и уговаривала себя, что всё наладится, когда родится дочка. Они уже выбрали имя — Даша. Только Игорь будто и это имя больше не хотел произносить. Однажды утром он после разговора с матерью зашёл в спальню и коротко сказал: — Собирайся. Едем к моим. Мария сразу напряглась. — Игорь, я на девятом месяце. Врач запретил поездки. — Ехать всего час. Не начинай. Спорить было бесполезно. Она только взяла сумку для роддома и села в машину. Через полчаса дороги резкая боль скрутила её так, что она вцепилась в дверцу. А потом Мария почувствовала, как по ногам потекло тёплое. — Игорь... у меня воды отошли. Срочно в больницу. Он посмотрел на неё с раздражением. — Серьёзно? Именно сейчас? — Я рожаю! Пожалуйста, разворачивайся! Но вместо этого он резко ударил по тормозам и остановился на обочине. Повернулся к ней с перекошенным лицом и заорал: — Хочешь разыгрывать страдалицу? Тогда иди в больницу пешком! Он распахнул дверцу, швырнул её сумку в пыль, вытолкал Марию из машины и процедил: — Ты только портишь мне жизнь! Через секунду он уже уехал, оставив её одну на пустой дороге. Мария стояла на обочине в мокром платье, со схватками, с дрожащими руками и сумкой у ног. Вокруг — ни души. Она попыталась сделать шаг, но новая схватка согнула её пополам…

Разбирали медленно. Людмила не командовала, хотя очень хотелось. Сын не делал вид, что всё контролирует, хотя тоже пытался. В какой-то момент он достал из глубины шкафа старую фотографию: маленький он сидит у неё на коленях, оба в смешных бумажных колпаках после какого-то детского праздника. — О, — сказал он. — Я это помню. — Врёшь. Тебе там четыре. — Значит, помню по рассказам. Он положил фотографию не в мусорный пакет, а на стол. После шкафа сын предложил чай. — Это входит в заказ? — спросила Людмила. — Нет. Это просто. Она посмотрела на него внимательно. В этом “просто” было больше, чем в любом отзыве. — Тогда наливай. Но если начнёшь жаловаться на жизнь, включу счётчик. Он поставил чайник, достал две чашки. Приложение на телефоне пискнуло: пришёл новый заказ, кто-то просил срочно забрать посылку. Людмила посмотрела на экран, нажала “отклонить” и убрала телефон в сумку. — Срочный? — спросил сын. — Очень. — И что? — Посылка подождёт. Шкаф уже сорок лет ждал, теперь чай имеет право. Он достал печенье, насыпал слишком много сахара в свою чашку, как в детстве. Людмила хотела сказать, что вредно. Передумала. Села за стол, взяла фотографию в бумажных колпаках и придвинула к себе. На отзыв за этот заказ сын потом написал: “Исполнитель спорит, шутит, завышает тариф, но шкаф разобран. Рекомендую родственникам с осторожностью”. Людмила поставила ему пять звёзд как заказчику. За пунктуальность — четыре. Автор: Тамара З

Людмила поехала. Ей было любопытно. Мама оказалась не старухой, как она ожидала, а женщиной семидесяти лет, аккуратной, с короткой стрижкой и цепким взглядом. Звали её Тамара Сергеевна. Она встретила Людмилу фразой: — Сын нанял мне подругу? — Нет, помощника на час. — А помогать будете чем? — Пока не знаю. Они сели на кухне. Тамара Сергеевна сразу начала с жалоб на сына: не звонит, приезжает редко, жену выбрал холодную, внук здоровается как сотрудник банка. Людмила слушала. Сначала профессионально. Потом почувствовала, как её затягивает знакомая