Публикации канала «Корзинка»

Она всегда выходила на одну и ту же остановку, хотя автобус шёл дальше — к новым домам, к ярким витринам, к чьей-то шумной жизни. Ей нужно было пройти всего сто шагов до старого двора, где под ржавыми качелями когда-то стоял мальчик в слишком большой куртке и держал для неё в руке тёплую булочку с сахаром. Когда им было по десять, он сказал: — Если однажды тебе станет очень грустно, приходи сюда. Я тебя рассмешу. Тогда ей казалось, что детские обещания живут вечно. Потом они выросли. Он уехал первым — не в другой город, не в другую страну, а туда, откуда не возвращаются. Слишком короткая болезнь, слишком тихие похороны, слишком много слов “держись”, от которых хотелось только сильнее плакать. И вот уже много лет, когда становилось совсем тяжело, она всё равно приходила в тот двор. Садилась на холодные качели, смотрела на чужие окна и ждала. Не чуда — нет. Просто ждала, как ждут поезд, который давно отменили, но всё равно прислушиваются к рельсам. В тот вечер шёл первый снег. На соседней лавочке мальчик лет десяти протянул своей заплаканной сестрёнке булочку с сахаром и неловко сказал: — Ну не плачь. Если тебе станет очень грустно, приходи сюда. Я тебя рассмешу. Она закрыла лицо руками и впервые за много лет заплакала не от боли — от того, что поняла: некоторые люди уходят, но их любовь остаётся жить в мире тихими привычками, случайными словами, чьими-то добрыми руками. И, может быть, именно так они и возвращаются.❤️

утро, и вновь в душе шевельнется надежда… И так день за днем, месяц за месяцем. Но однажды ты не сможешь подняться от слабости и болезни, и впервые поймешь, что нет больше надежды на новый день. Останется сил только на то, чтобы закричать отчаянно, с обидой на свою судьбу, проклиная несчастья и неудачи, преследующие тебя с рождения. Потом, смирившись, затихнуть и встретить свой конец. Вот и вся жизнь... Но даже тогда, сквозь туман забвения и телесную боль, шевельнется в душе росток надежды, что там, куда уходит твое сознание, будет лучше. Что там ты встретишь маму, друзей детства, а может и человека, который тебя однажды приласкал. Просто так приласкал, мимоходом - присел рядом, погладил по спинке и пошел дальше, не вспоминая. А ты будешь помнить эту мимолетную ласку всю жизнь. И даже после... Это только у нас так, или у вас тоже? – кот вопросительно взглянул на собеседника. Павел Андреевич, к своему изумлению, понял все, что поведал ему бродячий кот. А может быть он сам придумал этот грустное повествование, но был уверен, что если бы кот умел говорить, то именно это бы и рассказал. – И ты тоже это понял? Неужели все так плохо, кот? – прошептал он и притиснул к себе бродягу, который уже сидел рядом с ним на лавочке. – Ведь что-то мы можем изменить к лучшему, хотя бы для тебя? Пойдем со мной, у меня найдется молочко и уютный угол, где ты спокойно отдохнешь. А когда отдохнешь, я тоже поделюсь с тобой своими соображениями об этой жизни. Иногда, кот, мне кажется, что жизнь не так уж безнадежна, встречаются сволочные люди, которые портят ее, но ведь есть и хорошие. И неизвестно – кого больше... Павел Андреевич, убеждая кота, заговорил горячо, торопливо и сам уже верил, что плохих людей мало, почти нет. Кот смотрел на него недоверчиво и даже насмешливо. Вновь звякнуло окно на лестничной площадке, и в его проеме показалось самодовольное лицо давешнего соседа. Впрочем, вскоре оно исчезло. Из окна донесся его неприятный голос, затем шум, возня и все стихло. На крыльцо вышел Василий – сосед и добрый знакомый Павла Андреевича. – Здорово, дядя Паша! – приветливо растянул он губы в улыбке. – Никак кота себе завел? Это правильно – вдвоем веселее! Он, слегка морщась, потирал кисть правой руки. – Что у тебя с рукой? – поинтересовался Павел Андреевич. – Суставы болят? – Нет, – улыбнулся Василий. – Нового соседа к порядку приучал, да еще объяснил ему, что в подъезде у нас не курят. С первого раза не понял, пришлось, не говоря худого слова... Да ну его! – он махнул рукой, словно отогнал назойливую муху. – Дядь Паш, я в пятницу на рыбалку собрался с ночевкой, поедешь со мной? Давно мы вместе не рыбачили. И кота твоего с собой возьмем, пусть свежей рыбки отведает... Отложив на потом поход в магазин, Павел Андреевич с котом в руках поднимался в квартиру. На площадке второго этажа уже не было ни одного окурка. Новый сосед, кряхтя, мыл заплеванный им же бетонный пол. Павел Андреевич остановился, ожидая, когда пол подсохнет. Сосед поднял на него смущенный и даже виноватый взгляд и произнес: – Проходите, проходите. Это ничего, я еще раз подотру... – Я же говорил тебе, кот, – отпирая дверь квартиры, негромко сказал Павел Андреевич. – Плохих людей почти нет, а ты мне не верил. Тут дело в том - кто их окружает, в какой компании он оказался. «Бытие определяет сознание», говорили умные люди. И они правы. Мне тоже не мешало бы поменять взгляд на жизнь. Вот мы с тобой – хорошая компания? Значит, и сознание наше должно быть на высоте! Ты со мной не согласен? Больше оптимизма, друг хвостатый! Проходи - выбирай себе место. И кот вынужден был согласиться с хозяином, но только после того, как от пуза наелся вчерашней пшенной каши, щедро приправленной молоком. Автор: Тагир Нурмухаметов

