Публикация от 14 мая 2026

лятия на двух языках. Мальчик не дал ей житья, визжал, прятался, опрокинул на бонну лохань с водой да поджег ей длинное платье. После нее приставили к мальчишке Дуньку, крепкую и грамотную девку из дворовых. Других желающих не нашлось. Слуги при одном упоминании Кузьмы отводили глаза, не желая маяться с непослушным мальчишкой. Вот теперь и этой няньки след простыл. Воспользовалась доверием, украла копилку мальчика, хозяйкины деньги из шкафа да кинулась в бега. – Мавра! – окликнула Елена Владимировна крепостную крестьянку с крыльца. – Оставь корзину, поди-ка в мой кабинет сейчас же. Кабинет хозяйки пах кофием, лавандой, которой прокладывали платья барыни. Мавра замерла перед помещицей: руки на переднике, глаза смотрят в пол. Равнодушная ко всему, одеревеневшая, будто засохшее дерево. Елена Владимировна протяжно вздохнула снова в тяжелом предчувствии: и от этой толку не будет. Но вслух сказала: – Внук мой Кузьма будет жить в имении. Родителей у него нет, сын мой погиб, следом ушла невестка. Мальчик – круглый сирота, еще и здоровьем слабенький. Ему нянька нужна, присмотр каждый день. Дунька, что была при нем, сбежала ночью. Как найдут ее, так я с нее три шкуры спущу. Бонна сбежала тоже, двух дней не протянула. Кузьма на тебя показал. Будешь при нем, раз больше некому. Мавра покорно поклонилась. Ее равнодушие и молчаливость Елену Владимировну раздражали, и она прикрикнула: – Не слышу! Разве так хозяйке положено отвечать?! Тебя что? На конюшню под кнут для учения отправить? Едва слышно ответила крестьянка: – Буду, барыня. Но в ее голосе по-прежнему не было ни покорности, ни страха, ни дерзости, что всегда тонко улавливала Елена Владимировна в своей дворне. Ничего… словно это шелестит листва на дереве. Барыня с раздражением продолжила: – Спать будешь в чулане подле его комнаты. Кормить, одевать, мыть, укладывать спать, на прогулку водить. Справишься – хорошо. Если снова будет он чудить, ну или сбежать задумаешь, то пеняй на себя. Мавра во второй раз кивнула. Елена Владимировна ждала чего-то еще, хотя бы тени беспокойства на лице. Но лицо новой няньки было пустое, тусклое, как у куклы бездушной. И она махнула рукой – ступай. *** Так началась новая жизнь у Мавры, в няньках при своенравном, капризном мальчишке. Первые дни с Кузьмой были похожи на войну, где победить можно было лишь терпением. Мальчик не хотел ни есть, ни спать, никого не слушался. Утром, стоило только Мавре коснуться его подушки, он швырнул в нее толстую книгу. Книга больно ударила по глазу и шлепнулась на пол. Мавра подняла ее, положила на стол, а потом продолжила взбивать и укладывать подушку. У Кузьмы подпрыгнули вверх светлые бровки: – Ты чего молчишь? Не плачешь? Я тебе книгой прямо в глаз попал! Мавра застелила постель, взялась за кувшин и полотенце для утреннего умывания. – Попали, барин. – И тебе не больно?! – оторопевший мальчишка дал себя умыть, до того его удивила своим терпением новая нянька. – Больно, – Мавра обтерла ему личико. Кузьма долго сопел, размышлял. А когда она начала завязывать ему рубашку, вцепился в натруженную, коричневую руку. Зубы были мелкие, острые, и на запястье остался красный полукруг. Мавра застегнула рубашку до конца и так же молча повела Кузьму в столовую на завтрак. Будто ничего и не произошло. Вечером мальчишка метался по кровати, требуя то закрыть окно, то открыть, то принести ему воды, то укутать пуховым одеялом. И Мавра, едва стоявшая на ногах от усталости, принялась ему рассказывать сказку. Голосом ровным, тусклым, как свет от догорающей лучины, она рассказывала про строгого деда Морозко, что наградил послушную девочку, а капризную наказал. Кузьма затих и слушал каждое слово, свернувшись калачиком. Когда кончился один сказ, потребовал: – Еще рассказывай! И Мавра продолжила рассказывать все сказки, что знала. Под утро, когда мальчик уснул, смогла она отправиться в свою каморку. Тесную комнатушку, куда вошла лишь лавка да ее единственное богатство – сундучок. Мавра легла на лавку, достала из кармана сверток, развернула. И шершав