воронка. Сейчас она начнёт утешать, советовать, объяснять сына, оправдывать невестку, подбирать слова, быть удобной взрослой женщиной, которой можно вывалить всё, что родные не хотят брать. — Вы ему скажите, — попросила Тамара Сергеевна. — Раз вы через приложение, может, он вас послушает. — Что сказать? — Что мать не мебель. Что нельзя оплатить два часа и считать, что совесть чистая. Фраза была хорошая. Горькая. И Людмила почти согласилась. Но потом услышала в ней ловушку. Её снова пытались сделать мостом. Только теперь за деньги. — Тамара Сергеевна, я могу с вами посидеть. Могу сходить в аптеку. Могу помочь разобраться с телефоном. Но быть вашим голосом для сына не могу. Женщина прищурилась. — Удобная позиция. — Не очень. Мне самой непривычно. — А зачем тогда вы нужны? Вопрос был грубый, но честный. Людмила посмотрела на часы. До конца заказа оставалось сорок минут. — Сейчас — чтобы допить с вами чай и не врать, что я решу вашу жизнь. Тамара Сергеевна долго смотрела на неё. Потом вдруг засмеялась. Сухо, с хрипотцой. — Ну хоть не психологиня. — Не дай бог. Я пульты нахожу. — Мой сын тоже где-то потерял пульт от совести. — Это уже следствие. Я предупреждала, дороже. Они всё-таки проговорили до конца двух часов. Не душевно, не как подруги. Но честно. Перед уходом Тамара Сергеевна сказала: — Вы жёсткая. — Нет. Я учусь не быть бесплатной мамой всем подряд. Вечером сын той женщины оставил отзыв: “Помощница не выполнила эмоциональную часть задачи, мама осталась недовольна”. Три звезды. Людмила Трофимовна сначала расстроилась. Потом разозлилась. Потом открыла свой профиль и впервые изменила описание. Написала: “Поливаю цветы. Получаю посылки. Выгуливаю собак. Ищу пульты, если они не являются метафорой семейных отношений. Взрослых людей не воспитываю. Родственников между собой не мирю”. Сын позвонил через час. — Мам, что ты там написала? У тебя стиль как у объявления на заборе. — Зато честно. — Заказов меньше будет. — Зато мои. Заказов действительно стало меньше. Но те, что приходили, были лучше. Женщина попросила разобрать балкон перед переездом. Молодой отец — встретить курьера с детской кроваткой, но без “а вы заодно не посидите с малышом”. Программист снова потерял пульт, теперь в стиральной машине, и написал: “Следствие оплачивается отдельно”. Людмила Трофимовна поняла, что работа на час научила её не часам и не приложениям. А тому, что нужность бывает разная. Одна — после которой человек распрямляется. Другая — после которой тебя используют как тряпку, а потом ещё говорят: “Ну вы же добрая”. Однажды она получила заказ от собственного сына. В приложении. “Помочь разобрать шкаф. Исполнитель: Людмила”. Она позвонила ему сразу: — Ты что, издеваешься? — Нет. Просто подумал: если я попрошу как сын, ты скажешь “сам разберёшь”. А если как клиент, может, приедешь? — Тариф двойной. — За шкаф? — За воспитание сына. Он засмеялся. Она приехала в субботу. Шкаф оказался не столько шкафом, сколько археологическим раскопом семьи. На верхней полке нашли старые школьные грамоты, сломанный зонт, коробку с проводами неизвестного назначения и пакет, в котором лежал одинокий ролик от какой-то мебели. — Это от чего? — спросил сын. — От твоей самостоятельности, видимо. Отвалился давно. Он хотел возразить, но засмеялся.

