- Третий год как неживая. Не улыбается, не плачет, каменная баба, – шептали дворовые девки, пока она шла через двор в яблоневый сад.
Кто-то сочувственно качал головой, зная, почему Мавра всегда одета в черное траурное платье. И в праздники светлые, и в будни… Она же сама к обсуждениям дворни давно привыкла. Не слышала их, будто и правда закрылась в каменном коконе, через который не дотягивалось до нее ничего – ни злые слова, ни ласковые.
В огромном дворе перед домом стоял шум, завертелась суматоха. А Мавра не замечала, работала себе, не поднимая головы. Руки делали привычное: тянулись к ветке, снимали плод, опускали в плетенку.
И яблоки падали в корзину с глухим стуком.
В барском доме хлопали двери, конюх запрягал дрожащих от напряжения лошадей. Приказчик кричал на мужиков, которые усаживались на телегу, держа батоги наперевес:
– Живой везите назад! А тут уж под кнут ляжет, за все получит! На тракте ищите ее! Туда побежала!
Одно яблоко, самое маленькое, подпрыгнуло в воздухе и приземлилось точно в карман сырого от утренней росы передника. Мавра потянулась за ним и случайно коснулась пальцами свертка, что лежал в кармане. И отдернула руку, словно о пламя обожглась! Боль застарелая, что жила в ней уже третий год, вспыхнула в груди, как костер, опалила горло, не давая дышать.
И она привычно окаменела, пережидая, когда рассеется чернота перед глазами и внутри.
А когда выпрямилась и продолжила собирать яблоки в огромную корзину, лицо ее было одеревеневшим, тусклым. Словно не человеческий лик, а ярмарочная берестяная маска, что надевают скоморохи.
Третий год жила Мавра так, будто не было ее. Тень от человека… Вроде и живая, говорит едва слышно, ест, работает в имении при кухне, спит, а жизни внутри нет.
И это с тех пор, как осталась она совсем одна… Ни детей, ни мужа.
Муж ее Захар не вернулся с ярмарки. Всю жизнь Мавра прожила с ним и за долгие годы привыкла его ждать. Был он лоточником, разбитным мужиком, хоть и крепостным, но привыкшим к вольной жизни. Колесил по уездам с коробом товаров, торговал вышивкой, отрезами, кружевными лентами, что шили мастерицы в имении.
В тот год как обычно уехал в октябре на Владимирскую ярмарку на телеге, доверху набитой мешками с товаром. А в декабре привезли его на чужих санях… замерзшего на тракте, в одной нижней рубахе.
Ограбили лихие люди лоточника да бросили погибать на пустой, зимней дороге.
Дети ушли еще раньше мужа, один за другим. Оба уснули в колыбельке и не проснулись. С детьми и начала уходить из Мавры жизнь, на кладбище у крошечных могилок она не кричала и не рвала на себе волосы. Захар даже упрекнул ее после отпевания:
– Как окаменела баба. Ни слезинки.
Потом ушел и сам… И окаменело у Мавры все внутри навсегда.
Дворовые судачили, хаяли ее за бессердечие, когда она проходила мимо кухни. Мавра слышала все, да только шаг не замедляла. Чего ей до людей, до жизни, коли внутри будто каменная яма без дна…
***
На крыльце раздался тонкий детский голосок, и Мавра еще ниже наклонила голову. Ее мальчишки так и не дожили до первого слова или шага. Подняла тяжелую корзину и понесла яблоки на господскую кухню. Она не видела, что на крыльцо вышла помещица Елена Владимировна, грузная, широкоплечая женщина.
За руку она вела худого мальчика, который упирался и дергал головой. Он вдруг вырвал руку, обернулся к саду и ткнул пальцем в темную фигуру с корзиной:
– Вот эта пускай будет! Эта! Тихая!
Елена Владимировна прищурилась, всматриваясь в худую, темную фигуру – молчаливая служанка, которую она никогда почти не замечала. Вдова, судя по черному одеянию и глухому такому же черному платку. В памяти всплыло имя Мавра, вот как ее зовут.
Помещица поморщилась, нехорошо к барчуку крестьянку вдовую приставлять. В возрасте, смурная, нелюдимая… Да деваться некуда.
Сил нет никаких с этим шалопутом Кузей биться, никакая нянька с ним не приживается.
Месяц назад выписывали ученую бонну-немку из уезда, которую рекомендовал ей знакомый священник. Та приехала, два дня промучилась с Кузьмой и уехала, на ходу выкрикивая прок
