Публикации канала «Женские истории • Рассказы»

Разбираю дома шкафы. Каждую полку. Все антресоли. Все коробочки открываю. Сейчас я в детской. Многие спрашивают: – Где вы находите силы, чтобы разбирать шкафы? Я ненавижу это делать, но очень люблю. Как я разбираю шкафы? Расскажу. Я разбираю обязательно вслух! Прямо беру вещь и говорю: ты кто; какой твой размер; ты пойдёшь жить к другому мальчику; а ты мне никогда не нравилась, не знаю, почему тебя купила; что я буду делать дальше; зачем нам столько носков; полосатое уходи; перехожу к зимним вещам… Прямо говорю словами всё, что делаю. Озвучиваю. Не знаю почему, но от этого легче, это помогает. Дочка Ася недавно сказала шепотом подружке: – Я перезвоню тебе из другой комнаты. Мама опять с трусами говорит. Алеся Петровна Казанцева

Стал Васенька беспокойно спать, то ли живот, то ли зубки, ой, бабушка заберёт мальчишку и вот целую ночь бултыхает его, на Агапку ругается, чтобы спала. А жили они немного обособленно, не совсем в селе, вроде, как на хуторе. Вот Агапка уехала на покос ли, а может ещё куда, пришёл к их дому почтальон, старик Ерофеев. -Здорово живёшь, Микуловна. -Здорово, живу можу, чего в наши края? -Ты это…молодка твоя где? -Хозяйничат, а что такое? -Письно вам, казённое, на Ермолая знать. Старуха села на скамейку. -Читай. -Дык… -Читай, скажу, ну… -Солдат такого-то полка, пал…- читает старик, а у самого губы прыгают. -Дай сюды. От так, не было никакого письна, понял, не было. -Дык как…же…что же… -Сыть, молчи, старый…не было, молчи, она и так у меня убивается, а ну сотворит чего? А мене куды с дитём? Нечто я столько лет проживу, нечто сиротой оставить хочешь? Не было, говорю…Слышишь…Не было… -Как скажешь, Микуловна. -А так и скажу, забудь, с собой память унеси, пусть надежда будеть…Слышишь, не было. И заплакала старуха горькими слезами. -Садись милая, вечерять будем. -Ого, наготовили сколько, когда успели, бабушка? Мне неудобно, вы и так, и с Васенькой… -Иии, так я же о себе пекусь, милая, штобы, когда Ермолай пришёл, ты бы не сказала ему, ба, мол, старушенция ничё не делала, спала, как та корова… -Да, бабушка, да что вы такое говорите…Как можно-то… А давайте, знаете, что…выпьем красенького за здоровье Ермолаюшки. Сжала зубы старуха, слезу назад загнала, в голове молотками бьёт, мол, грех, грех, за здоровье упокойной души пить… Попросила мысленно прощения у внука своего, прости, мол, живым — живое. И выпили, и закусили, и спать легли. Ночью, чудится старухе, будто люльку кто качает, пробросилась, Ермолай будто, худой, грязный. Стоит у люльки и сыночка байкает. -Уйди…уйди, нечистая…прости унучек, прости Ермолаюшка, што , как за живого выпили…не греши на жену свою это я, я старая… Улыбается. -Я живой, бабинька, не верь никому, живой я…скоро возвернусь…Утром старуха сон вспомнила, перекрестилась, всплакнула. По дому копошится, Васенька спит, а она хлеб надумала печь, бежит почтальон, ну как бежит, одна нога здесь, другая позади волочится. -Микуловна, Микуловна, жив, жив…жив Ермолаюшка, жив… Села на лавку, смотрит на старика. -Откель взял? -Письно…ты уж прости, прочитал без твово ведома прочитал. А там пишуть, в гошпитале, мол, Ермолай, подвиг совершимши и к кресту представлен, внук, внук твой, Ермолаюшка, к кресту, слышь, к кресту представили, о как… -Жив? -Жив, апшипка то была, апшипка…апшиблись писарчуки о, как… Плачут и смеются вечером Агапка с бабушкой, Васенька притих, глазёнками водит будто понимает, что… А вскоре и Ермолай домой вернулся, вот оно, Агапкино счастье… Призналась старуха внуку, когда час её пришёл, что не сказала тогда жене его, когда письмо то пришло, не дала и почтальону сказать, запретила… -Ты прости меня Ермолай, прости…Я тогда за Агапку испугалась и за Васеньку. -Ты всё, бабушка моя милая, правильно сделала. Я лежал тогда, землёй засыпанный, и снился мне сон странный, будто изба наша, ночь, месяц в окно светит, ты спишь, Агапия спит, Васенька закрутился в зыбке и так мне захотелось его на руки взять, я будто подошёл и качать начал, а взять робею… А ты мне вроде прощения начинаешь просить…я тебе и говорю, что я жив, жив и пробросился, санитары мимо проползи, а потом услышали мой стон и взяли…с собой, я же два месяца безымянный провалялся… Так что не плачь, милая, нет на тебе греха… Агапка с Ермолаем и Васенькой долго и хорошо жили, у них дочка Нюрочка родилась, сыночек Степан и двойнята, Машка, да Мишка. Вот Машка и была моей бабушкой, дети…Она мне ту историю и рассказала, а я вам уже передал, а вы своим детям, да внукам, не забудьте, скажите… Мавридика де Монбазон

Агапкино счастье -Баю, баюшки, баю, колотушек надаю, колотушек двадцать пять, детка будет крепко спать... А-а, а-а, а-а, а. Котя, котенька -коток, котя, серенький хвосток, приди котя ночевать, нашу детку покачать, уж как я тебе коту, за работу заплачу. Дам кусок пирога, да кувшин молока... -Бабушка, спасибо, давайте я покачаю. Идите, отдыхайте. -Сдурела, девка, спи ложись, тебе весь день ещё крутится, иди, кому говорю, я всё равно не сплю, ну что мы, вдвоём будем сидеть, ну? Молодуха зевнула, качнулась и тут же повалилась на топчан. Тяжела крестьянская доля, ой тяжела, а когда лето в в самом разгаре, так и то хлеще это хорошо тем, кому есть помощи откуда ждать, а Агапке неоткуда, есть только бабка старая, супруга её, Ермолая Спиридонова бабка, да она сама да сынок, Васенька, вот и всё. Супруга Агапкиного в солдаты забрали, сама она сиротка, по чужим людям скиталась, с малолетства в найме, ни отца, ни матери, откуда -то приблудилась в село, навроде как с каликами перехожими девчончишка шла, животёнок у неё прихватило, да так и осталась в селе. Прибилась к бабке Посконихе, та ходила на подёнщину, девчонку с собой таскала, да не за бесплатно. К труду Агапка приучена, не сказать, что красотой сильной отличалась, так, не страшная, да и всё. Беднота, ей и на вечорки не в чем пойти было, но всё же хотелось, душа-то молодая, да весёлая. Бабки уж давно не стало, домишко завалился, она чинила его было, да потом в баньку перебралась, всё же теплее, дров -то меньше уйдёт. Бедная была, но чистая и весёлая, как стемнеет, как заиграет «Камаринская», тут уж Агапку не удержать, выскочит, юбчонкой взметнёт, да как почнёт босыми пятками настил из досок колотить, у тех, кто плясать не умел, ноги сами в пляс шли. Ну, как тут устоять. Парни, конечно, какие были охальники, хотели посмеяться над девушкой, мол сиротка, кто за неё пойдёт, так она так отбривала, язык, что бритва. Вот и углядел однажды, такую смешливую Ермолай, есть -пить не мог, всё она ему везде блазнилась. В итоге, приехал, поговорил. Та смеётся, зубы показывает, ровные, белые, как у белки, мелкие. -Я же, мил, человек, слишком богатая невеста, богатства тебе моего не унесть. -А я попробую. -Ну спробуй. Вон те горы видишь? Мои, вон тот лес, тоже мой, небо синее, речка холодная, всё моё, всё мне принадлежит… А кто против будет? Барин какой? Да пушшай докажет, моё это и всё ты тута… -А ежели я тебя без приданного зову? На что оно мне? Мне ты нужна. -Я Агапка, милый, - стала серьёзной девушка, - может где-то и принято сироток взамуж брать, да только не на этой земле, посмеялись? Хватит, ступай с миром. А парень не отстаёт, каждый день приезжает. А раз, возьми и не приедь, а девка уже и заскучала, выглядывает. А потом сказала себе, мол, глупая ты, Агапка, ну ково ты себе надумала? Парень справный, чистый, да лощёный и ты… Да слышит, конь будто остановился. Выглянула, матушки, что это? Бабушка какая-то ковыляет, а следом он, Ермолай. -Ну, показывай свою королевишну, к которой мне, старухе, на поклон идтить надобно… Закрыла лицо девушка ладоняими, стыдно ей, даже пригласить некуда. -Хороша девка, хороша…Ну, мил моя, показывай, иде мы жить – поживать будем? -Как это? Что это? -Ну дык, ты к нам не едешь, так мы к тебе приехали…а то, собирайси, к нам поедем, а утром в церковь, я с батюшкой договорилась, повенчает, всё чин по чину, ну? Так Агапка и вышла замуж, стала мужней женой. Постепенно выровнялась, гладкая стала, спереди и сзади всё имелось, ка ку баб молодых, а то ещё и лучше, дитё только, никак не могла выносить, выносила, тряслись над сыночком, Васенькой, а тут…ворог напал на землю русскую, приехали чины, в мундирах и забрили лбы мужикам. Остались Агапка с бабкой, да с сыночком Васенькой, коровы были две штуки, лошадёнка, коза, подсвинок, куры, огород. Всё на Агапку теперь свалилось, дитё малое, покос, дров заготовка.