Людмила Трофимовна записалась в приложение “помощник на час” после разговора с сыном. Сын сказал: — Мам, тебе скучно. Она ответила: — Мне не скучно. Мне оскорбительно. — Что оскорбительно? — Когда ты звонишь раз в неделю и спрашиваешь, не скучно ли мне. Как будто я аквариумная рыбка без фильтра. Сын засмеялся, но всё-таки прислал ссылку. “Там люди берут небольшие задания: посылку получить, цветы полить, собаку выгулять. Ты же у нас активная”. Слово “активная” Людмиле Трофимовне тоже не понравилось. Так говорят о пенсионерах на плакатах: активное долголетие, активный возраст, активная жизнь. Будто старость — это спортивная секция, где надо доказать, что ты ещё не скамейка. Но ссылку она открыла. Анкету заполняла серьёзно. “Ответственная, пунктуальная, аккуратная”. Потом задумалась и добавила: “Не курю. Не пью. С чужими мужьями не кокетничаю”. Приложение такую строку не предусмотрело. Пришлось убрать. Первый заказ был простой: полить цветы у женщины, уехавшей в командировку. Квартира оказалась новой, светлой, с белым диваном, на который страшно было даже смотреть. Цветов было тридцать два. У каждого своя инструкция. “Монстера — 200 мл. Фикус — не переливать. Орхидеи — погружением. Суккуленты не трогать, они в депрессии”. Людмила Трофимовна прочитала последнюю строку дважды. — Раньше депрессия была у людей, — сказала она фикусу. — Теперь у вас. Фикус молчал высокомерно. Она поливала осторожно, по списку, но на пятнадцатом горшке запуталась и позвонила хозяйке. — Простите, а как понять, что суккулент уже вышел из депрессии? На том конце трубки долго молчали, потом хозяйка хрюкнула от смеха. Заказ завершился успешно, отзыв был пять звёзд: “Людмила очень внимательная, даже к эмоциональному состоянию растений”. Людмила перечитала отзыв три раза. Не потому, что тщеславная. Просто приятно, когда тебя оценивают не как “маму, которая всё равно свободна”, а как человека, который пришёл, сделал работу и получил честные звёзды. Второй заказ был сложнее: выгулять декоративную собаку по кличке Маркиз. Маркиз оказался белым, маленьким и надменным. На улице он не шёл, а выражал позицию. Стоял у подъезда и смотрел на Людмилу так, будто она провалила собеседование. — Ну? — сказала она. — Гулять будем? Маркиз отвернулся. — Молодой человек, у меня оплата почасовая, но совесть есть. Маркиз сел. Через двадцать минут Людмила несла его на руках до сквера, где он внезапно ожил, облаял голубя, испугался собственного лая и спрятался за её сапог. В отзыве хозяйка написала: “Маркиз вернулся задумчивым. Это хороший знак”. Третий заказ привёл её в квартиру программиста, которому нужно было найти пульт. Программист был худой, бородатый, в футболке с надписью на английском. Он открыл дверь и сказал: — Я удалённо работаю, не могу отвлекаться, но пульт где-то есть. Квартира была похожа на склад проводов, кружек и надежд на уборку. Людмила Трофимовна нашла пульт в морозилке между пельменями и укропом. — Как он туда попал? — спросил программист. — Это уже не поиск, а следствие. Следствие дороже. Он поставил ей чаевые. Постепенно Людмила втянулась. Она получала посылки, кормила рыбок, которые действительно “не смотрели с доверием”, проверяла квартиру женщины, которая боялась, что утюг сам включится через три дня после отъезда, относила документы в МФЦ, сидела с попугаем, знавшим два слова: “Кеша” и “налоги”. Ей нравилась эта новая жизнь. Не потому, что платили много. Платили как раз немного. Но там были правила. Пришла, сделала, ушла. Никто не говорил: “Ты же всё равно дома”. Никто не добавлял сверху чужую обиду, чужой брак, чужую невозможность поговорить с матерью. Дочь сначала радовалась: — Мам, ты молодец! Современная. — Я не современная. Я платная. — Мам! — А что? Очень оздоровляет самооценку. Но однажды пришёл заказ, который всё испортил. Мужчина написал: “Нужно посидеть с моей мамой два часа. Просто поговорить. Она одинокая, но сложная. Вы же женщина взрослая, найдёте подход”.

