Писатель | Медь
MAX ·
Мальчик смотрел на нее с прищуром и во взгляде его читалась и злость и обида.
– А у тебя свой дом есть? Семья?
Мавра убирала разбросанные по полу угольки, оттирала черные следы. И посматривала на мальчика с опаской. Отчего он так глядит на нее. Что -то задумал?
– Нету, барин.
– А хочешь?
Она так и замерла с тряпкой в руке. Подняла взгляд на мальчика, тот сидел на кресле, поджав ноги. И глядел на нее так, будто ответ на этот вопрос был самым важным на свете. Мавра промолчала… Зачем ей дом, коли там не будет ни детей, ни мужа.
Лишь снова опустила голову и принялась за уборку. Кузьма, не получив ответа, пожал плечами и вернулся к своим обрывкам, он что-то чертил углем.
На следующий день вечером Кузьма вдруг вместо сказки попросил принести одну из книг. В углу детской стояла стопка из старых счетных книг, которые барыня отдала внуку. Он раскрыл исписанные страницы и показал няньке свои рисунки углем:
– Смотри, это я нарисовал. Конь, дом, дерево.
Мавра кивнула:
– Красиво получилось. А это что, собака?
Мальчик закивал:
– Это пес, у нас в городе был такой у батюшки.
– Хороший пес, – Мавра погладила вихрастую голову, да так и осталась ее ладонь лежать на круглом затылке.
Кузьма затих под ее рукой, будто под теплым одеялом. Сонно пробормотал:
– А ты рисовать умеешь?
– Нет, барин.
Мавра боялась шелохнуться, чтобы не потревожить его сон, не спугнуть теплое дыхание рядом со своей ладошкой.
– И что ты умеешь?
– Шить.
Кузьма вжался нежной щекой в шершавую кожу крестьянской руки.
– Шить скучно, рисовать веселее, – сказал он и сладко заснул на руках у няньки.
***
Зимой Кузьма слег. Началось с кашля, потом жар поднялся так, что мальчик метался по постели и не узнавал никого. Послали за фельдшером в уезд. Елена Владимировна то и дело заходила в комнату, проверить самочувствие внука. А Мавра не отходила от его кровати. Обтирала горячее тельце прохладной водой, поила отваром с ложечки. И ни на секунду не выпускала горячую ладошку из своей руки.
И молилась! Горячо, отчаянно, просила господа оставить Кузьме жизнь, забрав себе ее, Мавру. Фельдшер добирался до имения почти сутки через страшную метель. Он осмотрел больного, оставил кучу бутылочек с микстурой.
Мавра слышала, как фельдшер говорил тихо Елене Владимировне в коридоре:
– Бог даст – выживет, мальчик очень слаб легкими. Молитесь, уж больно не крепко его здоровье, это у него от матери. Его надо беречь, любая простуда для него тяжелее, чем другим дается.
Он наказал перед отъездом:
– Важно присматривать ежеминутно, организм очень уязвим.
***
На третью неделю наконец Кузьма пришел в себя. Открыл глаза, увидел няньку у своих ног и вдруг осипшим голосом едва слышно прошептал:
– Мавра.
У нее в груди что-то лопнуло, живое тепло разлилось по крови. Не «нянька», не «эй, ты», а Мавра…
Узнав, что мальчик пришел в себя, пришла в детскую и Елена Владимировна. Постояла над кроватью, любуясь блестящими глазами на бледном личике, потрогала внуку лоб. И повернулась к Мавре:
– Справилась, выходила.
Правда, выздоравливал Кузьма медленно. От слабости проводил почти все время в постели. И чтобы занять себя, снова рисовал углем.
В один из вечеров вручил такой рисунок бабушке:
– Это ты и Мавра.
Елена Владимировна долго смотрела на рисунок. Две фигуры рядом, одна большая, высокая, другая маленькая, тонкая, похожая больше на тень. Ничего не сказала, но и не выбросила.
По вечерам, когда Кузьма засыпал, Мавра возвращалась в каморку. После болезни он сильно мерз, кутался в одеяло, жался к печке. Рубахи его стали ему велики, болтались на худых плечах.
И Мавра однажды попросила у кухарки:
– Дай огарок свечи.
– Зачем тебе? – подозрительно нахмурила брови та.
– Сшить кое-что надобно.
Кухарка покачала головой:
– Свечи барские, спросят ведь, – но все же выбрала самый маленький огарок в шкафу и нехотя отдала настырной няньке.
В ту ночь Мавра достала из сундучка рубашечку. Развернула на коленях – маленькая, на младенца. Потом достала иголку и принялась распарывать швы, вытягивать складки холста. Руки двигались сами, перед глаза
