Корзинка
MAX ·
цы и понесла в нору. Потом вернулась за хлебом, размоченным в молоке. Потом ещё и ещё.
— Да ты сама-то ешь! — не выдержал Степан. — Тебе тоже надо!
Собака посмотрела на него и взяла сосиску. Но не проглотила — понесла туда же.
Степан сидел на корточках и ждал. Слушал, как там, в темноте, кошка ест.
— Не дотянет она, — сказал он собаке, когда та вышла снова. — Сил у неё нет. Молока ей надо нормального, тёплое место.
Собака села напротив и смотрела. Просто смотрела, не моргая.
— Что на меня уставилась? Я-то что могу?
Но даже когда он это говорил, уже знал — может.
Солнце уже клонилось к закату, когда Степан вернулся с лопатой, ломом и старым одеялом.
— Всё, — сказал он собаке. — Хватит им тут. Щас разберём завал.
Работал он медленно, осторожно. Доски в сторону, кирпичи — тоже. Собака сидела рядом, следила за каждым движением.
Наконец проход стал достаточно широким.
— Ну-ка.
Степан расстелил одеяло, полез в нору. Кошка даже не дёрнулась, когда он взял её на руки. Лёгкая, как пушинка. Одни кости.
— Тихо, тихо, милая. Сейчас всё будет хорошо.
Вынес её, положил на одеяло. Потом — котят. Четыре штуки. Крошечные, слепые, пищат тоненько.
Завернул всё семейство в одеяло, поднял.
— Пошли, — сказал собаке. — Вы теперь у меня жить будете.
И они пошли. Степан впереди, с драгоценной ношей. Собака сзади, прихрамывая на свою кривую лапу. Через пустырь, мимо обгоревших яблонь, к дому, где топилась печь и было тепло.
Ночью Степан проснулся от странного звука — будто кто-то скребётся в дверь. Нет, не в дверь. Где-то внутри дома.
Он включил свет в кухне. Кошка лежала в коробке у печки, где он её устроил. Но что-то было не так. Она дышала странно — рвано, с хрипом.
— Эй, ты чего?
Собака уже стояла рядом с коробкой. Скулила тихонько, тыкалась носом в кошку.
Степан подошёл ближе, присел на корточки. Кошка была горячая. Очень горячая.
— Температура. Чёрт!
Он потрогал её нос — сухой, обжигающий. Глаза мутные, полуприкрытые. Котята пищали, тыкались в неё, искали молоко, но она даже не реагировала.
- Так, спокойно. Спокойно!
Но спокойствия не было. Руки тряслись, когда он наливал воду в блюдце. Попытался напоить кошку — она не глотала. Вода стекала из пасти.
«Она же умирает. Прямо сейчас умирает».
Степан глянул в окно. Там была чернота. И дождь. Дождь начался — сильный, косой, с ветром.
У него же есть машина! Старая «копейка», стоит в сарае третий год без движения. После смерти Нинки он её не заводил ни разу.
— Чёрт!
Степан схватил фуфайку, сунул ноги в сапоги. Потом вернулся, завернул кошку в полотенце. Котят придётся оставить.
— Ты за ними присмотри, — сказал собаке.
Но та уже неслась к сараю.
Машина, конечно, не заводилась. Аккумулятор сдох. Степан крутил ключ, давил на газ — бесполезно.
— Ну давай же! Давай, зараза!
Дождь барабанил по крыше сарая.
— Толкнуть. Надо с толкача!
Он выскочил из машины, упёрся в багажник. Толкнул. «Копейка» нехотя покатилась.
Разогнал её по двору, на ходу запрыгнул, включил вторую передачу, отпустил сцепление.
Мотор чихнул, дёрнулся и завёлся!
— Есть!
Собака лаяла, бежала за машиной. Степан притормозил, открыл дверь:
— Залезай!
И они поехали. В кромешную тьму, под стеной дождя. Фары выхватывали только метров десять размытой грязной дороги. «Копейка» буксовала, виляла, но ехала.
— Держись, милая. Держись!
Он говорил то ли кошке, то ли себе.
На полпути машина встала. Просто заглохла посреди лужи и всё.
— Нет! Нет, нет, нет!
Степан выскочил под дождь, поднял капот. В темноте ничего не видно. Трамблёр? Свечи залило? Да что угодно могло быть в этой развалюхе!
Собака вылезла следом, подошла к нему. Мокрая насквозь, дрожит вся.
— Что делать-то? А?
И тут он увидел свет. Фары! Кто-то ехал сзади!
Степан выбежал на середину дороги, замахал руками:
— Стой! Помоги!
Машина затормозила. Из «Нивы» вылез мужик в камуфляже.
- Ты чего, дед, белены объелся? Под колёса лезешь!
— Помоги! У меня кошка умирает! К ветеринару надо!
— Кошка? — мужик присмотрелся. — Ты из-за кошки ночью в такую погоду?
— Помоги, Христом богом прошу!
Что-то в голосе С
