Ночью кухня становится тихой-тихой, будто ее накрыли прохладной ладонью. Луна стелет на пол светлый мягкий половичок, холодильник мурлычет колыбельную, в вазе дремлют яблоки.
Круглые и сонные, как детские щеки.
А посреди этой нежной тишины стоит табуретка. Совсем небольшая, будто деревянный зверек на четырех ножках. Она еще хранит тепло дня: тепло таза с бельем, пахнущим ветром, тепло детских коленок, когда кто-то тянулся за вареньем.
И вот мы бредем ночью сквозь сон, босые, растрепанные, с теплыми от подушки щеками, за глотком воды.
И задеваем ее мизинцем.
Ойкаем, шипим, сердито шепчем что-то в темноту, будто это она.. будто это она сама нарочно вышла нам навстречу.
Табуретка молчит
Не шевелится в лунном пятне
Чуть растерянная
И пахнет старым лаком и яблоками.
Так уж мы устроены, родные.
Виноватым всегда оказывается кто-то другой: дождик, что пошел не вовремя, порог, ветер, люди.
Чаще всего, конечно, люди.
А если рядом никого, вина ложится даже на предмет, который и ответить то не умеет.
Свою же сонную торопливость мы укрываем, как маленькую, подтыкаем ей одеяльце со всех сторон и уходим на цыпочках, чтобы, не дай бог, не разбудить.
А утром в кухню вплывает медовое солнце и сворачивается на табуретке клубком, как кошка.
Потом кто-то присаживается на табуретку с первой чашкой чая, поджав ногу, кто-то встает, чтобы достать с антресолей коробку с елочными игрушками. И она держит нас всех, бережно, без тени обиды. Нас, тех самых, кто ночью назвал ее виноватой.
Похоже, она простила нас еще до того, как мы проснулись.