С утра настроение было приподнятым, захотелось даже сделать зарядку, но после пары приседаний в правом колене так хрустнуло, что Павел Андреевич оставил эту затею и ограничился осторожными наклонами. Настроение слегка испортилось. Сделав бутерброд с маслом, он запил его теплым чаем и выглянул в окно. Пока не разыгрался дневной зной, можно немного прогуляться, заодно зайти в магазин, прикупить гречневой крупы и молока. Осторожно постукивая тростью, он вышел на лестничную площадку и закашлялся. Табачный дым сизыми клубами поднимался снизу. Густой, неприятный, проникающий везде и пропитывающий одежду. На площадке второго этажа, у открытого окна стоял мужчина средних лет, с удовольствием затягивался сигаретой и сплевывал на пол. Несмотря на открытое окно, дым тянулся внутрь и поднимался к верхним этажам. – Неужели нельзя выйти на улицу? – возмутился Павел Андреевич, – не зима ведь! Мужчина, обутый в резиновые сланцы на босу ногу, легкие шорты и майку, лениво взглянул на Павла Андреевича, затянулся сигаретой и выпустил дым ему в лицо. – Тебя не трогают – не лезь! – насмешливо произнес он, демонстративно сплюнув на пол. – Иди по своим делам, греми камнями в почках и не мешай другим жить! Павел Андреевич задохнулся от едкого дыма и возмущения, захотелось огреть негодяя тростью. Но в глазах потемнело от резко поднявшегося давления, сердце бешено застучало, грудь стиснуло от недостатка воздуха и он, проглотив обиду, поспешил к выходу. – Ходят тут умники! – неслось ему вслед. – Ему на кладбище прогулы ставят, а он жить учит... Павел Андреевич обессиленно опустился на скамеечку у подъезда. Сердце ныло от тянущей боли. Дрожащими руками он достал из кармана блистер, выдавил на ладонь таблетку валидола и откинулся на спинку скамейки. «Неужели? – с горечью думал он, рассасывая таблетку. – Неужели пришло их время? Наглых, хамовитых, готовых наплевать на всех ради собственного самоутверждения!?» Он посидел, уткнувшись взглядом в землю и массируя рукой левую сторону груди. Боль уходила, сердце застучало ровней. Когда рассеялась красная пелена, застилавшая глаза, он увидел перед собой кота, который внимательно смотрел на него с сочувствием и пониманием. Кот был стар. Он лежал на газоне, вытянув перед собой переднюю лапку, видимо, когда-то поврежденную. Ушки его, изрядно потрепанные в драках и помороженные, казались неестественно короткими. Глубокая рана на верхней челюсти обнажала клык, который грозно поблескивал и вкупе с прищуром желтых глаз придавала коту вид уставшего от жизни бандита. – Вот так-то, брат, – вздохнул Павел Андреевич. – Прошло наше время. А было ли оно когда-то нашим? В детстве нас учили уважать старость, когда стали взрослыми, то убеждали, что все лучшее – детям! И вот подросли детки... Да-а-а! Он невесело усмехнулся и бросил взгляд на открытую створку окна: – Лет десять назад я бы это хамло спустил с лестницы, научил бы уважать соседей. И Люба моя меня бы за это не осудила. Ах, Люба, Люба... Сдал я, крепко сдал, после того, как тебя не стало… Он всхлипнул, но сдержался, украдкой промокнув слезинку пальцем. Кот мяукнул что-то неопределенное, поднялся и пересел поближе к старику. Человек с ним разговаривал! Не гнал, не ругался, а делился своей бедой! Человек был не опасен - такие не обижают, могут даже накормить, или защитить от собак. Но сейчас ему плохо, надо поговорить с ним, чтобы он не чувствовал себя одиноким. Кот мурлыкнул, привлекая внимание, и принялся делиться со стариком своими мыслями: – Понимаешь, Человек, так устроена жизнь. День за днем – надежды и разочарования. Утром надеешься, что сегодня придет удача и все изменится к лучшему, ведь пришел новый день, значит, все должно быть по-другому! Потом начинаешь понимать, что сегодняшний день – копия вчерашнего, и надо вновь прилагать неимоверные усилия и изворотливость, чтобы прожить его, выжить назло обстоятельствам... Вечером – уставший, обессиленный и голодный понимаешь, что ничего не изменилось, и единственная твоя удача – то, что ты еще жив. Но наступит следующее

Cын у мeня мeсяц нaзад пpивёл домой дeвушку. — Мама, это моя Зойка. Мы любим друг друга и будем жить вместе. А я что, против что ли? Как любая мать, я желаю счастья своему ребёнку. Хотят жить вместе — пусть живут. — Конечно, сыночек. Вы пока идите на кухню, чай попейте. А я вещи твои соберу. — В смысле — вещи соберешь? — уставился на меня сын. Да, иногда мне кажется, что сын умом явно в отца своего пошёл. Раз не понял, пришлось разжевать: — В прямом. Я сейчас соберу твои вещи и вы идёте жить вместе. Вы ведь этого хотите? — Хм, мам, понимаешь, дорого снимать, да и не на что — мы с Зоей учимся, ты ведь знаешь. Мы у тебя думали пожить. Нам много не надо — уголок в комнате, мы тебя не стесним, обещаю. Ага, плавали — знаем. Сама со свекровью жила, десять лет её терпела, пока мы с мужем квартиру не получили. Отношения у нас с матерью мужа, естественно, испортились. Это сейчас они сладко поют — не стесним. А через месяц-другой полетят в меня тапки: не люблю, гноблю, выживаю невестку. Не надо мне такого счастья. Эх, Зойка, ты ведь даже не представляешь, от какого ада я тебя избавила. — Нет, сын. Если ты считаешь себя достаточно взрослым, чтобы решить жить с любимой девушкой, будь добр обеспечить вам условия для совместной жизни, будь взрослым до конца: переведись на заочку, найди работу и сними квартиру. Хотя, квартиру не потянешь, наверное. Снимешь комнату — и живите вместе, сколько душе угодно. — Мама, да ты что?! Жить в коммуналке с чужими людьми? Мы не хотим. Вот так. То есть, мою квартиру в коммуналку превратить и чужого человека подселить — мы хотим. А сами с чужими людьми — не хотим. — Зоя, Вы ведь испытываете к моему сыну чувства? Хотя, глупый вопрос — вы ведь согласились жить вместе, значит испытываете. — Да. Я люблю Вашего сына. Очень. — еле слышно пискнуло воздушное создание. — Слышишь, сын — она тебя любит. А с любимым рай и в шалаше. Правильно я говорю, Зоя? — Да, правильно. Я и на коммуналку согласна, лишь бы месте. — Ну вот, сын, как хорошо всё получается. А уж как тебе девушка твоя за моё отсутствие благодарна будет, словами не передать. Давайте, взрослые, устраивайте свою жизнь. Не переживай, не поедете вы в комнату. Я добавлять буду, чтоб на квартиру хватало. Вы хоть не забывайте, навещайте старуху иногда. — Ну какая Вы старуха? Вам до старухи ещё лет сорок. — польстила мне Зоя. Через полчаса закрыв за детьми дверь, я разрыдалась. Уж слишком велик был соблазн молодёжь у себя оставить: и сын рядом, и невестка под присмотром. Но нельзя — взрослые дети должны жить отдельно от родителей. Я своё дело сделала — вырастила. Пришло время отпустить. © A. Poдионовa.

у что… — голос дрожал, — отношения должны строиться на интересе друг к другу, а не к кошельку. Если девушка не может просто погулять, а сразу требует «кормушку», значит, она потребитель. — А если девушка просто не хочет заработать воспаление лёгких? — уточнила я, поправляя капюшон. — Это отговорки, — отрезал он и тут же шумно шмыгнул носом. — Кто хочет — ищет возможности, одеваться надо теплее. — Так я и оделась, — развела я руками, демонстрируя внушительный объём экипировки. — А вот ты, кажется, не очень. Тебе точно не холодно? — Мне нормально! — огрызнулся он, хотя его трясло так, что это было заметно даже в полумраке. Минут через десять мы вышли к центральной площади парка. Там стоял закрытый кофейный ларёк. Валерий посмотрел на него с тоской, достойной трагического героя. — Может, вернёмся? — предложил он. — Что-то ветер усилился. — Да ты что! — оживилась я. — Мы только начали. Ты же хотел узнать душу. Давай поговорим о литературе. Ты любишь Джека Лондона? У него есть отличный рассказ «Развести костер», там человек замерз насмерть, потому что недооценил мороз. Взгляд, который он на меня бросил, был далёк от духовных поисков. — Слушай, мне нужно идти, — перебил он. — У меня… дела появились, срочные. — Какие дела? Мы же планировали вечер. — Рабочие. Вспомнил, что отчёт не отправил. — В восемь вечера, в пятницу? — Да! — почти выкрикнул он. Он резко развернулся и практически бегом направился к выходу. Я шла следом, наслаждаясь моментом: мой «выживальщик» продержался ровно пятнадцать минут. У метро он даже не попрощался — просто нырнул в спасительное тепло подземки. Очень надеюсь, что там он отогревал не только замёрзшие конечности, но и, возможно, свои убеждения. Хотя вряд ли. Я же вернулась домой, заварила горячий чай и удалила переписку с Валерием. Потраченного времени мне было не жаль. Эти пятнадцать минут стали отличной прививкой от чувства вины — и напоминанием, что забота о себе не делает женщину «содержанкой». Рассказ со страницы Жемчужинка