стола равнодушное: «Ступайте»…Доступала она до дивана, уткнулась лицом в подушку и долго ржала. Елена Евдокименко

В моём детстве вышел биографический фильм о великой русской балерине «Анна Павлова». В течении месяца каждую неделю транслировали по одной серии и после каждого просмотра я ловила на себе тревожный взгляд мамы. Потому что это был не просто фильм. Это был мой план действий на предстоящую неделю до следующего просмотра. Ну вы же все знаете, что у меня тонкая душевная организация? Как нет? Что, правда думали, что я Невминько? Ну вы даёте! А ведь я всего лишь очень впечатлительная. Если что-то или кто-то попадало в моё сердце, я заболевала всей своей чудесной головой. И потом я же четыре года подряд на новогоднем утреннике в детском саду была снежинкой. Это самый неликвид, чтоб вы знали. Немая массовка. Если кто-то из двадцати «снежинок» не мог прийти на праздник, никто даже не замечал. На «снежинку» с восхищением может смотреть только бабушка, потому что она из другого города привезла ей нарядные белые колготки. Всем остальным плевать. Не для таких ролей меня мама родила. Так вот. Вышел фильм. А вместе с ним вышла я в середину комнаты, на цыпочках в чешках и белой юбке. В кино у Анны Павловой гладкие волосы были красиво уложены, прикрывая уши. Я тоже сделала себе такие «наушники», прижав жидкие прядки к ушам слюнявыми ладошками. И голову изящно так склонила набок. Потом подобрала упавшие на пол пух и перья, пристроив их обратно на свою маковку. Это был ключевой момент, с которого в нашей семье началась новая жизнь. Первым меня увидел и офигел кот Барсик. Это он ещё не знал, что ему предстоит стать Дягилевым. Простите, но у меня не было ни братьев, ни сестёр и даже подруг до школы у меня почти не было. Поэтому за всех отдувались коты. Но не будем забегать вперёд. Примерно с неделю я улыбалась как дура и всем вместо «спасибо» отвечала «благодарю» и «извольте». Потому что именно таким языком разговаривала великая русская балерина. Родители мои тоже не промах. Быстро сообразили что к чему и поспешили воспользоваться ситуацией. Мне тут же рассказали, что все великие балерины, все до одной в детстве много работали. Пылесосили ковры, мыли посуду и вытирали пыль. А потом уж танцевали на чистом палассе. Ну хорошо хоть целину не вспахивали. Несколько дней я вкалывала, а затем доставала чешки, говорила «мне нужна репетиция» (в фильме Анна всегда так говорит) и начинала неистово закидывать ноги на стену. Всех всё устраивало. Кроме кота. Ему ещё и приходилось терпеть мои долгие диалоги. Как-то я схватила его на кухне, отволокла в комнату, посадила на диван и заорала прямо в морду: -Я принадлежу Мариинскому театру! Пригласите Фокина! Пусть он поставит для меня «Лебединое озеро»! Кот, слава Богу, был глухонемой, поэтому его пугало только моё выражение лица и слюнявые волосы, отклеивающиеся от ушей. Дягилев выплюнул кусок мяса и написал на месте. Когда Барсюта возвращался с улицы и я открывала ему дверь, он прижимал уши и недоверчиво вглядывался в моё лицо, пытаясь понять, буду ли я сегодня требовать у него «дополнительную репетицию», Фокина и ангажемент. А затем я в фильме увидела сюжет, который запал в самую глубину моего мутного сознания. Анна Павлова выходит на репетицию в туфлях на каблуках и танцует. И каблуки эти так хорошо цокают об паркет! Такой приятный звук! Ну вот, мама, пришло время платить за клининговую акцию, которая так тебе нравилась в течении двух недель. Великолепные, бирюзовые туфли с острым носиком, кожаной розочкой и тончайшей шпилькой были достойны более разнообразной жизни, чем редкие походы в театр. Идите сюда, мои хорошие! Я буду колотить вами пол пока не сдохну в образе лебедя. Во время моего выступления случился неприятный конфуз — сломался каблук, что придало сцене ещё больший трагизм. Даже в фильме такого не было. Я завершила танец как ни в чём не бывало на одном каблуке. Потому что я великая прима, а не ублюдошная снежинка. Уже вечером я бегала от мамы по всей квартире и роняла перья, как курица. А потом залезла под журнальный стол. Тамара Ивановна крикнула, что пошла за ремнём и услышала из-под

