Писатель | Медь
MAX ·
ми стоял Кузьма, кутающийся в одеяло.
И младенческая рубашечка становилась рубашкой на мальчика. Шила она каждую ночь, огарки брала потихоньку из запасов кухарки. Пока вдруг барыня не приметила, что свечей на кухне убавилось.
И кинулась допрашивать кухарку. Кто брал? Зачем? Феодосия объяснила, что один огарок отдала Мавре.
Ее самоуправство Елену Владимировну разозлило:
– Один огарок, два огарка – скоро весь дом растащат!
И приказала свести несчастную кухарку на конюшню для наказания. Мавра слышала скандал из окна детской. Но никак не могла решиться, признаться: это я без спроса брала, виновата я. Слова застряли где-то между горлом и грудью от страха. Ведь начнет барыня расспрашивать, прознает про рубашку и отнимет…
Ее единственную драгоценность. Но когда закричала страшно Феодосия под кнутом, будто очнулась Мавра.
Со всех ног побежала в кабинет к барыне и упала перед ней на колени:
– Это я брала огарки без спроса! Феодосия не знала! Шила я по ночам.
В раздражении Елена Владимировна кинулась в ее чулан подле детской и распахнула сундучок. Почти дошитая рубашка лежала на дне. Барыня схватила ее, и Мавру будто кто-то ударил со всей силы в грудь.
Единственная вещь, которая связывала ее с детьми и с Кузьмой. Хозяйка же взвилась:
– Что молчишь? Говори, украла? Ткань, нитки украла? И свечи! Воруешь и на сторону продаешь!
Каждое слово давалось Мавре с трудом, будто она вытаскивала их из-под тяжелого камня:
– Не для продажи, это Кузьме. От моих деток осталось, я перешивала для мальчика. Ему холодно в своей, не по размеру она.
Как вдруг из-под полога кровати раздался слабый крик осипшего, детского голоска:
– Не тронь Мавру! Не смей ее отсылать! Я без нее жить не смогу!
Барыня махнула рукой на застывшую няньку:
– Иди. Вели на конюшне, чтобы кухарку отпустили.
После того наказания Феодосия с Маврой перестала разговаривать. Но вскоре простила обиду и также продолжила подкармливать. Да Мавра на кухне особо и не появлялась. Целыми днями хлопотала она вокруг Кузьмы. Хоть и пришла весна, а вместе с ней тепло, мальчишке становилось все хуже. Вставал с трудом, ходил, опираясь на руку няньки.
И все больше проводил времени в кровати за рисунками или письмом. Учил грамоте Мавру, она каждый день старательно выводила буквы. Рисунки Кузьмы становились с каждым днем лучше, было ясно – у мальчика талант.
Его наброски и эскизы Мавра бережно собирала и складывала в своем сундучке.
Летом она стала выносить на руках Кузьму в сад. Садила на лавку, кутала в теплую шаль и часами рассказывала про растения, насекомых, птиц. А он рисовал все, что видел слабеющей рукой.
Однажды засмотрелся на парящих птиц и спросил:
– Мавра, а тебе тут нравится?
– Мне все равно, барин. Привыкла.
Кузьма долго молчал, водя угольком по бумаге, а потом сказал:
– Мне тоже все равно. Но когда ты рядом, не все равно.
После прижался вдруг к ней всем телом, легкий как пушинка, тоненький и горячий. Она чувствовала, как это тепло перетекает в ее тело, топит лед на сердце и делает ее снова живой.
В конце лета у мальчика снова начался кашель, потом жар. Фельдшер после осмотра вышел к барыне. Мавра видела в щель двери, как он развел руками и покачал головой.
Все лекарства бессильны…
Кузьме с каждым днем становилось все хуже, Мавра сидела рядом день и ночь. Позабыла о еде и сне, почернела и истаяла снова будто тень. Если проваливалась в короткий рваный сон, тотчас же открывала воспаленные бессонницей глаза, прислушивалась к хриплому дыханию.
Неожиданно в один вечер Кузьме стало лучше. Он попросил молока, взял в руки уголь и лист, но вдруг попросил няньку:
– Расскажи сказку про Морозко.
Голос ее дрожал, срывался, хотя она не пыталась его выровнять. Текла сказка, слушал ее мальчик, и сонно закрывались его глаза. Впервые за несколько недель жар отступил, дыхание стало тихим, Кузьма уснул. И больше уже не открыл глаза…
Мавра продолжала сидеть рядом, даже когда поняла, что мальчик больше не дышит. Держала остывающую ладошку в своей.
Так утром ее и нашла кухарка. Увидела, попятилась при виде застывшей