Ухажер предложил погулять в -20, потому что «в кафе сидят только содержанки». Я пришла в лыжном костюме и термобелье. Звали его Валерий. На фотографиях — вполне обычный мужчина лет тридцати пяти, аккуратный, без вызывающих деталей. В описании профиля — рассуждения про «осознанность», «личностный рост» и поиск «настоящей, живой души». Уже на этом этапе следовало насторожиться: опыт давно подсказывал — чем громче мужчина говорит о «настоящей женщине», тем чаще за этим скрывается желание найти максимально удобный вариант, который ничего не будет хотеть и ни на что не претендовать. Переписывались мы пару дней. Валерий держался корректно, хотя периодически проскальзывали странные нотки. Особенно он любил рассуждать о том, что современные женщины, по его мнению, испорчены деньгами. — Им всем нужны только рестораны, Мальдивы и телефоны, — писал он. — Никто не хочет смотреть на душу, просто гулять и разговаривать. Я, как человек воспитанный, кивала — мысленно, конечно — и аккуратно переводила разговор в другое русло. В конце концов, у каждого свои шрамы. Может, бывшая жена оставила его без жилья или без иллюзий — кто знает. Я стараюсь не делать выводы раньше времени. И вот он предлагает встретиться. Проблема была в одном: на дворе стоял февраль. Не условный, а самый настоящий — с минус двадцатью на термометре и всеми минус двадцатью пятью по ощущениям из-за ветра. Синоптики объявили «оранжевый уровень опасности», МЧС рассылало сообщения с рекомендацией не выходить из дома без крайней необходимости. — Давай встретимся в парке, — пишет Валерий. — Погуляем, подышим воздухом, узнаем друг друга без мишуры. — Валера, — отвечаю я, — на улице минус двадцать, мы превратимся в ледяные скульптуры через десять минут, может, выпьем кофе в кофейне? Ответ не заставил себя ждать. — Я по кафе не хожу, там сидят только содержанки, которые ждут, что их покормят, а мне нужна спутница жизни, чтобы со мной и в огонь, и в воду, и в мороз. Если тебе принципиально, чтобы я потратил на тебя две сотни, то нам не по пути. Любопытство победило. Очень уж захотелось увидеть этого «борца за чистоту отношений», для которого чашка американо — признак финансового порабощения. — Хорошо, — написала я. — Парк так парк, в 19:00 у главного входа. Подготовка заняла не одну минуту. Из шкафа было извлечено термобельё, тёплая кофта и, в завершение, горнолыжный костюм. На ноги — ботинки на толстой подошве с шерстяными носками, на голову — ушанка. В зеркале на меня смотрел человек, готовящийся к зимовке на льдине. — Ну что, Валера, держись, — подмигнула я отражению и шагнула в ледяную темноту. Ровно в 19:00 я была у парка. Мороз моментально схватил за щёки — единственное, что осталось открытым. Снег скрипел под ногами, вокруг — ни души: нормальные люди, включая пресловутых «содержанок», предпочли тепло. У входа стоял Валерий. В осеннем пальто. Он переминался с ноги на ногу, подпрыгивал и отчаянно дул на руки. Нос уже приобрёл оттенок спелой сливы, а уши пылали алым. Я подошла. — Привет, — сказала я приглушённым голосом из-под шарфа. Он окинул меня взглядом, явно ожидая увидеть хрупкую фею в капроне, которая будет красиво дрожать на ветру, давая ему шанс почувствовать себя героем. Вместо этого перед ним стоял человек, больше похожий на спасателя в командировке. — Привет, — простучал он зубами. — А ты… основательно подготовилась. — Ты же сам сказал: и в огонь, и в воду, я решила начать с холода. Ну что, идем гулять и дышать воздухом? 15 минут славы😀 Мы двинулись по аллее. Эта прогулка уверенно заняла место в списке самых странных свиданий моей жизни. — Как тебе погода? — поинтересовалась я светским тоном. — Бодрит, — выдавил он. Его лицо уже почти не двигалось, работали только губы, стремительно синеющие. — Я люблю зиму, она проверяет людей на прочность. — Согласна, — кивнула я. — Кстати, про содержанок. Расскажи подробнее свою теорию, почему кофе — это признак продажности? Говорить ему явно было больно — мороз обжигал горло, — но убеждения требовали жертв. — Потом

моя бабуля тоже такими кормила… Пока они шли до стоянки, где их в автомобиле ждал Серёжкин папа, Вера набрала телефонный номер подруги. Свет, ты сейчас дома? – спросила она виноватым голосом. - Да, - ответила подруга. - Можно, я тебя кое о чём попрошу. Только ты не смейся. - А что такое? - Ты как-то хвалилась, что умеешь готовить вкусные оладьи. Говорила, что твой сын их уплетает столько, сколько ты приготовишь. - Ну и что? - Дай мне рецепт этого теста... – Когда подружка засмеялась, Вера воскликнула: - Я же просила – не смеяться! Мне очень надо. - Лучше, ты приезжай ко мне, и я тебя научу. - Когда приезжать? - Прямо сейчас. - Я сейчас не могу, - растерялась Вера. - Я сына забираю из садика. Меня муж в машине ждёт. - Вот и приезжайте все вместе. Заодно твой пацан с моим познакомиться. Всё. Я вас жду. – И подружка отключила связь. На следующий день Вера специально отпросилась с работы. Приехала к маме, и стала учить её готовить печь оладьи. Мама пыталась обижаться и фыркать, говорить что-то про современную жизнь пожилых женщин, но Вера строго сказала: - Мама, если мы тебе мешаем жить, я к тебе Серёжку никогда больше не приведу. Ты, вообще, знаешь, чем отличается настоящая бабушка от ненастоящей? И почему ты никогда не варишь летом никакого варенья? У тебя же теперь внук есть! Мама хотела что-то сказать дочери дерзкое, но увидев её решительный взгляд, промолчала. На всякий случай. Автор: А.Анисимов