И тут Арсений, мой молчун, делает то, чего я от него никак не ждала. Он неловко, но очень бережно берет ее руку в свою огромную ладонь, подносит к губам и целует испачканные в земле пальчики. Тот самый пальчик, что она «порезала». Я, старая, отвернулась, конечно, чтоб не смущать. Пошла своей дорогой, а у самой на душе так тепло стало. И слезы на глаза навернулись, да не горькие, а светлые. Потому что поняла – свершилось то самое волшебство. Не родниковое, а человеческое. Осенью они свадьбу сыграли. Тихую, свою, деревенскую. Без криков и пышных нарядов. Столы во дворе поставили, вся деревня гуляла. Арсений дом себе поставил – крепкий, ладный. А Людмила, Люда наша, такой хозяюшкой стала – диву даешься. И хлеб печет, и соленья крутит, и герань у нее на всех окнах цветет пышным цветом. Смеется теперь звонко, по-настоящему. И смотрит на своего Арсения так, что сразу видно – вот оно, счастье, ничем не замутненное. Иногда вижу, как они вечерами, взявшись за руки, идут к тому роднику. Уже с сынишкой своим белобрысым. Посидят на травке, попьют водички студеной и обратно идут, в свой теплый, пахнущий деревом и пирогами дом. Вот такая история, милые мои. И каждый раз, как я ее вспоминаю, думаю: а в чем же оно, счастье-то, на самом деле прячется? В громких словах или в тихом журчании родника и в руке, которая вовремя твою руку нашла? Автор: Валентина Семеновна

В тот год к бабе Марфе внучка из города приехала, Людмила. Сама худющая, бледная, как сметана нежирная, волосики тоненькие, а глаза – два блюдца огромных, испуганных. Ходит по деревне, всего шугается: и гуся нашего рыжего, и колодезного скрипа. А уж как коровы с пастбища идут, так она на крыльцо взлетает, будто за ней медведь гонится. Наши девки на нее смотрят, фыркают: «Фифа городская, руки белые, боится работы, как огня». А мне ее жалко стало. Вижу ведь, не от гордости она такая, а от тоски какой-то внутренней. Словно птичка, что из клетки выпала, – и лететь страшно, и обратно не хочется. Зашла она как-то ко мне в медпункт, вроде как за бинтом – пальчик порезала, пока малину в саду у бабушки своей рвала. А сама стоит, мнется, на баночки с йодом смотрит. - Что, милая? – спрашиваю ласково. – Пальчик-то не болит уж, поди. Душа ноет? Она глаза свои огромные подняла, а в них слезы стоят, вот-вот через край плеснут. - Валентина Семёновна, - шепчет, - а правда говорят, у вас родник есть… волшебный? У старой мельницы… - Отчего ж волшебный? – улыбаюсь. – Вода там студеная, чистая, как слеза младенца. Силы дает, это правда. А волшебство, деточка, оно не в воде, оно в сердцах людских. А сама смотрю в окошко. А там, через дорогу, Арсений плотничает, Вере Петровне крыльцо чинит. Парень он у нас золотой. Не говорун, не хвастун. Молчаливый, основательный. Что ни делает – на века. Руки у него большие, работящие, а взгляд – теплый, как летний вечер. И я уж давно приметила, как этот взгляд за Людмилой следом ходит. Она мимо пройдет – у него топор из рук чуть не валится. Он молчит, только желваки на скулах ходят, а она и не замечает, в своих мыслях витает. Вот и рассказала я ей легенду нашу старую. Будто если двое, у кого сердца чистые и мысли друг о друге светлые, выпьют из того родника воды из одной кружки, то судьбы их навсегда свяжутся, и будут они жить душа в душу. Людмила выслушала, щеки у нее порозовели, как заря утренняя. Поблагодарила и убежала. А я смотрю ей вслед и думаю: «Эх, молодость… Все вам чудес подавай, знаков каких-то. А главное чудо-то – оно вот, рядом ходит, досками пахнет и смотрит на тебя так, что сердце замирать должно». И ведь началось потихоньку. Смотрю, Люда уже не сидит в четырех стенах. То с ведром к колодцу идет, хоть и боязно ей. То в огороде бабе Марфе помогает, руки землей пачкает. Платьица свои городские, цветастые, сменила на ситцевый сарафанчик простой. Идет по улице, а косынка с головы съехала, волосы на ветру треплются. И уже не смотрит в землю, а по сторонам глядит. И на Арсения тоже. А он и рад стараться. То калитку ей у дома поправит, чтоб не скрипела. То скамейку под старой яблоней смастерит. Не говорит ничего, а все делами показывает. Придет вечером, сядет на крыльцо к бабе Марфе, закурит и молчит. А Людмила вынесет ему молока крынку холодного. Он возьмет, посмотрит на нее, скажет тихое «спасибо», а у самого в глазах столько нежности, что на всю деревню хватит. И вот однажды, под вечер, иду я из дальней избы, от Егоровны, давление ей сбивала. Путь мой как раз мимо мельницы лежал. Мельница-то наша давно не работает, стоит, как памятник старине, колесо мхом поросло. А рядом, под корнями старой ивы, бьет тот самый родничок. Вокруг него мята дикая растет, пахнет так, что голова кружится. Подхожу ближе, а там они. Стоит Арсений, спиной ко мне. А перед ним Людмила. В руках Арсений держит не одну, а две старенькие эмалированные кружки – синюю и белую в горошек. Он зачерпнул воды в обе, одну протягивает ей. Не говорит ни слова. Просто смотрит. А в глазах его и просьба, и надежда, и страх маленький – а вдруг откажет? А она смотрит на него, потом на кружку, потом снова на него. И я вижу, как уходит из ее взгляда последний испуг, последняя городская шелуха. Остается только чистота, как в этой родниковой воде. Она берет у него из рук кружку, и губы ее дрожат в улыбке. Они молча пьют. Одновременно. А потом ставят пустые кружки на траву.

