Публикация от 20 апреля 2026

Мария Ильинична, или попросту баба Маня, женщина была строгая, вся как натянутая струна. Спина прямая, платок всегда белоснежный, хоть в будни, хоть в праздник. Одинокая она была. Мужа схоронила давно, а деток Бог не дал. Всю нерастраченную любовь, а точнее сказать - всю строгость свою, она на порядок в доме пустила. Половики у нее хрустели от крахмала, а в огороде ни травинки лишней не сыщешь. И вот, представьте себе, в начале июня, когда сирень у нас уже отцветала, подкатывает к её дому пыльная иномарка. Из неё выпархивает женщина - вся в золоте, духами за версту разит, - и вытаскивает парня лет пятнадцати. Это была Вера, дальняя-предальняя родственница Мани, которую та на дух не переносила. Вера эта, как в селе шептались, «хвостом крутила» по городам, а тут, видать, прижало. Сына девать некуда, от рук отбился, отец ушел, новый ухажер с мальчишкой не ладит. Вот и вспомнила про «любимую тетушку» в глуши. - Тетка Маша, выручай! - затараторила Вера, даже в дом не заходя. - Денис совсем ошалел, из школы гонят, пусть у тебя воздухом подышит месяц-другой. Я денег оставлю! Сунула Мане конверт, парню - сумку спортивную, чмокнула воздух где-то у щеки старушки и была такова. Только пыль столбом осталась. Маня стояла на крыльце, сжимая в руке конверт, будто это змея ядовитая. А парень, Денис этот, стоял, насупившись, и смотрел себе под ноги. Одет по-городскому, чудно́: штаны широченные, матня чуть не у колен болтается, в ушах провода торчат, музыка там бумкает так, что даже мне у калитки слышно. Волосы торчком, взгляд волчонком исподлобья. - Ну, чего встал как столб? - тихо, но жестко сказала Маня. - В дом иди. Разувайся в сенях. Так и началась их «сладкая» жизнь. Первую неделю село гудело. Денис этот вел себя так, будто он царевич в ссылке. Из дома почти не выходил, лежал на диване, уткнувшись в свой телефон с малюсеньким экранчиком. Ел, что Маня на стол ставила, молча. «Спасибо» от него не дождешься, тарелку за собой не помоет. Маня терпела. Только губы поджимала так, что они в ниточку превращались, да ходила по двору темнее тучи. Я к ней заглядывала, давление померить. Захожу, а в избе тишина звенящая, тяжелая. Маня у печи хлопочет, а парень на диване лежит, ноги в кроссовках (хоть и ругалась она!) на спинку закинул. - Маш, - говорю шепотом, пока тонометр накачиваю. - Как ты с ним? - Как с крестом, Валентина, - вздохнула она, и в глазах у неё такая тоска мелькнула, что мне аж не по себе стало. - Чужой он. Глаза пустые. Души там нет, одни кнопки эти телефонные. А потом случилась беда. Было это под вечер. Маня полезла на чердак веники березовые для бани проверить. Лестница там старая была, крутая. Оступилась она. Я прибежала - она лежит в сенях, бледная, как полотно, за ногу держится. Денис стоит рядом, руки по швам, глаза круглые, испуганные. Не знает, что делать. То ли бежать, то ли помочь. Лодыжка у нее распухла мгновенно, синевой налилась. Перелома нет, слава Богу, но растяжение сильное. На ногу наступить нельзя - искры из глаз. Уложили мы её на кровать. Я ногу перевязала, обезболивающее дала. - Лежать, Мария, - говорю строго. - Минимум неделю. Вставать только по нужде, и то с палочкой. Она на меня глянула с ужасом: - Валя, ты что? Какое лежать? У меня огурцы в парнике сгорят! У меня коза не доена! Воды в доме ни капли, ведра пустые! А сама пытается привстать и тут же со стоном падает обратно на подушки. Боль - она гордость-то быстро смиряет. Повернулась я к Денису. Он в углу стоял, наушник один вытащил, теребит провод. - Слыхал, парень? - говорю. - Бабушка твоя теперь не ходок. Хочешь есть, хочешь пить - придется шевелиться. Он зыркнул на меня зло, плечом дернул: - Я не нанимался. Пусть мать забирает. - Мать твоя, - говорю, - в Турции сейчас, трубку не берет. Так что ты тут, милый, за старшего. И ушла. Сердце, конечно, болело за Маню, но я знала: если сейчас вмешаюсь и начну сама ей воду таскать, ничего у них не склеится. На следующее утро иду мимо - тишина. День жаркий, солнце печет. Думаю: "Неужто не н