Когда Вера пришла забирать сына из садика, тот кинулся к ней на шею, и страстно зашептал в ухо: - Мама, мама, давай возьмём Вовкину бабушку себе! - Чего? Какую бабушку? О чём ты говоришь? – не поняла сына Вера. – Одевайся скорей, нас в машине папа ждёт. - Вон ту бабушку! – Серёжа стал показывать пальцем на пожилую женщину, которая не спеша вела какого-то мальчика на выход из садика. – Вовкину! Я же говорю! - Не говори глупости. Это чужая бабушка. - Ну и что? – заныл сын. - Попроси её, пусть она будет и моей бабушкой. Пожалуйста. - У тебя свои бабушки есть. И не одна, а целых две. Зачем нам ещё? И хватит фантазировать. Надевай штанишки. - Ну, мама… - Серёжка сделал несчастное лицо, и стал натягивать на себя теплые штаны. – Мои бабушки – они неправильные бабушки. А у Вовки – правильная. Настоящая. - Почему это, наши бабушки не настоящие? - неуверенно заулыбалась Вера. - Они самые настоящие! Они же нас с папой родили, а не эта. Не Вовкина. - Ну и что? – Сын с тоской смотрел на маму. – Подумаешь, родили. А бабушками так и не стали. - Как это не стали? Ты что придумываешь?! Ты – наш с папой сын, значит, наши мамы автоматически являются твоим бабушками! - А я не хочу – чтобы они были автоматическими! Я хочу, чтобы они были настоящими, - не унимался мальчик. - И что это значит? Какими они должны быть - настоящими? - Как Вовкина бабушка. - А чем Вовкина бабушка отличается от твоих родных? Я чего-то тебя, Серёжа, не понимаю. - Вовкина бабушка тем отличается, что разрешает её громко бабушкой называть, - принялся объяснять сын. - А у меня одна бабушка велит называть её просто Люсей, а вторая ругает меня за то, что когда мы гуляем во дворе, я громко кричу ей – «бабуля»! - Как это - ругает? - Так. Говорит – какая я бабуля? Я ещё молодая. Не позорь меня перед соседями! - Это что, моя мама тебе так говорит? - Да. И ещё она сказала, что ты спихиваешь меня на неё. А Вовкина бабушка говорит, что Вовка – это самое лучшее, что у неё есть в жизни. Я тоже хочу быть лучшим в жизни. - Не может быть, чтобы моя мама так говорила… - Вера расстроенно посмотрела на Серёжку, и уже не так строго попросила: - Давай, одевайся скорей, сынок. А то папа сейчас начнёт переживать. А бабушка Люся, она, что - тоже тебя ругает? За то, что ты её называешь бабулей? - Не ругает она, - хмуро замотал головой Серёжа. – Просто, не отзывается, когда я её так называю. А когда я говорю ей – Люся, она меня хвалит. И ещё, мама, скажи, а почему мои бабули готовить правильную еду не научились? - Чего? – Вера с недоумением уставилась на сына. – Ты чего говоришь? Тебя, что бабушки, когда ты у них остаёшься, ещё и голодом морят? - Да, - резко ответил сын. – Морят. - Как это? Ты зачем обманываешь? Они тебя так кормят, как нас в детстве никогда не кормили. Всё лучшее – только для тебя. Я же собственными глазами видела, чем ты у них питаешься! - Да, ну… - поморщился сын. – Колбаса, пельмени, салаты… Разве это лучшая еда? - А какая тебе нужна? - Блинчики. - Блинчики? - переспросила мама. - Ага. Или оладушки. Вовкина бабуля сегодня Вовке сказала – вот мы сейчас придём домой, я тебя горяченькими оладушками накормлю. Со сметанкой и вареньем. Помнишь, говорит, как мы с тобой летом варенье вместе варили… А Вовка, такой радостный, кивает своей бабуле. А мы с моими бабушками варенье никогда не варим. - Господи, Серёженка. – Мама с жалостью посмотрела на своего ребёнка. - А хочешь, мы сегодня вечером чай с вареньем будем пить? Сейчас заедем в магазин, и купим. - Да ну… В магазине оно не вкусное… - Откуда ты знаешь? - Так я же бабуль моих просил… Они уже покупали… - А оладушки ты просил их испечь? - Ага… - Грустный Серёжка стал натягивать на себя куртку. – Они говорят, возиться долго. И в кафешку меня ведут. Блины есть. А там они - холодные, и джем приторный. А Вовкина бабушка говорит, что оладушки с горячей сковородки – самая вкусная еда на свете. - Уж, да… - мечтательно протянула Вера, взяла сына за руку, и повела его из садика. – Самая вкусная. Я помню, меня

мычит корова. Недаром есть такая поговорка: «Чья бы корова мычала». В данном случае мычала корова бабки. На самом деле одной коровой там не обошлось. Куры в истерике вылетали на улицу, свиньи визжали так, будто следующие на дойку в очереди стояли они. В общем, в этом зоопарке как будто наступил маленький конец света. В дополнении ко всему орал ещё и Вовка, когда вылетающие куры перепрыгивали через него. Бабка прибежала и, увидев носящихся в беспорядке кур, отмахивающегося от них Вовку и валяющуюся на полу корову, почуяла неладное. Один только я стоял, опешивший от всего происходящего, в сторонке и держал перед собой в руках скамеечку для дойки. — Вы чё тут натворили, идиоты? Вы же только приехали. Трёх дней даже не прошло ещё. — Вовка корову подоить хотел, — сказал я почти правду. — Я щас вас обоих подою! Ты посмотри, что наделали! Зачем скотину связали? — Брыкалась, — оправдывался я. — Ну всё. Доигрались. Щас вас дед обоих привяжет во дворе, чтобы не брыкались, а я доить буду, пока молоко не пойдёт. И только попробуйте мне не выдать по ведру молока. Я вас на ферму сдам. Там вас быстро раздоят! — орала на нас бабка. — Так мы же не коровы, чтобы нас доить. Откуда у нас молоко? — вмешался Вовка. — А ты лучше помалкивай. Только приехал, а уже хлев разнесли. Куры теперь яйца нести не будут, а с коровой вообще ещё неизвестно что случилось. — Я, если что, могу яйца носить, — внёс своё рациональное предложение Вовка. — Да иди ты! Яйценос хренов... Свои носи, пока не оторвала! — продолжала орать на нас бабка. — Два яйца без мозгов. Чё вылупились? Идите в дом, зовите деда. С коровой, конечно, всё в порядке было, да и загон дед починил. Куры вроде неслись исправно. Я Вовке объяснил, что яйца курицы никуда не носят. Они просто сидят на них. Я даже потом хотел Вовке показать, как это выглядит, но бабка увидела, что мы собираемся в хлев, и не стала ничего слушать про яйца. Она просто предложила нам свои поберечь, а куриные оставить в покое. Так вот и состоялось знакомство Вовки с хозяйством. Он узнал, как трудно даётся молоко. Как визжат свиньи и как умеют летать куры со своими яйцами. Автор: Андрей Асковд

