В тот день ко мне пришла Анна Степановна. Раньше в школе нашей директором была. Женщина сжелезной хваткой. Спина прямая, как струна, взгляд острый, как рентгеном все насквозь видит. У нее никогда ничего не болело, и в медпункт она ходила только справки для санатория подписывать. А тут пришла сама, без стука, и будто сдулась вся. Села на кушетку, платок свой белый с головы сняла, а руки дрожат.
- Что-то давление, Семёновна, - говорит, а голос тихий, незнакомый. - Голова кружится, в ушах звенит.
Я тонометр достала, манжету ей на руку надеваю, а сама вижу - дело не в давлении. Глаза у нее сухие, а будто выплаканы все до донышка. Померила. Да, высокое, спорить не буду. Накапала ей капель, стакан воды протянула. Она пьет мелкими глотками, а сама в одну точку смотрит, на мою герань на подоконнике.
- Цветет у тебя, - говорит. - А у меня в этом году... не знаю, будет ли цвести.
Молчу, жду. Знаю я это дело. Когда человеку выговориться надо, его торопить нельзя.
- Внук у меня, Семёновна, родился, - вздохнула она так тяжело, будто мешок с камнями с плеч сняла. - Лёшкин сын. Мишенька. Счастье-то какое, господи... А я, дура старая, ему и не в радость.
И рассказала. Не жаловалась, нет, Степановна не из тех. Просто рассказывала, как факты выкладывала. Как невестка ее, Маринка, городская девчонка, все по-своему делает. Пеленает не туго, на руках носит, кормит по часам, а не когда дитё заплачет. А на днях Степановна достала с антресолей свои сокровища - старые простынки, еще ситцевые, советские. Мягкие, как пух, от стирок и времени. Нарезала их на подгузники, прокипятила, прогладила с двух сторон горячим утюгом. Принесла Маринке целую стопку, вот, мол, дочка, для Мишеньки. А та посмотрела на эти тряпочки, как на гадость какую, и говорит: «У нас памперсы есть, Анна Степановна, двадцать первый век на дворе».
- Понимаешь, Семёновна, - шепчет она, а у самой губы дрожат. - Она их даже в руки не взяла. Брезгливо так... Будто я ей не помощь свою, а грязь какую подсунула. А я ведь Лёшку в таких вот тряпочках вырастила. И ничего, вон какой мужик вымахал, здоровый, крепкий. А она... «химия» ей не вредно, а труд мой - ни к чему. Деньги на ветер швыряют, а то, что даром, то им не мило.
Я смотрю на ее руки - узловатые, работящие и сердце у меня сжимается. Ведь я и другую сторону этой истории знаю. Маринка ко мне за неделю до этого забегала, тоже расстроенная.
- Валентина Семёновна, я больше не могу! - чуть не плакала она. - Анна Степановна в каждый шаг лезет! Я Мишу кормлю - она стоит над душой и цокает языком, что я его голодом морю. Я окно проветрить открываю - она кричит, что я ребенка застудить хочу. А вчера эти тряпки принесла... Я понимаю, она как лучше хочет, но это же мой ребенок! Почему я должна делать так, как делали тридцать лет назад?
Вот и рассуди тут, кто прав, кто виноват. Одна из любви своей душить готова, другая из-за этой любви задыхается.
А через пару недель беда в их доме случилась. Слово злое, что хуже огня палит. Прибегает ко мне Маринка вечером, сама белее мела, Мишку к себе прижимает, а тот плачет в голос.
- Всё, - говорит, - мы уезжаем. Лёша сказал, дом продавать будем.
Батюшки, думаю. Дом продавать... Тот самый дом, что Степановны муж, покойный Иван Петрович, своими руками строил. Каждый гвоздик, каждое бревнышко через его руки прошло. Он для нее не просто стены был, а память живая.
Оказалось, дошло у них до большого скандала. Маринка решила в их с Лёшкой комнате обои переклеить, светленькие какие-то выбрала, в цветочек. А Степановна как увидела - в крик. «Это отцовские обои! Мы с ним вместе их клеили!» Маринка ей в ответ, что, мол, и мы тут живем, хотим уюта. Слово за слово, и выплеснулось все, что копилось. И тряпочки эти несчастные припомнили, и деньги, что на памперсы уходят.
А тут Лёшка с работы пришел, уставший, злой. Увидел двух своих женщин, как фурии друг на друга шипят, а посреди сын маленький плачет. И рубанул с плеча:
- Хватит! Раз жить вместе не можете, продадим все к чертям и разъедемся! Каждому свое купим, и чтоб я