«А раньше бабы в поле рожали и ничего! И рака никакого не было!» Обожаю эту фразу: «А раньше бабы в поле рожали и ничего! И рака никакого не было!» Ниже приведен отрывок из блога психотерапевта Адрианы Имж, очень верные мысли девушка излагает. Да, раньше не было рака. Потому что его не диагностировали. Человек умирал, и всё. Не было проблем с аллергией на прививки. Дети умирали от дифтерии пачками, и всё. Не было проблем с контрацепцией. Люди просто рожали и выносили детей на мороз и морили голодом. После открытия Америки половина Европы вымерла от сифилиса, а половина индейцев — от гриппа. В Англии во времена Генриха, того самого, что с Анной Болейн, простой грипп выкосил половину Лондона. Не было проблем с сильными женщинами. У женщин просто не было паспортов, прав, возможностей, их избивали и насиловали, и это не считалось проблемой или преступлением. И с внематочными беременностями и постродовой депрессией проблем не было. Внематочная беременность (или замершая) была только одна. Женщина умирала, и всё. И депрессии у женщин не было. Была тяжелая работа. Те, кто не умирал от родов, в сорок чаще всего были с опущением матки — от постоянной тяжелой работы. Бандажей тоже не было. Всем, кто хочет красивых платьев и балов, рекомендую читать мемуары Екатерины Второй. Да-да, жены наследника престола, а затем — императрицы. Там про ветряную оспу, женские проблемы, трудности быта и многое другое у знати. Да-да, у тех людей, которые обладали всеми благами той цивилизации. У меня в процессе чтения было впечатление, что я сейчас живу не просто роскошней, а во много раз роскошней императрицы. Моя прабабка и первая жена моего деда умерли в родах, половина братьев и сестер моего отца умерли от инфекций, которые сейчас кажутся сказочными страшилками. И это не глухое средневековье, а двадцатый век. Ну и вообще, кому хочется острых ощущений — можно взять в библиотеке женскую энциклопедию восьмидесятых и почитать про женскую гигиену. Да что там — сто лет назад мои легкие роды убили бы либо меня, либо дочь. Просто потому, что легкими они были благодаря медицине. Когда меня спрашивают, в каком времени я хотела бы жить, — сейчас. Я не знаю, что будет в будущем, но сейчас у меня есть джинсы, кроссовки, дезодорант, моя личная недвижимость, загранпаспорт, контактные линзы, средства гигиены и контрацепции, возможность работать и учиться в любой стране. Я могу развестись просто потому, что не хочу жить с этим человеком. Я могу водить машину. Я могу купить травмат или шокер, а также научиться драться, чтобы защищать себя и своих близких, и да, есть шанс, что за превышение самообороны меня посадят. Зато не закидают камнями и не сбросят со скалы как опозоренную. В этом обществе еще куча проблем, но по сравнению с тем, что было, — это офигенно. И желающие отмотать назад просто не понимают, куда они попадут. Я понимаю. И я знаю, какая титаническая работа была проделана, чтобы сделать хотя бы то, что есть сейчас. И я счастлива жить здесь и сейчас.

Мою маму уволили за то, что она дала хлеб бездомному. Но спустя несколько недель тихий стук в дверь изменил всё. Моя мама проработала восемнадцать лет в одной и той же маленькой пекарне. Все её знали. Нежно называли "Печенька". Она помнила, кто любит булочки с маком, а кто выберет корицу, и всегда незаметно клала детям печенье "просто так". В тот вечер, под дождём, она закрывала пекарню последней. На полке осталось несколько буханок - утром их всё равно выбросили бы. У двери стоял мужчина в потёртом пальто, прижимая к себе старую собаку. Мама ничего не спрашивала. Она просто протянула тёплый хлеб. — Возьмите… он ещё мягкий. На следующее утро новый управляющий уволил её на глазах у всех. — Политика компании, — сказал он холодно. Я помню её руки — в муке, мокрые от дождя и слёз. И её тихие слова: — Наверное, я поступила правильно. Прошли недели. Она стала печь дома для соседей. Но часто говорила, что ей не хватает запаха настоящей пекарни. И вот однажды, в дождливое утро, постучали в дверь. На пороге стоял молодой мужчина, насквозь промокший. — Вы та женщина, которая дала хлеб моему отцу? Он рассказал, что его отец был ветеринаром, но жизнь забрала у него всё. И последним тёплым воспоминанием был тот хлеб, полученный без вопросов. — Это были вы, — сказал он. — Он помнил это до последнего дня. Потом добавил: — Я мечтал открыть маленькую пекарню в его честь… Но теперь хочу, чтобы она была вашей. Чтобы доброта жила там. Мама села и расплакалась — слезами возвращённой надежды. Теперь на углу нашей улицы стоит маленькая пекарня. Мама приходит туда первой. Детям она всё так же даёт печенье бесплатно. А у двери стоит корзина хлеба — для тех, кому трудно сейчас. ♥️Добро всегда возвращается.

Как-то раз у моей бабушки закружилась голова, и приехавший на «Скорой помощи» врач решил не рисковать и забрал старушку в больницу. Там ей подробно объяснили, что в таком возрасте бодро скакать по театрам с престарелыми приятельницами уже просто неприлично. Смерть не за горами и встретить ее надлежит как полагается — в своей постели, а не на партии в покер у подруги. Помирать бабушка решила вдумчиво и со вкусом. В первую очередь она накупила целую кучу лекарств и обставила ими свою прикроватную тумбочку. В воздухе тут же поселилась устойчивый запах корвалола. Во-вторых, она напрягла всех нас, чтобы мы, жертвуя своим временем и нервами, помогали ей в торжественном процессе умирания. Она капризничала, требовала новых лекарств, вызова то врача, то нотариуса. Мама сбилась с ног, пытаясь удовлетворить все ее капризы и хоть как-то убедить, что умирать еще все-таки рано. В ответ бабуля закатывала глаза и просила накапать ей еще немного корвалола. Но однажды в бабушкиной комнате появилась ее старинная приятельница Нелли. Слава богу, я была в то время у нее дома и имела счастье видеть это все своими глазами. — Говорят, ты наконец-то решила помереть, — спросила она густым басом, — похвально. Надо же кому-то из нас сделать первый шаг на тот свет, чтобы все там разведать. Только ответь мне прямо — неужели ты собираешься лежать в гробу в таком ужасном виде? Бабушка буркнула в ответ, что ей все равно в каком виде она будет лежать в ящике. — Тебе, может, и все равно, — ответила Нелли, — а мне на этот ужас придется смотреть! Более того, мне придется это целовать! Что скажут люди?! Они подумают, что пришли на приличные похороны, а их таки подло обманули. Я просто не смогу посмотреть им в глаза! — Причем здесь люди? — воскликнула бабуля. — Потому что, они придут, думая, что хоронят Нелину подругу, а Неля с кем попало не общается. Но когда они увидят тебя, они подумают, что им подсунули какой-то другой труп и обидятся! Кстати, зачем тебе так много лекарств? Ты что, травишь себя этой гадостью? — Я пытаюсь облегчить себе страдания, — пыталась сопротивляться бабушка. — Ты пытаешься окончательно испортить себе печень — а от больной печени ужасно неприятный цвет лица. Ты что, хочешь, чтобы увидев тебя в гробу, люди в ужасе убежали прочь? Бабушка подумала и согласилась, что в гробу лучше лежать с хорошим цветом лица. Подруга ее поддержала и предложила пойти на улицу нагулять здоровый румянец, который будет очень эффектно смотреться на смертном ложе. Открыв рот, я смотрела, как моя, только что помиравшая бабуля, сползает с постели и бредет в душ, от которого отказывалась последних недели три. А Неля, брезгливо поджав губы, приказывает мне сгрести всю постель с кровати, чтобы отправить ее в стирку… А им самим с бабулей приготовить две чашки крепкого кофе, в которые накапать чего-нибудь коньячно-бодрящего, грамм, эдак, пятьдесят. Поскольку коньяк хорошо влияет на тонус и на нервы. А в пресловутом гробу, как вы уже поняли, лежать лучше со здоровыми нервами и крепким сердцем… Лучшая подруга настолько озаботилась бабушкиными грядущими похоронами, что пару недель усердно ее готовила к ним. За это время они посетили парикмахерскую, массажиста и салон красоты. Ходили по магазинам и распродажам, накупили кучу всяких милых вещей, несомненно пригодящихся на том свете — таких, как шляпка с вуалькой, перчатки, косметика. Так что за собственные похороны бабушка уже не переживает, поскольку знает, что все пройдет на высшем уровне. А чтобы скоротать время, она вновь возобновила свои походы по подругам, партии в покер и веселые пикники. Говорит, что если смерти так уж сильно надо, то пусть сама ее поищет… Правда, безносая пока не торопится ее искать — видимо, у бабули еще недостаточно хороший для этого цвет лица. © Ирина Подгурская