Родители через пару дней уехали домой заниматься своими делами, а также отдохнуть от наших проделок и устроить очередную встряску своим предкам. Как сказала бабка: «Не знаю, за что нам с дедом такое испытание на старости лет? Видимо, где-то мы нагрешили, и боженька теперь каждое лето присылает нам наказание». Я так понял, что наказание — это мы с Вовкой. Бабка даже проверяла, нет ли у нас хвостов и рогов. Вдруг мы бесы или черти и, как говорит бабка, через нас нечистый пытается довести её до греха. А именно дожидается, когда нервы не выдержат у неё и она огреет кого-нибудь лопатой от всего её чистого и доброго сердца. Сердце у бабки и правда было доброе. По крайней мере я не стал проверять, а поверил на слово, поминая прошлое лето, когда она говорила: «Если бы не моё доброе сердце, я бы тебя в рукомойнике давно утопила. Ирод городской». Настало время знакомить Вовку с особенностями проживания в деревне. Для него в диковинку было всё, даже куры. А то, что молоко добывают из вымени коровы, так это вообще открытие. Для него было большим сюрпризом, что молоко не сразу в пакетах появляется. Он, конечно, знал, что молоко даёт корова, но не в таком виде и тем более не оттуда. Точнее, он вообще об этом не задумывался. — Это как поссала, получается, — высказал он своё мнение и скривился. — Никогда больше молоко пить не буду. Собственно, с этой коровы и произошло «боевое крещение» Вовки. Он никак не мог поверить, что молоко добывают из этих сосисок. — Я тебе сейчас покажу, — заявил я Вовке. Я, конечно, уже видел, как бабка это делает, и почему-то решил, что сложного в этом ничего нет. Мы сбегали в дом за ведром и отправились в сарай, где, собственно, и стояла корова. Единственное, чего я не знал, так это то, что корова не всегда доится. По правде говоря, я вообще ничего не знал об этом. Я так понимал, что если хочешь молока, то иди и бери. Чем мы и занялись. Ведь перед Вовкой я должен был выступить экспертом в доении коров. Я по уму поставил скамейку рядом с коровой и подставил под сосиски ведро. — Садись, — указал я Вовке на скамейку. — Зачем? — Корову будешь доить, — объяснил я Вовке. — Я-то уже делал, — соврал я. — Теперь ты должен попробовать. Вовка неуверенно присел. — И что делать? — Бери вон те сосиски в руки и тяни их вниз. Молоко польётся в ведро. Вовка присел, корова недоверчиво обернулась и повела задней ногой. — Она меня сейчас пнёт, — занервничал Вовка. — Не ссы. Она всегда так себя ведёт. Дёргай. Вовка протянул руку к сосискам, корова повторила свой манёвр. Мне тоже её поведение не внушило доверия. — Мы сейчас привяжем её, — успокоил я Вовку. Сбегав в сарай, я принёс моток верёвки. Аккуратно привязал к столбам в стойле и тихонько, стараясь не нервировать животное, к каждой из задних ног. — Теперь можешь смело дёргать. Вовка в очередной раз протянул руку и неуверенно дёрнул. Корова посмотрела на Вовку, дёрнула немного ногой, но верёвка не позволила ей сделать это так, как она планировала. — Да что ты там мнёшься? Дай я. Я согнал Вовку с места и устроился перед сосисками. Мне самому было уже интересно. Видеть-то я видел, но попробовать всё как-то не получалось. Я уверенным движением заправского дояра (или как там их зовут) взялся двумя руками за сосиски и со всем уважением к своему делу дёрнул их вниз. Корова подозрительно замычала и опять попыталась возмутиться ногой, но верёвки по-прежнему её держали на месте. Я решил, что это было слабовато, дёрнул сильнее. Корова, издав протяжное и жалостливое «м-у-у-у-у», дёрнула ногой, затем второй, затем она попробовала двумя и с усиливающимся «м-у-у-у-у» повалилась на бок. Раздался треск ломающегося стойла, сопровождающийся отчаянным мычанием животного. В итоге корова завалилась на пол и, истерично перебирая ногами, пыталась занять исходное положение. Моё счастье, что я успел вовремя отскочить. Иначе я, с большой долей вероятности, полетел бы, как то пустое ведро. Я уж не знаю, как услышала бабка позывные коровы. Видимо, жизнь в деревне учит всякому, в том числе и понимать, про что

здороваться в лифте. Начали улыбаться друг другу. Баба Маша, выглядывая в глазок, видела всё это. И её старое сердце радовалось. Мы часто думаем, что мир можно изменить громкими словами, призывами и справедливыми обвинениями. А на самом деле иногда для этого достаточно одной старенькой швабры в четыре часа утра и тихого примера, который окажется громче любого крика и сильнее любого упрёка. Автор: Сергей Вестник

Подъезд их нового сверкающего дома пах скандалом. Этот запах — смесь табачного дыма, чего-то кислого от мусорного пакета, оставленного у лифта, и просто застарелой, въевшейся в стены враждебности — был частью их общей жизни. Чаты в мессенджерах разрывались от анонимных проклятий и пассивной агрессии. «Свиньям не место среди людей!» «Неужели трудно донести свой мусор?!» Но чистоты от этого не прибавлялось. Мария Семёновна (или баба Маша, как звали её за глаза) в этих войнах не участвовала. Она почти не выходила из своей маленькой однокомнатной квартиры на втором этаже. Артрит скрутил её ноги, и каждый шаг давался с трудом. Она слышала эти ссоры сквозь тонкую дверь, слышала, как ругаются из-за велосипеда, оставленного на площадке, как хлопают дверями. И её старое, всё ещё живое сердце болело не от артрита, а от этого. Она не осуждала их. Она их жалела. Молодые, сильные, здоровые, а души у них — как этот заплёванный подъезд. И однажды она решилась. Не учить. Не призывать к совести. А просто сделать. Она завела будильник на четыре утра. Когда весь дом спал самым глубоким сном. Кряхтя, превозмогая боль в суставах, она оделась, взяла своё старенькое ведро, швабру, тряпку. И вышла на площадку. Скрип её швабры в предрассветной тишине был единственным звуком в этом спящем мире. Это был не просто скрип. Это была её тайная молитва. Она мыла не пол. Она смывала грязь с их общих душ. Она мыла за того парня, который вчера намусорил шелухой от семечек. За ту девушку, что оставила у лифта протекающий пакет. За всех них, озлобленных, уставших, не видящих дальше своего порога. Она не злилась. Она их жалела. Так началось её тайное служение. Раз в неделю, в четыре утра, подъезд преображался. Он сиял чистотой, пах хлоркой и свежестью. И ссоры в чатах стихли. Просто потому, что исчез повод. Люди выходили утром из квартир, видели эту сияющую, почти стерильную чистоту и недоумевали. Сначала думали — управляющая компания наняла новую уборщицу. Потом стали подозревать друг друга. Может, это тот активист с пятого этажа? Или та молодая мама с третьего? Но никто ни в чём не признавался. Подъезд убирал кто-то невидимый. Призрак чистоты. Разгадка пришла случайно. Светлана, молодая соседка с третьего этажа, не спала ночь — у её дочки резались зубы. Около пяти утра, когда ребёнок наконец угомонился, она пошла на кухню выпить воды. И услышала за дверью тихий, ритмичный скрип. Швабры. Любопытство взяло верх. Она на цыпочках подошла к глазку. В тусклом свете дежурной лампочки она увидела её. Бабу Машу. Согнувшуюся в три погибели, медленно, с видимым усилием, она намывала последнюю ступеньку. В этот миг, глядя в этот маленький круглый глазок, Светлана все осознала. Все ее мысли о работе, о кредитах, об усталости, о том, кто опять намусорил, вдруг замерли. Она видела не просто старушку со шваброй. Она видела живой укор. Молчаливый и сокрушительный. Она, молодая и сильная, неделями возмущалась в чате из-за брошенной бумажки. А эта больная, немощная женщина, которая имела полное право не делать ничего, просто вставала и делала. Не ради себя. Ради них. То, что она почувствовала в тот момент, было хуже любого обвинения. Это был ожог стыда. Ощущение собственной мелочности. Она смотрела, как баба Маша, закончив, кряхтя, цепляется за перила и медленно ковыляет к своей двери. И не смогла выйти. Не смогла ничего сказать. Она не рассказала никому. Она просто на следующий день, возвращаясь с работы, взяла и подмела первый этаж. Просто так. Не дожидаясь, пока появится грязь. На неё удивлённо посмотрел сосед, выходивший из лифта. Она, покраснев, буркнула: — Да тут натоптали. А через пару дней она увидела, как этот самый сосед протирает перила на их площадке. Он увидел её, тоже смутился и сказал: — А то пыльные какие-то стали. По дому пошла тихая невидимая эпидемия. Эпидемия совести. Никто не сговаривался. Никто не создавал графиков дежурств. Люди просто начали делать. Тот вынес чей-то забытый пакет с мусором. Та полила цветы на подоконнике. Они начали