– Раз, раз, два, раз, – аккуратно переставляя ноги сам спустился со ступеней, а потом тихонько, пригребая снег ногами, пошёл к Аркадию. – Деед, бааба! – Аркадий, похудевший, выбритый, ещё бледный после болезни, поставил пакеты и взял Стаса за обе руки. А Галине показалось, что это он не внука за руки берет, а её. И руки, и сердце сразу потеплели. Потекли слёзы. И не только от успеха внука, а от радости – опять видеть рядом с собой этого странного для всей деревни человека, почти нищего бомжа, который стал ей так дорог. Он стоял посреди двора – сутулый, в потёртом бушлате, старых башмаках, но такой родной. И в душе его был свет, а Галина грелась в его лучах. Впервые в жизни она совсем не думала о материальном, и о том, что скажут люди. Потому что в любви нет никаких иных расчетов и соображений, кроме неё самой. – Пошли в дом, Аркаш! Мы тебя очень ждали. Автор Рассеянный Хореограф

А ещё, к примеру, он очень любил купаться в ванной, но вылезать оттуда не хотел. Галина спускала воду, ругалась, обтирала его прямо сидящим в ванне. И только через некоторое время внук сдавался. Вот в один такой момент и зашёл Аркадий. Стас что-то кричал, сидя голышом в пустой ванне. Галина рассказала о проблеме, сосед предложил помощь и вскоре легко вывел Стаса – уговорил какими-то своими хитрыми способами. Однажды, когда поднялась метель, Аркадий предложил забрать Стаса к нему. Мебели у него почти не было и заниматься там со Стасом было удобнее, чем в заставленном Галином доме. От стены до стены он мог гонять Стаса часами. Стас привык к нему, слушался беспрекословно. Аркадий как будто придумал свою какую-то методику. Поможет – не поможет, но внук-инвалид не сидит на месте, а у его бабушки появилось немного свободного времени. Аркадий натянул поперёк комнаты толстую проволоку и заставлял Стаса ходить, держась за неё. Галя уже даже не вникала в смысл занятий – доверилась. – К деду пойдёшь? – спрашивала она Стаса. Имя – Аркадий было ему не по силам. И Стас радостно махал руками, садился на кушетку и вытягивал ноги для обувания. Потом, когда они возвращались с занятий и прогулки, Галина стуча на кухне кастрюлями, слушала разговор соседа с внуком: – А знаешь какую я щуку ловил? Вот такую. Еле вытянул тогда. Вот весной потеплее станет, возьму и тебя на рыбалку. – Ээ, эхэ, ээооо, – спокойно мычал усталый Стас, как бы поддерживая беседу. – Вот, вот. Тебе понравится, – продолжал Аркадий. И от этой странной беседы на душе становилось тепло. Потихоньку Аркадий обживался, обрастал хозяйством, прикупил дров, приобрёл себе зимний бушлат и сапоги. Он ездил в баню и в хозяйственный магазин в соседнем селе. Дом утеплял постоянно, но старые доски всё равно плохо держали тепло. Морозы этой зимой крепчали. – Вот что, Аркадий, люди мы с вами немолодые, простудиться недолго. Давайте-ка, перебирайтесь к нам хотя бы на ночь. А то дров не напасёшься. На диван в кухню перебирайтесь. И не спорьте! Хотя бы на морозы. Аркадий согласился, но через неделю всё же заболел. Как только почувствовал себя хуже, сразу собрался и ушёл к себе в дом. – Мало Вам ухода за внуком, ещё и я тут со своим кашлем покоя не даю! Как только не уговаривала его Галина! И дочь даже к нему ходила, но Аркадий твёрдо стоял на своём: болеть будет отдельно. Упрямым оказался и очень гордым, слабым быть не хотел. И тут Галина начала плакать ночами. Да что такое-то? Вот упрямец! И не хотела она так привязываться к странному соседу, почти нищему старику, а вот – на тебе! – Мам, а может это любовь? – Ой! С ума сошла! Мы вообще на Вы и по имени отчеству! Какая любовь? Скажешь тоже! Жалко просто мне его. – Знаешь, как говорят, мам: у женщин жалость рождает любовь, у мужчин любовь рождает жалость. Галина махала на дочь рукой, но не спускала глаз с дома Аркадия. Она носила ему борщ в кастрюльке и продолжала уговаривать перейти к ним. Аркадий не сдавался, но сдавал здоровьем. В конце концов Галина с дочерью вызвали скорую и настояли – забрать Аркадия в больницу. Пока сосед лежал в больнице, Стас мычал на прогулках, показывая на дом соседа, просился туда. И это было достижением – он начал понимать направления. Скучала и Галина. Она звонила в стационар, передавала гостинцы и приветы через знакомую медсестру. Ход лечения она знала– Аркадий выздоравливал. А она теперь понимала – без этого ожидания не было бы тепла внутри. Однажды ближе к вечеру она усадила Стаса на крыльце, а сама расчищала заполонивший этой зимой снег. – Дед! – вдруг воскликнул Стас, – Баа! Дед! И Галина услышала голос Аркадия. – Стас, стоять! ... Перила! – Аркадий остановил жестом бросившуюся было к внуку Галину, а Стас встал, как вкопанный. Он поискал и поймал глазами перила, взялся за них обеими руками и считая невпопад:

Они познакомились и разговорились. Звали соседа Аркадий Захарыч. Галина, конечно, поинтересовалась, как он тут зимовать собирается – в худом доме на сырой земле, спросила – как так вышло? – Было у меня, Галина Петровна, всё. И дом, и родные… Десять лет назад умерла моя Вера. Думал - не переживу, если бы не сын… Потом решил он жениться. Девушка красивая, современная, но уж больно жадная. Ну, главное ведь, чтоб Кольке моему нравилась. А спустя пять лет разбился мой сын на машине. А квартира-то моя давно уж на него переписана была. Думали мы с Верой постепенно сюда перебираться, думали с ремонтом нам сын поможет. Хорошая трёшка тогда была, в центре. Вот невестка собрала мне чемоданчик и отправила на все четыре стороны. Весной ещё. – Она ж права не имела. – Да имела. Юристов наняла, какие-то переводы денежные нашла старые: от Коли – Вере. Сказала, что всё они выплатили нам за квартиру. А что за переводы? Я уж и не помню. Вера у нас деньгами-то занималась. Я думаю, это когда он за машину расплачивался, что-то они там переводили чисто для удобства. – Вы не сможете здесь зимовать. Дом совсем разваливается, – убеждала Галина. – Так бомжевать лучше что ли? Летом хорошо было. Я на базе жил, на реке. Там сарайчик мне даже отдали. Немного сторожил, немного убирал. А теперь закрыли базу, да и холодно там – нет отопления вообще. А здесь печь. Бабки моей ещё дом. Потом сосед вспомнил: – Кстати, подождите-ка, рыбой сейчас вас угощу. Хорошая у вас речка, рыбная. Аркадий отправился за рыбой и вынес её в алюминиевой чашке. Весь день до вечера Галина думала о соседе. Как он зимовать будет? Это же невозможно! Вечером, когда Стас уснул, она решила сходить к Аркадию, отнести пирога в благодарность за рыбу и отдать чашку. Она постучала в новую дверь, которую сосед уже успел смастерить из разобранных досок сарая, и вошла. Посреди пустой комнаты, которая была одна в доме, с потолка низко спускалась лампочка. Сосед ползал по полу, утепляя его еловым лапником и досками. Рядом стоял ящик с инструментами. Отсутствующие стёкла уже были забиты фанерой, и из печи вверх выходила новая серебристая труба. Рядом с печью было навалено какое-то тряпьё – видимо, постель соседа, стоял самодельный стол, заваленный пакетами и посудой и старый табурет. Рядом со столом стояли два новых пластмассовых ведра. Несмотря на то, что это было странное для человека жильё, Галина поразилась изменениям. В доме уже не гулял ветер, щели были законопачены, пол выровнен и плотно укрыт еловыми ветками, крыша не просвечивала и проведено электричество. Она похвалила Аркадия. – Да это вы рано зашли. Вот увидите, я тут ещё уют наведу. На завтра Галина уже предлагала соседу старый, но тёплый шерстяной ковёр, который свёрнутый без дела лежал в сарае, куски оставшегося от ремонта рубероида, раскладушку и комод. А ещё кучу старой посуды. Сосед готовил на костре, печь к готовке не годилась совсем. Аркадий оказался очень благодарным соседом. Галина уже не отгребала во дворе снег: каждое утро её двор был расчищен. На все угощения отвечал взаимностью: сегодня Галина его угостит курочкой, завтра он купит ей колбасы. Галину это немного обижало, но и не делало обязанной. Вскоре Аркадий присоединился к прогулкам с внуком, а потом предложил Галине заменить её. Работы в селе для него всё равно не было, он так и не смог устроиться. Пришлось рассчитывать на пенсию. – И хочется Вам возиться с нами? Время терять. – Время не жалко. У меня не так уж много шансов что-нибудь хорошее сделать, и всё обиднее за то, что сделать не успел и уже не успею. Были моменты, когда Галине с внуком было особенно тяжело. Например, когда он заболевал. Стас делался капризным до невозможности. Понять можно – он не отдавал себе отчёт в том, почему ему плохо.