Нина Павловна протянула ей листок. На нём было всего несколько строк: «Бабушка, я давно хотела вернуться. Но боялась, что ты меня не простишь. Я так скучаю. Я люблю тебя. Прости меня, пожалуйста». В этот вечер они сидели на кухне у Нины Павловны, пили чай с пирогом и слушали Чайковского. Внучка Катя приехала через две недели. Иногда самые молчаливые люди не холодные. Просто в них слишком много боли, которую они никому не показывают. А мы проходим мимо и думаем: «Какая странная». Автор: Мил Рэй

Через неделю Тамара потеряла кошелёк. Это была катастрофа. Только что получила пенсию — четырнадцать тысяч рублей. Лекарства от давления для матери, продукты, оплата коммуналки, обещанная покупка куртки внуку. Всё разом рухнуло. Она перерыла квартиру трижды. Обзвонила все магазины. Рыдала в трубку подруге, кричала на мужа, хотя он был ни при чём. Вечером она сидела на кухне, опустошённая, и смотрела на пустой стол. Слёз уже не было. Была только чёрная, липкая пустота. — Тамар, — сказал муж, — может, ну его? Заработаем. — Ты не понимаешь, — ответила она шёпотом. — Это не просто деньги. Это жизнь. Да ну тебя! **** В дверь позвонили поздно, около десяти. Тамара открыла с раздражением: кто мог прийти в такое время? На пороге стояла Нина Павловна. В руках она держала старый коричневый кошелёк — именно тот самый, с выцветшей вышивкой. — Это ваше? — спросила она своим тихим голосом. Тамара ахнула, выхватила кошелёк, открыла. Всё до копейки! Даже монетки, которые она кинула в карман для мелочи, были на месте. — Где… Где вы его нашли? — заикаясь, спросила она. — У лавочки, возле подъезда, — Нина Павловна говорила спокойно, как будто речь шла о погоде. — Вы утром выходили, я видела. У вас он выпал, когда вы сумку перекладывали. Тамара почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Ей захотелось обнять эту сухонькую женщину, прижать к себе и разрыдаться от облегчения. — Господи… Спасибо вам! Я уж думала… Я ведь про вас такое говорила! Простите меня! — она шагнула вперёд, раскрыв руки. Но Нина Павловна отступила. Мягко, но решительно. Как будто прикосновения были для неё огнём. — Не надо благодарностей, — сказала она, глядя в пол. — Берегите вещи. И себя тоже. Она развернулась и, придерживаясь за стену, пошла к своей двери. Тамара смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри, под слоем привычной грубости, что-то трескается. На следующее утро Тамара испекла пирог. Не простой, а с яблоками, по маминому рецепту, с толстым слоем сахарной пудры. Она поднялась на третий этаж. Дверь не открывали долго. Она уже хотела уйти, как вдруг услышала шаркающие шаги. Дверь приоткрылась. — Я это… Тамара. Я пирог принесла. Домашний. Вы же любите? Нина Павловна молчала. Потом, спустя долгую паузу, она отступила вглубь прихожей. — Проходите. Квартира оказалась большой, но очень чистой. Ни пылинки. На стенах висели фотографии в деревянных рамках. Молодой мужчина в военной форме — широкоплечий, улыбчивый. Девочка с косами, с серьёзными глазами. Пожилой мужчина в очках, с добрыми, уставшими глазами. На столе стоял старый проигрыватель и стопка пластинок в пожелтевших конвертах. — Это ваши? — тихо спросила Тамара, кивнув на фото. Нина Павловна кивнула. Она села на край стула, сложив руки на коленях. — Муж, Александр. Умер от сердца. Сын, Серёжа, погиб в Чечне. Ему было двадцать два. А это внучка, Катя. Уехала после ссоры. Я сказала что-то не то. Просто хотела, чтобы она выучилась, а не сидела на шее у парня. Она обиделась. Уехала в Питер. С тех пор… пять лет молчания. Тамара села напротив. Слова куда-то исчезли. Она думала о том, как много раз проходила мимо этой двери, не зная, что за ней — целая жизнь, полная боли. — А музыка? — спросила она, чтобы хоть что-то сказать. — Муж любил пластинки. Особенно эту… Чайковского. По ночам я её включаю. Кажется, будто он в кресле сидит, рядом. Курит свою трубку. Он всегда курил, когда слушал. Тамара сглотнула. — Нина Павловна… Простите меня. За всё. Старуха посмотрела на неё долгим, проницательным взглядом. — Ничего, Тамара. Жизнь — она длинная. Мы все совершаем ошибки. Главное — успеть их исправить. Через месяц Тамара уговорила Нину Павловну написать внучке. Нина Павловна писала два дня. Она выводила буквы с трудом, перечёркивала, комкала листы, но потом снова бралась за ручку. Ответ пришёл через три недели. Тамара увидела Нину Павловну в подъезде — та стояла, прижав конверт к груди, и плакала. — Что там? — шепотом спросила Тамара.

Никто не ждал Тимошку в этом мире. Но он пришёл. Заявил о себе громким криком, требованием еды, внимания, ухода... А мама... - мама попросту смоталась, едва прошло два дня после родов. Убежала, если можно так сказать, еле шатаясь, скрылась в неизвестном направлении. Нисколечко не чувствуя привязанности к маленькому комочку и не желая брать на себя ответственность за его жизнь. Конечно, её найдут, попытаются вернуть, будут уговаривать забрать сына... Бесполезно. Ей всего девятнадцать. Единственный близкий человек - бабушка. Но она умерла год назад. Потом был парень, который много обещал, но бросил. Все её бросили. Мама и папа - в детстве, погибли, перевернулись в машине. Папа детдомовский, а у мамы были сестрички, но они уже давно живут в Италии вместе со своим отцом, её дедушкой. А бабушка - бабушка любила свою девочку, но вот - бросила. С дедушкой и тётками связи не было. Какая- то нелепая история, где много обид, злости, какого- то дележа, по началу была неинтересна, а потом, когда бабуле стало и вовсе худо - она попала в больницу, стало как- то не до историй. А сейчас и она бросила своего кроху. В этом году должна была закончить техникум. Одноклассники пишут дипломную работу, а она... Ну, ничего, ничего. Одна как-нибудь, но только - одна. А ребёнок, ребёнок - это тяжело. А ей и так тяжело, как они все этого не понимают. Она ведь совсем одна. Приходят, что - то говорят, а кто они, зачем - неизвестно, да и ну на них. Вот, сил немножко прибавится, и нужно будет как-то жить дальше. А Тимошке нужно не потом. Ему сейчас, вот прямо вот сейчас. Прислониться щекой к маминой груди, покушать материнского молока, почувствовать биение её сердца. Нету, нету материнского тепла, очень страшно и одиноко. Берут на руки, руки всё время разные, и чужие. Кормят, но это не мамино молоко, всё время болит и крутит маленький животик. Сон тревожный, ведь, даже сквозь свой неспокойный сон, малыш бы узнал мамин голос. Но голоса все чужие. Но Тимошка умел ждать. И ещё хотеть. И он представлял себя в маминых руках, окутанным теплом и заботой. Он ждал. Он молился своим младенческим Богам. Своими мыслями, своими ощущениями. И, может быть, даже сопением своего крохотного носика. Главврач роддома, милая женщина с добрым сердцем и стала таким младенческим Богом. Она никак не могла смириться с тем, что такой милый крошечный ангелочек остался без мамы. Но и другой мамы младенцу не желала. Только родную. Она воспользовалась всеми своими связями, но нашла - таки за далёкой границей дедушку мамы и прадедушку Тимошки, даже связалась с ним. Долго, очень долго беседовали два человека по видеосвязи. Приехали. Нет, не дедушка. Приехали мамины сестрички. Обе. Нашли Тимошкину маму. Той было очень плохо. Нестерпимо болела и горела грудь. Молоко сцеживалось - иначе ну очень больно.. Юная мамочка долго не могла понять, что вообще происходит. Но как- то сама по себе вот появилась кроватка, комод наполнился крошечной одеждой... А ещё с ней разговаривали, её кормили. Гмм, паста... макароны и макароны. Паста почему-то. Не важно. Важно - что уже и не одна. Важно, что есть кто-то, кто спросил: "ты, вообще, как? Ты ела, ты пила? Может, поспишь?" А потом все вместе поехали в больницу. Две галдящие тётки, и она, притихшая мамочка. Ей дали халат и подвели к маленькому человеку. Тот внимательно смотрел своими глазёнками, морщил носик и корчил рожицы. Узнала. Конечно же , узнала. На руки взяла. Всё. Свершилось. Больше не отпустит. Она не одна. Она с двумя громкими тётками. С заграничным дедушкой. И с Тимошкой. Вы думаете, это рассказ о мальчике Тимошке, или его маме, молодой и глупой? Да нет же ,нет. Это рассказ о младенческом Боге, о главвраче. О милой, неравнодушной женщине, которая выполняет свои профессиональные обязанности и ещё чуть-чуть больше. А это "чуть-чуть больше" становиться счастьем для маленького человечка. А мы, мы делаем хоть чуть-чуть?.. Татьяна Фатеева