ве". Научился дрова колоть, за козой ухаживать. Загорел, окреп, плечи раздались. Телефон свой доставал только вечером, музыку послушать, да и то - один наушник вынимал, чтоб слышать, если баба Маня позовет. Они вечерами сидели на крыльце. Она ему про деда рассказывала, про войну, про то, как раньше жили. А он ей... про интернет свой, про игры. И ведь слушали друг друга! Уезжал он в конце августа. Вера приехала, такая же нарядная, забрать "обузу". - Ну что, тетка, намучилась? - спросила она с порога, морща нос от запаха навоза. - Небось, все нервы вымотал? Маня стояла у калитки, опираясь на палочку (нога зажила, но береглась еще). Рядом стоял Денис. Не в широких штанах, а в простых трениках и футболке, вытянувшейся на спине. - Хороший парень, - твердо сказала Маня. И вдруг положила свою сухую, узловатую руку ему на плечо. - С характером. Денис не стряхнул руку. Он посмотрел на мать, потом на Маню, и тихо сказал: - Я на осенние каникулы приеду, ба. Крыльцо надо дочинить, там доска гнилая. Ты не лезь сама, слышишь? Мать рот открыла от удивления, так и застыла. А Маня только кивнула, и я увидела, как по ее морщинистой щеке катится слеза. Одна-единственная, но такая тяжелая... Прошло уже много лет. Мани уже нет на свете, царствие ей небесное. А дом её стоит, ухоженный. Денис тот вырос, семью завел, большим человеком в городе стал. Но каждое лето он привозит своих детей в Заречье, в тот самый дом. И я видела, как он учит своего сына воду из колодца носить. Смотрю я на них и думаю: сколько же мудрости в простом труде. Как он шелуху с души счищает, всё наносное, злое, и оставляет только сердце. Живое, настоящее сердце. Автор: Записки сельского фельдшера

апоит старуху?" А к обеду в Заречье автолавка приехала. Это сейчас у всех машины, до райцентра доехать - раз плюнуть. А тогда автолавка - это событие. Хлеб свежий, пряники, колбаса, сгущенка... Очередь выстраивалась за полчаса. Стою я в очереди, с бабами новости обсуждаем. И вдруг смолкли все. Идет Денис. Вид у него был... боевой. Кепку свою модную козырьком назад повернул. Лицо красное, потное. В руках - бидон алюминиевый для молока и авоська пустая. Подошел к очереди. Бабы наши, известные язвы, притихли, наблюдают. Он встал в конец, глаза в землю. Ему стыдно. Городской, крутой, а тут стоит в очереди за хлебом среди платков и галош. - Тебе чего, касатик? - продавщица, Зинка, спрашивает, когда его черед подошел. Он голос прочистил, хрипло так говорит: - Хлеба черного. И батон. И... - он замялся, по карманам похлопал. - И конфет "Коровка". Грамм двести. Бабы переглянулись. Знали все, что Маня "Коровку" до страсти любит, только редко позволяет себе. Взял он покупки, развернулся и пошел. Но не домой. А к колодцу. Вот тут, мои дорогие, самое интересное и началось. Колодец у нас глубокий, цепь тяжелая. А у Мани ведер не два, а два с половиной - старые, оцинкованные, тяжеленные даже пустые. Подошел он. Поставил бидон. Стал цепь крутить. Неумело, рывками. Ведро о стенки колодца бьется - бум, бам! Гул стоит. Вытащил еле-еле, вода плещется, штаны ему облила. Он ругнулся сквозь зубы, но второе ведро опустил. Набрал два ведра. Взялся за ручки. Поднял - тяжело. Спина колесом, руки жилы тянут. Прошел три шага - поставил. Тяжело с непривычки-то, руки городские, слабые, только по кнопкам тыкать привыкшие. А рядом, у забора тетки Нюры, коромысло висело. Старое, деревянное, вытертое до блеска многими поколениями плеч. Денис посмотрел на ведра. Посмотрел на дорогу до дома - а там в горку идти метров сто. Посмотрел на коромысло. Мы дыхание затаили. Он подошел, снял эту дугу деревянную. Покрутил в руках, будто это деталь от космического корабля. Не знает, как приладить. - На плечо клади, сынок! - не выдержала баба Нюра, крикнула через забор. - Посередине чтоб! И ведра на крючки цепляй, приседай под них! Денис покраснел как рак, но огрызаться не стал. Накинул коромысло на одно плечо. Неудобно, жестко, кость давит. Подцепил ведра. Попробовал встать. Первый раз его мотнуло так, что вода выплеснулась прямо в кроссовки. Равновесие - штука хитрая. Это тебе не джойстиком управлять. Тут телом чувствовать надо. Он зубы сжал, аж желваки заходили. Вижу - злится. На себя злится, на ведра эти проклятые, на жару, на бабку Маню. Но не бросает. Со второй попытки выпрямился. Пошатывается, как былинка на ветру. Вода плещет, по ногам течет, коромысло в шею впивается. Но идет! Донес. Хоть расплескал половину, конечно, но донес. Вечером я зашла к ним. Дверь была открыта. Маня сидела на кровати, нога на подушке. На тумбочке рядом - кулек с "Коровкой" и кружка чая. А пол в избе... Вымыт. Не так, как Маня моет, до скрипа, а с разводами, кое-где лужицы остались. Но вымыт. Свежестью пахнет и мокрым деревом. Денис сидел за столом, ел картошку со сковородки. Прямо так, вилкой. Аппетит зверский, какой только после работы бывает. Телефон его валялся на подоконнике, выключенный. - Валентина Семеновна, - говорит мне Маня, а у самой голос дрожит, мягкий такой стал, незнакомый. - Ты глянь, воды мне принес. Полную кадку наносил. И огурцы полил. Правда, залил немного, но это ж ничего? Она смотрела на него, а он, заметив мой взгляд, буркнул с набитым ртом: - Ну а че она... Лежит, пить хочет. Не помирать же. Я подошла, посмотрела на его плечо. А там, сквозь майку, уже красный след от коромысла наливается. Ссадина будет. - Дай-ка, - говорю, - йодом смажу. Боевое ранение. Он дернулся было: "Не надо", но плечо подставил. И знаете, что я вам скажу? В тот вечер в той избе что-то изменилось. Воздух другой стал. Не было больше двух врагов, запертых в одной клетке. Были два человека, которым друг друга судьба послала. Весь остаток лета Денис был "на хозяйст