Эти занятия продолжались ежедневно. Сейчас было труднее: одеть– раздеть великовозрастное дитя – была ещё та проблема. Иногда опускались руки. Галина очень уставала, болело сердце, суставы. Масса неприятностей, связанных со внуком, выбивали из колеи. Он уже ломал руку – упал. Дочка могла приехать только на выходные. Галине хотелось личного счастья для дочери, рада была, когда она сообщила о начинающихся отношениях. Но сына и мать Ира заботами не оставляла. – Баба, баабаа! – Что тебе? – Бааба! Хы-хы-хы! – Скажи что-нибудь! – Бааба! Суп! – Рано ещё, на диету тебя сажать надо, вон как раскоровел! – Баба! Пластилин! Лепить Стас любил. Галина завела внука в дом, стянула ему ботинки, раздела. А потом усадила его на пол и дала любимую доску с размазанным по ней пластилином. Можно было немного передохнуть. Она выглянула в окно. Отдёрнув штору, абсолютно бесцельно наблюдала она за начинающейся зимой. Морозило, порошил лёгкий снежок. Сквозь отделяющую сетку рабицы увидела она нового соседа. Он замазывал чем-то стены своей дощатой домушки. Видно и правда зимовать собирается. Глупец! Замёрзнет ведь. Галина была в этом старом доме, заходила, конечно, и знала, что это уже и не дом вовсе, а продолжение улицы. Дров запаса там нет, да и печь нерабочая. А уж дом и вовсе – сито. Ненормальные люди, честное слово. Но своих проблем хватало, где уж до чужих. – Нищий какой-то мужик, бомжевал, видать. В село с одним чемоданом пришёл, в пиджаке, – рассказывала всезнающая продавщица Зоя, – Как он жить в таком доме собирается? Там и крыши-то, считай, нет. Леску у меня взял. Видать, рыбой питаться собрался. Галина отправилась на кухню и добавила угля в печь. У них тепло. Что о других думать... – Нищий какой-то мужик, бомжевал, видать. В село с одним чемоданом пришёл, в пиджаке, – рассказывала всезнающая продавщица Зоя, – Как он жить в таком доме собирается? Там и крыши-то, считай, нет. Леску у меня взял. Видать, рыбой питаться собрался. Галина отправилась на кухню и добавила угля в печь. У них тепло. Что о других думать... На следующий день она возвращалась со Стасом из магазина. Магазин был совсем рядом, но для них это было целое сложное путешествие. – Это перила Стас! Держи! Стас, не отпускай перила! Шагай! Раз–два! Раз–два! Смотри, куда вступаешь! Смотри под ноги. Смотри не на меня, Стас, вниз смотри ... Да что ж это такое! Через дворовую калитку Галину окликнули. Она наказала Стасу: – Стой тут! Держись. Оглядываясь на стоящего на крыльце внука, она подошла к калитке. Звала её почтальонша – принесла извещение. Галя вынужденно отвернулась от внука и тут услышала громкий мужской голос: – Стоять, Стас! Она резко оглянулась, внук уже опасно занёс ногу над ступенями, глядя далеко на горизонт, но от окрика поставил её на место. Мог бы и опять травмироваться, если б не окрик соседа. Ну, никак внук не мог научиться, держась за перила, спускаться по трём ступеням. Быстро попрощавшись с почтальоншей, она подошла к внуку, аккуратно под счёт опять свела его со ступеней. – Спасибо Вам. Подождите минуту. Галина потихоньку довела Стаса до забора, отделяющего их от соседа. – Спасибо, а откуда Вы узнали, как его остановить. – Так ведь слышал. Чай не первый день здесь. Сосед был бородат, но не так уж и стар, как казалось издали. Он сильно сутулился и одет был не по сезону – в тёплый шерстяной пиджак. Взгляд его был спокойным, речь рассудительной. От него пахло костром. – Надолго Вы в края наши? – Да на зиму, наверное. Посмотрю. – Зима! – прокомментировал Стас знакомое слово. – Верно, зима, – любезно, как здоровому, ответил ему сосед, – Любишь зиму? – Бааба, зима, Стас! – ответил внук. – И бабу любишь, и зиму. Я понял. – Простите, он такой вот у нас, – привычно оправдываясь произнесла Галя. – Хороший парень, послушный, – как-то необычайно спокойно ответил старик.