- Бабулечка приехала! Бабушка, не уезжай больше! Бабушка, забери меня завтра из садика! Чтобы все видели, что у меня бабушка тоже есть! Ой, дедушка! Деда! И Ниночка побежала вглубь комнат. - Здравствуйте, - раздалось сзади. Валентина Ильинична обернулась. В дверях стояла Лена. - Девочка моя милая. Прости за все, прости меня, старуху. Обидела я тебя, Леночка. Нет мне прощения, только Ниночку бы иногда видеть. Ой, что ж я наделала-то! - обняв невестку, зарыдала Валентина Ильинична. - Вы тоже меня простите. Я... Нельзя было не давать вам ее видеть. Это неправильно. Знаете, Ниночка все о вас спрашивала. Вот, рисунок ее, - Лена протянула альбомный лист. - На стену повесим! Рамку купим! Ой, у меня ж пирог! Сейчас стол накроем! - захлопотала Валентина Ильинична. И не было в эту минуту человека счастливей ее. А с какой радостью летел с работы Костик! Узнав, что жена и дочь у родителей. И засиделись далеко за полночь, а Ниночка уснула на руках у деда. Они наверстывают упущенное время. Обожают ребенка. Сын и невестка постоянно ходят в гости. Валентина Ильинична не может надышаться на Ниночку. Покупает охапками платьишки, юбочки, игрушки. Водит во всевозможные кружки. Гордо идет с малышкой по улице, говоря всем, что самое бесценное счастье - это детская рука в твоей ладони. Татьяна Пахоменко

комбинезончике повернула голову. Апельсины выпали из рук женщины и покатились по полу. На нее смотрел Костик в детстве! Те же глаза, та же ямочка на подбородке. Носик деда, забавно морщит его также. А ручки ее, бабушкины, изящные пальчики. - Как... Как назвали, - только и смогла прошептать Валентина Ильинична. - Ниночка, - сын крепче прижал к себе дочку. - В честь бабушки своей назвал, моей мамы, царство ей небесное. Спасибо, сыночек. Можно? - мать с мольбой протянула руки. Костик кивнул. Те бесценные мгновения она хранит в памяти до сих пор. Бархатные щечки, запах молока и арбуза, сияющие детские глаза, прикосновение крохотных пальчиков к своей щеке. Чудо. Ниночка. Вечером они накупили подарков и отправились в гости. Но невестка не открыла двери. Напрасно извинялись у порога Валентина Ильинична и муж. Напрасно Костик просил жену сменить гнев на милость. Бесполезно. Правда, тайков от супруги он приносил ребенка родителям. Те нарадоваться не могли. А потом Ниночке исполнился годик. И встречи прекратились. Смышленая малышка уже начала лепетать. Отец боялся, что узнает жена. И тогда будет только хуже. Вот и ходила бабушка к садику. Да у дома караулила, как партизан. Смотрела, как Ниночка в песочнице играет. Она проклинала себя за свое высокомерие, за то, что обидела невестку, была несправедлива к ней. Лена хозяйство прекрасно вела. Внучка всегда чистенькая, ухоженная. Сын прибранный. И чего ей надо было? Зачем ругалась, что не пара? Замкнутый круг продолжался. В принципе, страдали все. Сыну было больно, что родители не видят внучку. Те все извелись именно от этого. Лена понимала, что муж мучается, но не могла забыть, как жестоко поступила с ней Валентина Ильинична и простить ее. А потом случайно в гостях увидела молодого человека. С необычайно синими глазами, про которые она подумала: "кроткие да добрые такие". - Это Ваня. Он в духовной семинарии учится, - сказала Лене подруга. И вот с этим самым Ваней они случайно на балконе вместе оказались. Тот спросил, чего Лена такая грустная. И она вдруг взяла, да и выложила все. Словно какая-то сила толкнула. Но в конце добавила: - Все равно их не прощу! Они меня ненавидели. - А Господь всех любил! Сына своего отдал, чтобы нас спасти. Сын его муки претерпел, да все равно остался в своей любви к людям. Нельзя ребенком мстить. Она безгрешная. Давно мать мужа все поняла, иначе бы не металась так. Все люди совершают грехи, бывает, куда более страшные, чем она. Она и так настрадалась, поверь. Что ты хочешь? Девочку бабушки и дедушки лишить? Хорошо ли это? Сама же говоришь, что она без конца тебя спрашивает, где ее бабушка и дедушка? У других ребят они есть, а у нее где? А ты врешь про командировку длительную. Нельзя так. Прости их. Не разрушай, мы создавать должны. Я раньше вон тоже первым хулиганом был. Думал, правильно живу. А потом понял, в чем призвание. Добро должно от людей идти, только так спасемся! - Иван вышел с балкона, оставив ошарашенную Лену одну. Ночью она не спала. А вечером, забрав дочь из садика, повела ее в незнакомый двор. - Мы куда идем, мамочка? - спросила Ниночка, бережно держа в руках рисунок. - К бабушке. И дедушке, - ответила Лена. - А они уже вернулись из командировки? Ура! Бабушка! Настоящая! Дедушка! Настоящий! У меня будут. Мамочка, смотри, что я нарисовала! - Ниночка протянула ей рисунок. Там, держась за руки, стояли мама, папа, бабушка, дедушка и девочка,в центре. Неровными буквами Ниночка написала: "Моя мечта. Моя семья". Она рано научилась читать и писать, умная девчушка. - Валь, вроде стучит кто. Валя! Да откроешь ты дверь наконец! Валентина Ильинична пошла на стук с кухни. За ней плелся верный Фунтик. Она только успела распахнуть дверь, как туда вбежала... Ниночка. У бабушки ноги подогнулись и она от неожиданности села на пуфик. А внучка уже забралась на колени, обнимала, целовала и говорила взахлеб:

Пожилая, дорого одетая женщина частенько появлялась в этом районе. Чтобы не вызывать ни у кого вопросов, брала с собой шпица Фунтика. Мол, бабушка с собакой гуляет. А сама зорко смотрела через забор, вот, час прогулки. Где же она? Внутри все затрепетало. Наконец она увидела малышку в сарафанчике и косыночке. Бабушка жадно впитывала в себя малейший шаг, жест ребенка. Чтобы вспоминать вечером, рассказывать мужу. Тот из-за больного сердца в ее вылазках не участвовал. - Ниночка, золотая, любимая. Как же ты на Костика похожа, вылитая папка! Как же я могла сомневаться, что ты не наша. Девочка моя родная, все бы отдала, только бы тебя на ручки взять, - шептала дама. Фунтик стоял рядом и горестно вздыхал тоже. Ему хотелось поиграть побегать в другом месте, но приходилось выполнять волю хозяйки. Наконец детей увели. Женщина с собачкой тоже отправились домой. По дороге она опять позвонила сыну. - Костик, что Леночка сказала? Можно, а? Можно мы с отцом придем, Костик? К Ниночке, пожалуйста! - с дрожью в голосе произнесла пожилая женщина. - Мам. Ты прости. Но нет. Жена не хочет, чтобы вы общались с ребенком. Мам, ну вот что я сделаю? Я между вами и ей оказался. Ладно, пока Нина маленькая была. Мог ее привозить, чтоб вы понянчились, подержали на руках. Но сейчас она выросла немного, расскажет же маме, где была. Будет скандал. Ты хочешь, чтобы еще я с Леной развелся? Она может так сделать! Тогда вообще ребенка не увидим, - проговорил голос на другом конце. - Нет, что ты, сынок. Ладно, поговоришь еще потом? С Леночкой-то? Костик, попросишь ее? Мы же бабушка и дедушка, мы же не чужие! - упрашивала его мать. - Хорошо, попробую. Дома седовласый мужчина с газетой вышел навстречу жене. - Как Ниночка? Можно нам ее повидать? - спросил. Жена отрицательно замотала головой и зарыдала. Вечером позвонила подруге. Начала жаловаться. Но та, прямолинейная, поток слез прервала: - Валя! Очнись! Ты сама виновата! Вначале ты своему сыну с этой Леной встречаться не давала. Мол, у нее мать дворник, отца вообще нет. Живут в общаге. Хотя девчушка к тебе со всей душой приходила. А потом кто от ребенка просил избавиться, а? От этой самой твоей любимой Ниночки, по которой ты сейчас ноешь? Ты же уверяла, что она не от Костика! Ты Лену эту бедную даже в больницу приволокла, где обо всем договорилась! Как там она от тебя сбежала, не представляю. А потом? Когда Костик все-таки вопреки твоей воле на ней женился, причем тайно, ты что сделала, когда они пришли? Давай ее проклинать до пятого колена, из квартиры гнать, ты в нее башмаком, в беременную, между прочим кинула, ну не бред? А у нее потом еще мамы не стало... Злая ты, Валька. Они же тебя позвали, когда ребенок родился, девка на тебя зла не держала. Ты что сказала? Видеть отродье не желаю, не нашей породы! И после всех таких подвигов ты хочешь, чтобы Ниночку к тебе привели? Скажи спасибо, что когда у тебя мозги на место встали и ты попытки увидеться делала, сын тебе малышку хоть грудной приносил, пока гулял. Тайком от жены. Ладно хоть ума не хватило через суд требовать внучку видеть, у тебя вначале был такой план, а только хуже бы сделала. Отойдет твоя невестка. Все, Валя, пока! Валентина Ильинична без сил прошла на кухню. Руки дрожали, пока наливала чай. Да, муж руководитель. Жили хорошо. Она никогда не работала. Сын -умница. Теперь она с ужасом думала о том, что было бы, послушай сын и невестка ее. Если бы они не оставили ребенка. Хорошо хоть Костик упрямый, в отца. Настоял на своем. Валентина Ильинична вспомнила, как первый раз увидела такую нежеланную раньше внучку. Сын с женой и ребенком съехал тогда в съемную квартиру, хотя они для него трехкомнатную держали, но не захотел, не взял, даже когда родители отошли и просили заехать туда уже семьей. В магазине Валентина Ильинична с тележкой шла неторопливо. И вдруг столкнулась с молодым мужчиной, который стоял к ней спиной и держал ребенка. Тот повернулся. Костик. Сын побледнел и робко улыбнулся. Они не виделись больше года. В этот момент малышка в

Забрала к себе жить маму. Навсегда. Ничего заранее не решая, просто одним днем, с одним пакетом. В пакете – колготки, тапочки с надписью «Лучшей бабушке на свете» (подарок моих детей), теплый халат с рубашкой и почему-то наволочка. Мама пакет собирала сама. ⠀ Теперь у меня дома уже три недели живет старенькая девочка лет четырех. Худенькая, с белоснежной гулькой на голове, в хлопчатых колготках гармошкой на щиколотках. Она гуляет по коридору, мелко шаркая теплыми тапочками, осторожно останавливается у порога и высоко поднимает ноги, переступая невидимые препятствия. Улыбается собаке в коридоре. Слышит невидимых людей и рассказывает мне ежедневные новости от них. Стесняется и много спит. Аккуратно кусает шоколадку (я все время ей подкладываю в комнату шоколад) и запивает чаем, придерживая чашку двумя руками – одна рука дрожит. Страшно боится потерять с тонкой руки обручальное кольцо, всё время его проверяет. Я вдруг вижу, какая она старенькая и беспомощная. Она просто отпустила себя, расслабилась и перестала играть во взрослую. И доверила полностью, абсолютно, во всех мелочах свою жизнь мне. И самое главное для нее – когда я дома. Она так облегченно выдыхает, когда я вхожу с улицы, что я стараюсь надолго не уходить. ⠀ И я опять каждый день варю суп к обеду, как детям в детстве, опять на столе появилась вазочка с печеньем. Что я чувствую? Сначала — ужас. Она была самостоятельной, все три года после папиной смерти хотела жить одна. Я ее понимаю – впервые в жизни, в свои восемьдесят мама делала то, что хочет сама. Этот треклятый вирус сломал мою маму — два месяца дома сделали своё дело и психика рухнула. Сейчас я чувствую жалость к этой хрупкой Вселенной, любовь и нежность. Я прекрасно понимаю, по какой дороге мы с ней идем. Я очень хочу, чтобы эта дорога была для нее счастливой — с любимой дочкой, в тепле и комфорте. С домашними пирожками и котлетами. Остальное для мамы уже не имеет значения. ⠀ У меня есть теперь дома дочка восьмидесяти трех лет и я счастлива, что Бог дал мне возможность сделать ее закат счастливым, а свою дальнейшую жизнь — спокойной, без душевных терзаний. Мама, спасибо, что ты — у меня. Будь, пожалуйста, подольше... Автор: Мила Миллер

Пришёл посидеть к морю, сидит пожилая пара, уже хорошо за 70 где-то. Женщина держит мужа за руку и они разговаривают. «Это так ....так мило» - подумал, я. Даже залюбовался.  Потрясающе.  Я сел недалеко. Они продолжают начатый разговор.    - Яша, послушай меня сюда еще раз. Я не хочу, шоб сегодня приходил этот Лёва. Он припрётся со своей Жанной. А я видела, как эта Жанна на тебя смотрит. И ты на неё лупишься. Олтэр какер.    - Ой Mаша.....шо ты говоришь бред. У меня на оба глаза зрение минус 8! У меня теперь все на одно лицо. И ты тоже. Я тебя только по этому бреду и узнаю.    - Не морочь мне то, чего у меня нет, Яша. Kогда в ресторане меня Лёва позвал танцевать, я видела, как ты любезничал с этой его шиксой.    - Я?? Мы обсуждали диабет!!! А ты?? «Пуси-Шмуси» с Лёвой. Я шо, не видел?    - У тебя же зрение минус 8? Шо ты там видел?  - Видел то шо надо!!!    - Ой ладно. Всё. Xватит. Как ты мне осточертел за всю жизнь. С утра мне испортил всё море. Давай лучше позовём сегодня Елену Абрамовну?    - Ну конечно. Кто бы сомневался...она же с Гришей этим придет, а он - заумник, цитирует поэтов... тьфу! ... И отпусти уже мою руку... ты мне переломала последние суставы.    - Tогда может сходим к Любе с Мариком? Она - страшная, а он - тупой.    - Xороший вариант. Всё, пошли домой, меня пучит!   И все таки это ЛЮБОВЬ!    Автор: Стас Вольский