Мария Ильинична, или попросту баба Маня, женщина была строгая, вся как натянутая струна. Спина прямая, платок всегда белоснежный, хоть в будни, хоть в праздник. Одинокая она была. Мужа схоронила давно, а деток Бог не дал. Всю нерастраченную любовь, а точнее сказать - всю строгость свою, она на порядок в доме пустила. Половики у нее хрустели от крахмала, а в огороде ни травинки лишней не сыщешь. И вот, представьте себе, в начале июня, когда сирень у нас уже отцветала, подкатывает к её дому пыльная иномарка. Из неё выпархивает женщина - вся в золоте, духами за версту разит, - и вытаскивает парня лет пятнадцати. Это была Вера, дальняя-предальняя родственница Мани, которую та на дух не переносила. Вера эта, как в селе шептались, «хвостом крутила» по городам, а тут, видать, прижало. Сына девать некуда, от рук отбился, отец ушел, новый ухажер с мальчишкой не ладит. Вот и вспомнила про «любимую тетушку» в глуши. - Тетка Маша, выручай! - затараторила Вера, даже в дом не заходя. - Денис совсем ошалел, из школы гонят, пусть у тебя воздухом подышит месяц-другой. Я денег оставлю! Сунула Мане конверт, парню - сумку спортивную, чмокнула воздух где-то у щеки старушки и была такова. Только пыль столбом осталась. Маня стояла на крыльце, сжимая в руке конверт, будто это змея ядовитая. А парень, Денис этот, стоял, насупившись, и смотрел себе под ноги. Одет по-городскому, чудно́: штаны широченные, матня чуть не у колен болтается, в ушах провода торчат, музыка там бумкает так, что даже мне у калитки слышно. Волосы торчком, взгляд волчонком исподлобья. - Ну, чего встал как столб? - тихо, но жестко сказала Маня. - В дом иди. Разувайся в сенях. Так и началась их «сладкая» жизнь. Первую неделю село гудело. Денис этот вел себя так, будто он царевич в ссылке. Из дома почти не выходил, лежал на диване, уткнувшись в свой телефон с малюсеньким экранчиком. Ел, что Маня на стол ставила, молча. «Спасибо» от него не дождешься, тарелку за собой не помоет. Маня терпела. Только губы поджимала так, что они в ниточку превращались, да ходила по двору темнее тучи. Я к ней заглядывала, давление померить. Захожу, а в избе тишина звенящая, тяжелая. Маня у печи хлопочет, а парень на диване лежит, ноги в кроссовках (хоть и ругалась она!) на спинку закинул. - Маш, - говорю шепотом, пока тонометр накачиваю. - Как ты с ним? - Как с крестом, Валентина, - вздохнула она, и в глазах у неё такая тоска мелькнула, что мне аж не по себе стало. - Чужой он. Глаза пустые. Души там нет, одни кнопки эти телефонные. А потом случилась беда. Было это под вечер. Маня полезла на чердак веники березовые для бани проверить. Лестница там старая была, крутая. Оступилась она. Я прибежала - она лежит в сенях, бледная, как полотно, за ногу держится. Денис стоит рядом, руки по швам, глаза круглые, испуганные. Не знает, что делать. То ли бежать, то ли помочь. Лодыжка у нее распухла мгновенно, синевой налилась. Перелома нет, слава Богу, но растяжение сильное. На ногу наступить нельзя - искры из глаз. Уложили мы её на кровать. Я ногу перевязала, обезболивающее дала. - Лежать, Мария, - говорю строго. - Минимум неделю. Вставать только по нужде, и то с палочкой. Она на меня глянула с ужасом: - Валя, ты что? Какое лежать? У меня огурцы в парнике сгорят! У меня коза не доена! Воды в доме ни капли, ведра пустые! А сама пытается привстать и тут же со стоном падает обратно на подушки. Боль - она гордость-то быстро смиряет. Повернулась я к Денису. Он в углу стоял, наушник один вытащил, теребит провод. - Слыхал, парень? - говорю. - Бабушка твоя теперь не ходок. Хочешь есть, хочешь пить - придется шевелиться. Он зыркнул на меня зло, плечом дернул: - Я не нанимался. Пусть мать забирает. - Мать твоя, - говорю, - в Турции сейчас, трубку не берет. Так что ты тут, милый, за старшего. И ушла. Сердце, конечно, болело за Маню, но я знала: если сейчас вмешаюсь и начну сама ей воду таскать, ничего у них не склеится. На следующее утро иду мимо - тишина. День жаркий, солнце печет. Думаю: "Неужто не н

Мамам так знакомо😉

вернувшихся слёз он будто бы прочитал в озорных зелёных глазах найденыша: "Ну здравствуй, хозяин! А вот и я! Или ты забыл, что у кошки девять жизней..." Автор: Светлана А

ымку, Маня oбeccилeнно свалилась на бок, а Лёша наоборот почувствовал прилив бодрости. Он вскочил с кровати, в одночасье поняв, почему oпyxoль уменьшилась. - Дypexa! Боже мой, ты забираешь мою бoлeзнь себе??? Нет, ты не заслужила такого! Он спешно натянул штаны, свитер, схватил кошку, ключ от машины и потопал к двери. От шума проснулась Вика и спросила сонным голосом: - Ты куда среди ночи? - Вика, я утром всё объясню. Я отвезу Маню к тёте в деревню. Так надо, - ответил Лёша и захлопнул за собой дверь. Дождь лил стеной, а ветер клонил ветви деревьев почти до земли. В полутьме сумерек, усиливающейся за счёт нависших в небе свинцовых туч, сквозь пелену дождя с большим трудом можно было рассмотреть одиноко бредущую по обочине дороги чёрную кошку. Она шла к своей цели, одной ей известной и понятной, придающей ей силы бороться с ветром и усталостью. Лапы сами несли её к месту, в котором она должна быть. Шерсть её, вновь ставшая гладкой и лоснящейся за те три месяца, что она жила у тёти в деревне, сейчас была мокрой и грязной. Сегодня она проснулась и поняла, что пора. Если не пойдет сейчас, то попросту не успеет. Раньше пойти она бы не смогла - не хватило бы сил, но сегодня тот день, когда она должна выполнить свою миссию. Он сейчас "в пакете, туго перевязанном верёвкой", как когда-то она! Да, болезнь туго связала его, но ведь у него есть она. Она обязательно отдаст ему долг - за спасение, за ласку, за тёплый дом, за вкусный корм. Маня прошмыгнула в открытую на кухне форточку - хозяйка всегда оставляла окно открытым, чтобы проветривать дом, пока все спят. Было раннее утро, дом был тих и погружён в сон, поэтому никто не заметил мокрую от дождя чёрную кошку. Знакомый, еле уловимый запах, приглушенный тоннами лекарств, ударил в нос. Маня заспешила, когда поняла, что чувствует ещё и другой, страшный гнилocтный, отдающий противной кислинкой запах. Запах приближающейся cмepти. Нет, нет, она успеет! Не зря же она проделала весь этот путь? Вот комната, вот хозяин. Спит. Xyдой, кожа да кocти! Рядом спит хозяйка. Гнилocтный с кислинкой запах стал сильнее. Маня привычно запрыгнула ему на грудь, пачкая постельное белье грязными лапками. Но всё это было не важно. Она жадно вдыxaла чёрную дымку, чувствуя, как силы покидают её, но в то же время на щеках хозяина начинает играть румянец. Ещё вдox, ну же! Тepпи, ещё не всё, ещё немного... Лёша проснулся от крика Вики. Боль ушла. Он уже yмep, это paй? Вроде нет, он по-прежнему дома, вот и Вика, вон Даня агукает в кроватке. Куда это Вика смотрит такими удивленными глазами? Он на удивление легко приподнялся в кровати и посмотрел по направлению взгляда жены. На полу, выгнувшись дугой, лежала Маня. Она была мepтвa. Сейчас она представляла собой cкeлeт, oбтянyтый кoжей и шepcтью. Её зелёные глаза застыли навсегда, выражая спокойствие и yмиpoтвopeние - как если бы человек выполнил важное, ответственное задание. - Маня... Дружочек, как же так? - Лёша вскочил с кровати, практически не чувствуя боли и слабости, подхватил на руки мepтвoe тeльцe кошки и заплакал. - Она спасла меня, понимаешь? - он рыдал, как мальчишка, гладя по тощему боку уже oкoчeнeвшyю Маню, - Но это не правильно... Это моя болезнь и моя судьба... Спустя месяц врачи наконец сняли с Лёши диагноз. Поначалу никто не верил, что такое вообще возможно - ему оставалось жить считанные дни, и вдруг совершенно здоров! Шёл октябрь. Лёша сидел на веранде, наблюдая, как Даня неловко ковыряет лопаткой песок. Был тот самый, один из последних, солнечный день, когда осень особенно красива - разноцветные листья горят разными красками под его лучами, а его тепло приятно щекочет кожу. Вдруг Лёша услышал до боли знакомый писк. Мурашки пробежали по его спине - это был тот самый писк, который он услышал когда-то из зарослей ежевики. Когда он нашёл ту, что позже забрала себе его cмepть. Он встал со стула, и ноги сами понесли его на звук. За калиткой сидел чёрный, как сама ночь, котёнок. Он, а точнее, она, приподнялась на задние лапки, громко мяукнув. Сквозь туман на