Нищий сосед Этот дом не мог уж и называться домом. Дом, для него, – громко сказано. Скорее печь, обнесённая старой доской,​ законопаченной соломой, а где-то – с дырами. Местные не разнесли печь на кирпичи только потому, что трубы там уже давно не было, и печь забыли. Вместо пола – холмистые заросли густой пожухлой травы на земляном полу, вместо крыши – щепа с виднеющимся сквозь неё небом. Весь дом как-то перекосился, того и гляди развалится. Селяне уже строго запретили детям лазать туда – завалит. Дверей не было, окна представляли собой жалкое зрелище: они были мелкие решетчатые, и клетушки окон далеко не все были со стёклами. Поздней осенью, когда ночами уже подмораживало, в доме вдруг появился жилец. Сначала соседи его приняли за подселившегося бомжа, позвали участкового. Но тот сказал, что мужик имеет право тут жить, у него даже документы какие-то на участок и дом этот есть. Михайловское – посёлок старый,​ история свою ведёт ещё с XIX века. Он жил, не умирал, как многие российские деревни,​ но и особо желающих приобретать тут жильё не было. Работал поселковый магазин, почта. Детей возили в школу соседнего села. Галина Петровна была пенсионеркой. Жила с внуком-инвалидом по соседству с этим старым почти развалившимся домом. Она давно жила без мужа, разбежались давно. И хоть и были кавалеры по молодости, она всех отвергала. Всегда для неё было важно, чтоб мужчина с достатком был, чтоб ей помог, да и дочке. Если не с домом он, то хотя бы с машиной или деньгами. Зачем и мужик тогда, если не для того, чтоб полегче жить стало? Но богатый так и не встретился, замуж Галина больше не вышла. Дочь вырастила самостоятельно. И очень даже неплохо воспитала. Заработала квартиру в городе от предприятия, одевала-обувала не хуже прочих, да ещё и матери в Михайловском дом помогала содержать, пока та была жива. Теперь она сама жила тут. В один момент судьба жизнь перевернула круто. Так вышло в их семье. Казалось, дочь её была счастлива: удачный брак, квартира своя в городе, хороший сынишка Стас – уже школьник. Но ... однажды, когда мама позвала его к столу, он не вышел из своей комнаты. Мама, поругивая сына, зашла к нему и увидела Стаса лежащим на полу без сознания. Прибывшая скорая констатировала инсульт. Потребовалась срочная операция – трепанация. Операция пошла как-то не так – от мозга почти ничего не осталось. Врачи предлагали оставить мальчика в спецучреждении. Всё равно он уже никого не узнает, не будет говорить, ходить, держать ложку. Ему нечем думать. Зачем калечить свою жизнь? Стаса всё равно забрали домой. Правда, его папы почти сразу и след простыл. Мама вышла на работу: кто-то должен был зарабатывать деньги. Бабушка приняла на свои плечи этот крест и переехала в старый, но вполне приличный родительский дом. Поначалу Стас, и правда, овощем лежал. Но через полгода поднялся, а потом стараниями бабушки научился держать ложку, и неуверенно ходить. Постепенно по звукам, по словечкам стала возвращаться речь. Оказалось, никого он не забыл. И лица, и имена близких быстро вспомнил. Но Стас не ощущал пространства. Он не видел, что происходит у него под ногами, мог свалится с лестницы, врезаться в препятствие. У него совсем не работал глазомер. Врачи говорили, что так и будет, но Галина знала – врачи часто ошибаются. Она отказывалась смиряться и упорно работала над этим. – Стоять! Ты что, не видишь мешки? Стас останавливался, команду "стоять" он выполнял хорошо, но никак не мог понять, что от него хочет бабушка. А бабушка повесила на ветку его любимую игрушку, и попросила его принести. Но на пути лежали мешки с соломой. Их надо было обойти. С этой задачей Стасу было ещё не справиться. Да и саму задачу он не понимал. – Стас, дай руку. Пошли сюда, теперь сюда... Внуку уже было 16. Когда случилась с ним эта трагедия, ему было десять лет.