– Неделю уже. И не тянет. В один миг опротивело все… Только оттенок запаха сигарет почую – и все, спазм горло сжимает. Чудеса какие-то… бросала три года и не могла, а тут в один момент решилась. Получила в подарок свою шапочку цвета морской волны и Сусанна. Надела, прошлась в ней до универсама – и угодила под колеса какого-то горе-автомобилиста. Петр Ильич – наш молодой преподаватель по теоретической механике, – как узнал, что Сусанка с переломами ребер и сотрясением мозга в больнице лежит, потерял покой, с цветами прибежал к ней под окна и стоял там, серьезный и бледный, ожидая, пока та, держась рукой за бок, доковыляет до окошка… Сусанна потом расскажет нам, как они смотрели друг на друга через грязные весенние стекла больничного коридора, боясь мигать, едва дыша… И какое это было невероятное счастье. Без слов. У бабушки был день рождения. Пару недель накануне она себя очень плохо чувствовала, не ела и с утра попросила пригласить священника. Пожилой отец Борис долго беседовал с ней, исповедовал, причастил и соборовал. Несмотря на свои нынешние убеждения, я привычно, как в детстве, подошла к нему под благословение. Батюшка взглянул на меня сквозь толстые стекла очков с жалостью и сочувствием. Быстро благословил и вдруг потрепал по голове. В носу защипало, я отвернулась. Странное чувство, когда встречаешься взглядом с глазами незрячего человека… который внимательно на тебя смотрит. Бабушка сидела, по обыкновению, на низком своем диванчике, скрестив ноги. Ее облик излучал быстрое и умное внимание, она словно пила с моего лица, наконец восполняя длительную жажду. Так продолжалось несколько мгновений, после чего рука ее дернулась, голова откинулась, из груди вырвался продолжительный вздох. Бабушка умерла. Это было бабушкино завещание: «Зоя, вяжи свою жизнь с молитвой, и все получится» Разбирая ее вещи, я наткнулась на чудесный меланжевый платок, который бабуля связала из остатков ниток. Он получился мозаичным, ни на что не похожим, словно передо мной лежала обретенная древняя фреска. Сочетая нитки вслепую, бабушка достигла совершенно вангоговских гармоний: все времена года сошлись здесь в медленном и прекрасном танце. К углу платка на булавке был пришпилен небольшой кусочек бумаги. Развернув его, я обнаружила написанную бабушкиной слепой рукой «схему вязания»: «Пять петель для “Богородице Дево, радуйся” и четыре – для Иисусовой молитвы. Если в одном ряду сто петель, то за семь с половиной рядов прочитывается полное Богородичное правило…» И самое главное завещание, написанное прыгающими, неровными, едва читаемыми буквами: «Зоя, вяжи свою жизнь с молитвой, и все получится». И я вяжу… строго по схеме, и столько раз применила ее, что… видишь, бабушка, мне по плечу любой меланж… даже с закрытыми глазами! Автор: Анна Ромашко

"Зоя, вяжи свою жизнь с молитвой. И всё получится"- это было бабушкино завещание. Бабушка знала всех моих подруг. Каждую из них разок подержала за руку, потрепала по щеке. Вообще-то она была слепая и никого из них не видела, но каким-то образом чувствовала, словно наблюдала, как Оля улыбается, как Мила плачет… И какого оттенка у нее волосы. – Людмиле нужно купить пряжи меланжевой, рыжевато-розовой… Найдешь? Меланж в 1990-е годы был редкостью. Куплю примерно одного качества разноцветных ниток и смотаю. Цвет всякий раз получался интересный, и подруги мои ждали бабушкиного подарка с нетерпением. Сядет она в темноте и шепчет губами что-то, а руки проворно так работают. Три дня – и шарф готов. Шапочку вязала за день, а платки дней за пять. Перед тем, как начать трудиться, бабушка звала меня и расспрашивала подробно про подругу, которой хотела обновку связать. Как у нее жизнь, какие неприятности, есть ли жених, кто родители. Я всегда думала, что она любопытна от того, что слепая. Не видит никого и живет в своем мире, где моя приятельница Милка не болтается с сигаретой в зубах мимо злачных мест в поисках знакомств, а, надев перчатки, ходит в розово-ржавом шарфе и шапке по скверу с толстенной книгой в руках, садится с ней на кованую скамейку и, глядя вдаль, открывает наугад пожелтевшие страницы. Я вводила бабушку в заблуждение, поддерживая ее желание видеть моих подруг девушками из приличных семей. Троечница Оля с неблагополучного жилмассива представала губернаторской стипендиаткой и отличницей; Милка, ведущая рискованно свободный образ жизни и недавно оставшаяся на осень, оказывалась невестой Миши – отличника, в которого и на самом деле была безнадежно влюблена. Сусанна, тихая и скромная дурнушка, которую, зная о ее чувствах, лениво травил наш красавец – молодой педагог по термеху, превращалась в его возлюбленную. Я никогда не знала наверняка, понимает ли бабушка мои рассказы. Она молча кивала в ответ, тихонечко сглатывала слюну, жевала губами, перебирая пальцами кисти на покрывале своего дивана. Я, бывает, увлекусь, напридумываю с три короба, подниму глаза на бабушку, а она смотрит на меня в упор, словно что-то видит. Всякий раз не по себе мне станет. Сверну наш разговор и убегу – к моим Милке да Ольге в общежитие. Я напридумываю с три короба, подниму глаза – а бабушка смотрит на меня в упор, словно что-то видит Мы с бабушкой оказались вдвоем при очень печальных обстоятельствах. Мама с папой развелись, мама оставила меня бабушке и поехала в Ленинград – «сменить декорации», как она выразилась. С тех пор мы ее не видели. Объявили в розыск, но без особого эффекта. Как в лету канула. Папа, прежде маминого исчезновения, женился и мигрировал. За все время с моих 13 лет ни разу на связь не вышел. Бабушка приговаривала, что меня зовут Зоя, а это значит «жизнь». И что будем мы потихоньку жить – и все наладится; ходила в храм, меня водила… Но в 15 лет я сама решила, что церковь – не для меня. Вскоре и бабушка ослепла и села на свой диван. Я поступила в строительную академию, благо еще при родителях много занималась рисованием и получила диплом городской художественной школы. Первой бабушка вручила подарок Милке. Шла как-то Мила вдоль кованой оградки, навернув на себя новый бледно-розовый с рыжими подпалинами шарф, и слушала, как шепчет вокруг весна. Сквер становился в полдень прозрачным и бело-синим. Плакали высокие сугробы, бежали настойчивые ручьи, кричали птицы. Обычный Милкин утренний рацион – кофе и сигарета – сейчас почему-то мешали девушке свободно дышать: словно что-то давило на диафрагму. Появилось неясное, но стойкое ощущение, что ее дыхание с нотками никотина «пачкает» чистый весенний солоноватый воздух. Мила остановилась, вытащила из сумки мягкую пачку, повертела ее в руках… и, прицелившись, отправила в урну. – Зоя, представь, а я курить бросила! Милка бежит рядом со мной, то и дело поправляя сползающий с плеча розово-терракотовый шарф. – Не может быть?! И давно?