Она лежала в густых, колючих зарослях ежевики, завернутая в пакет, туго перетянутый верёвкой. Чтобы наверняка. Из последних сил она издавала слабое "мяу" в надежде, что кто-то услышит и спасёт. Кроха, только oтopвaнная от матери. Кислорода оставалось катастрофически мало... Кто-то услышал. Кто-то по имени Алексей шёл домой из магазина, преисполненный предвкушением весёлого, долгожданного вечера с сослуживцами, с которыми не виделся долгих восемь лет. Сколько всего вместе прошли! Не сосчитать, сколько раз спасали друг друга в горячих точках! И вот, наконец, они побросали все дела и приехали в гости. Слабый писк из кустов ежевики отвлёк внимание Лёши. Он остановился и прислушался, вглядываясь в колючие заросли, сквозь которые пробивались рыжие лучи уходящего за горизонт солнца. Писк усилился, словно тот, кто его издавал, почувствовал, что его слышат. Кусты зашевелились. - Котёнок? - догадался Лёша, и сразу же полез в заросли, paздиpaя себе pyки до кpoви. Он поднял пакет, спешно разодрал его, и оттуда на него уставились два зелёных, полных надежды глаза. Чёрный, как сама ночь, комочек запищал ещё громче, но теперь, видимо, от радости. - Знакомься, это Маня! - Лёша протянул жене Виктории угольно-чёрную кошечку прямо с порога. - Ой, какая прелесть! - Вика взяла кроху на руки и стала рассматривать живую находку, - А где ты её нашёл? Лёша всё рассказал жене. - Вот негодяи... - пробормотала Вика, крепко прижимая к себе мурлычащую Маню, - Самих бы в пакет положить, и верёвкой завязать! Жалко им несколько тысяч на cтepилизацию! Что такое несколько тысяч по сравнению с целой жизнью, хоть и такой крохотной? Маня росла не по дням, а по часам, и выросла холеной, лоснящейся кошкой, до фaнaтизмa преданной хозяевам. Она гоняла с территории чужих котов и кошек, и даже собак, ловила крыс и дарила Лёше и Вике тепло и ласку. А когда у супругов появился малыш, Маня грела его, убаюкивала мурчанием и охраняла его сон. Одним словом, когда-то спасённая, она отдавала всю себя на благо любимых хозяев, и они отвечали любимице взаимностью. - Лёша, я прошу тебя, сходи к врачу! - умоляюще сказала Вика, дождавшись, когда он пpoкaшляeтcя. - Завтра. Я уже записался, - вздохнул Лёша и прилег на диван. Ему на гpyдь тут же запрыгнула Маня. - Она худеет, - резюмировал Лёша, - Ей тоже надо бы к врачу, что-то не то. Маня осуждающе посмотрела на хозяина и свернулась клубком у него на гpyди. По тeлy разлилось приятное, yмиpoтвopяющee тепло, потянуло в сон... - Хм, странно, - врач почесал затылок в недоумении, - У вас вторая стадия, но вот что интересно: часть oпyxoли кальцинирована, как будто вы уже проходили лечение. Стадия была большей, понимаете? - Не совсем, - пожал плечами Лёша, - Поясните, если можно. - Если бы я знал, - задумчиво протянул врач, - Впервые вижу такое. Из онкоцентра Лёша вышел, испытывая смешанные чувства: да, oнкoлoгия подтвердилась. Но что значит, стадия была большей? Он лечится без лечения? Дома его встретила взволнованная Вика: - Ну что? - Вторая стадия. Инфильтpaт пpaвoгo лёгкoгo. Химию назначили, послезавтра снова в область ехать, кладут в стационар. Сегодня отпустили собрать вещи. - Гocпoди, ну хоть вовремя заметили! - вздохнула Вика. - Как Маня? - спросил Лёша. - Плохо, не ест почти, в основном лежит. Анализы ничего не показывают, из ветлечебницы утром звонили. УЗИ странное - opгaны просто иccыxaютcя, без причины. Вечер прошёл в молчании. Даже маленький Даня был странно спокоен, лишь изредка поглядывал то на лежащую на подушке измoждeннyю кошку, то на отца. Лёша устало лёг на кровать, волнуясь перед завтрашней гocпитaлизaциeй. Сон сморил его на удивление быстро. Уже свозь пелену забытия он почувствовал, как Маня запрыгнула ему на гpyдь. Он oщyтил её дыxaниe на своём лице и с трудом разлепил веки. То, что он увидел, заставило его проснуться. Когда Лёша сделал выдox, Маня oткpыла poт. Из его pтa в пacть кошки cтpyилась чёрная, тонкая дымка, которую Маня глубоко вдыхала. В свете уличного фонаря это смотрелось особенно жутко. Пpoглoтив чёрную д

Если замужняя женщина хорошо выглядит, несмотря на возраст, - надо подойти и пожать руку ее мужу. И в глаза ему посмотреть со значением. Это его заслуга. Он не мучил свою жену гадкими выходками. Не сваливал на нее черную работу. Не обзывал ее, не критиковал, не орал грубым голосом. Он ее обнимал, целовал и любил. И говорил хвалы и комплименты. И защищал от опасностей. И утешал в тревоге. И благодаря хорошему обращению он получил красавицу. В немолодом возрасте это так ясно! Жена у доброго мужа красивая, элегантная, спокойная. Сидит себе и улыбается. Или что-то по дому делает. Или просто гуляет под ручку с мужем вечером, а все другие мужья завидуют. И думают: а почему моя жена не такая? Ах, так понятно, почему - женщину надо беречь и лелеять, как боевого коня. Как дорогую машину. И просто - как человека. И рядом с каждой замужней немолодой красавицей есть тот, кому надо руку пожать - ее муж. И, конечно, бывают одинокие красивые дамы. И бывают, наверное, жены, которые сохранили красоту в несчастном браке - но вот таких жен я не встречала. Беречь надо свою жену смолоду - и потом она непременно останется красавицей и умницей. И все будут говорить, дескать, повезло человеку с женой! Может, и повезло. Но, скорее, это заслуга доброго мужа. Внешность женщины и характер очень сильно зависят от обращения с ней. И от добрых слов мы светимся и молодеем. От объятий стройнеем. От поцелуев становимся красивее и добрее... И по взрослой жене всегда видно, какой у нее муж - хороший или не очень. И мужчинам выбирать, кого они хотят рядом с собой видеть: красавицу или старушку. Нам, женщинам, надо просто немного тепла и ласки. Добрых слов и поддержки. А остальное мы как-то прощаем - за любовь многое можно простить... © Анна Кирьянова