- Чужих детей забирают люди, а тут наш, родной по крови... Он не виноват, что так вышло. Знаешь фразу - дети не отвечают за своих родителей! - Да куда нам ещё один рот? Я и так работаю, как проклятая, с огорода вон овощи продаю, кручусь, как могу, а ты на мою шею его хочешь повесить? Тебе на следующий год поступать, деньги нужны, и Ленка растёт, то одно, то другое нужно... - Так ты если опеку оформишь, там какое-то пособие вроде положено... Мам, ты же женщина, неужели не жалко мальчишку? Отец плохо поступил, это понятно, но он наш братик... Тоня была зла на мужа, и на дочку. Хорошо придумала, чужого ребёнка ей навесить... И решила она посмотреть на этого мальчика. На следующий же день отправилась в больницу. - Здравствуйте. Скажите, пожалуйста, а где тут мальчик Миша, три года, готовят в детдом его отправить, — спросила она у постовой медсестры. - А вы ему кто, женщина? Что хотите? - Посмотреть хочу. Это ребёнок моего мужа. От другой женщины... Так вышло... - Посмотрите, и что? Вчера дочки ваши приходили, играли с ним, хоть и не положено, но разрешила... Орал потом, к маме просится... - Да я на минутку, гляну и всё, на руки даже брать не буду... - Ну гляньте, что уж... Тоня открыла дверь и застыла. Маленький Юрка, копия... Рыжие кудряшки, голубые глаза. Красивый мальчик. Он сидел в кроватке и играл с кубиками. Увидев её, улыбнулся. - Тётя... А мама где моя? - Мамы нет, Миша... - Я домой хочу... И горько заплакал. Дрогнуло сердце у Тони. Подошла к кроватке и взяла мальчика на руки. - Женщина, вы уйдёте, а я крики его буду слушать! Что вы делаете? - закричала медсестра. - Мишенька, не плачь, маленький... Тоня гладила его по голове и вытирала слёзы. - Тётя, забери меня... Я есть хочу, и играть тут не с кем... - Хорошо, Миша... Обещаю, что вернусь. Ты не плачь, хорошо? Домой Тоня шла с уверенностью забрать мальчика. Вся злость улетучилась, когда она увидела несчастного, беззащитного малыша. Который был так похож на её девочек... Прошло пятнадцать лет. Мише пришла повестка, в армию забирают. Вот и вырос сынок... Как же быстро пролетели годы. - Ты звони, сынок, и слушайся командира, или как там правильно говорят... Ох, душа болит... Времена сейчас смутные... - Мам, да всё хорошо будет! Я тебя не подведу, обещаю! Год быстро пролетит! Потом работать пойду, Лёшка Свиридов говорит, дядька его платит хорошо на СТО, а я мастер чинить машины, ты же знаешь... - Мастер мой, — Тоня рукой провела по рыжим непослушным кудрям... Жизнь, как узкая тропинка в лесу, порой заводит в самые неожиданные места. Тоня думала, что судьба послала ей испытание, ещё один крест, ещё одну боль от предательства мужа. Но оказалось, что в колючем кусте обиды спрятался хрупкий росток — мальчик, который не виноват ни в чём, кроме того, что появился на свет. Иногда сердце видит то, чего не замечают глаза. Оно разглядело в Мише не чужую кровь, а одинокую душу, тоскующую по теплу. Оно услышало не крик «чужого ребёнка», а тихий зов: «Мама». И Тоня, вопреки логике, страхам, усталости, протянула руки. Годы показали, что доброта, это не жертва, а дар. Миша не стал «лишним ртом» — он стал тем, кто носил воду из колодца для полива, пока Тоня пропалывала грядки. Тем, кто смешил сестёр, когда на душе было тяжело. Тем, кто, вырастая, повторял: «Спасибо, мам», — и в этих словах звучала вся вселенная...

Тоня пропалывала грядки, когда услышала, что кто-то её зовёт во дворе. Вытерла пот со лба и вышла к калитке. Там стояла незнакомая женщина. - Тоня, здравствуй! Разговор есть. - Здравствуй. Ну, заходи, коль пришла... Тоня пригласила женщину в дом, поставила чайник греться. Интересно, что ей нужно? - Меня Ниной зовут. Мы с тобой лично не знакомы, но люди рассказали, что к чему... Не буду ходить вокруг да около... У твоего мужа покойного сын есть, Мишка. Три года ему. Тоня удивлённо посмотрела на женщину. Вроде старовата она, чтобы быть матерью этого ребёнка... - Да не у меня сын. А у соседки моей, Кати. Муж твой часто захаживал раньше, вот и понесла от него. Такой же рыжий и конопатый, как отец, и экспертизу делать не надо. - А от меня вы чего хотите? Муж мой умер недавно, я понятия не имею с кем он там валандался... - Так Катька эта тоже померла... Воспаление легких запустила, и вот результат. А мальчонка сирота теперь. У Катьки ни отца, ни матери не было, приезжая она, в магазине продавцом работала... Жалко ведь пацана, в детский дом одна дорога... - Так у меня свои дети есть, две дочки, рождённые в браке. Вы что, предлагаете забрать этого ребёнка? Хватает же наглости, прийти к жене и говорить, чтобы нагулянного ребёнка взяла... - Так брат он твоим дочкам, стало быть, по крови, уже не чужой, значит... А мальчик хороший, добрый, да ласковый... В больнице сейчас, готовят документы на него... - Ой, не надо меня на жалость разводить... Муж мой неизвестно сколько детей оставил, так что же я всех растить должна? - Ну, смотри сама... Моё дело предупредить. Нина ушла. Тоня налила чай в кружку и задумалась... С Юрой познакомилась сразу после получения диплома. Отмечала с подругами, и подошли парни знакомиться. Юра выделялся своей рыжей шевелюрой и мелкими веснушками по всему лицу. Весёлый, озорной, стихи читал, анекдоты рассказывал. Предложил проводить её до дома. И вот они уже муж и жена. Поселились у бабушки, которая потом умерла и оставила дом им. Родилась Варя, через два года Леночка. Жили скромно, денег вечно не хватало. А тут стал Юрка пить. Как Тоня не боролась с пагубной привычкой, бесполезно. Мог пропасть на несколько дней. С работы выгнали, естественно, Тоня работала на двух работах. Решилась на развод. Думала, уедет с девчонками в город, тётка одинокая давно звала, работу найдёт, ничего, не пропадут. А тут Юрка пьяный под машину попал. Насмерть. Жалко было, дурака, плакала Тоня, сидя над гробом. И дочки плакали, папка всё-таки... А теперь вот, оказывается, нагулял на стороне ребятёнка... В дом зашла старшая дочь Варя. Высокая, стройная, в мать, и рыжая в отца. - Мам, что поесть можно? С девчонками в кино собираемся, а я голодная такая! А ты чего грустная? - Перевариваю новость, сижу. Доложили мне, что отец твой сына имеет на стороне, три года ребёнку. Мать умерла, а пацана в детдом теперь. Забрать его предлагала... - Ничего себе... Вот это новости... А кто мать? Ты её знаешь? - Нет. Она не местная. Катя зовут, фамилию не знаю... - И что думаешь делать? А где сейчас мальчик этот? У него родственников нет, получается? - Вроде как нет. В больнице мальчик, готовят документы на него... Рыжий, говорит, копия отец... На вот картошку поешь варёную, с сосисками. Варя накинулась на еду. И Лена пришла, присоединилась. Тоня смотрела на дочек и улыбалась. Обе рыжие как отец... Вот же гены какие сильные... На следующий день Варя заявила: - Мам, мы ходили в больницу с Леной... На брата посмотреть. Смешной такой, щекастый. На нас похож очень... Плачет горько, к маме хочет... Мы ему яблоко принесли и апельсин. Стоит в кроватке, ручки тянет... Медсестра разрешила поиграть с ним немного. Маам... Давай заберём его... Братик ведь это наш... Тоня разозлилась на дочку. - Вот ещё что удумали! Отец ваш куролесил, а я должна разгребать теперь? Мне своих забот хватает... Легко тебе говорить - забери...