Публикации канала «Корзинка»

Из подслушанного в очереди в магазине. Разговаривают две девушки лет 30. Одна худенькая другая жирненькая. -Как хорошо, что похолодало! Можно живот кофтой прикрыть и руки от летних шашлыков разжиревшие тоже. -Да! Хорошо. А можно кофту так на груди расположить, что будет казаться, что сиськи есть. Идеальная погода. Я начинаю угорать. Мужчина, стоящий за мной и видимо имеющий прекрасный слух говорит: «А можно кофту так на жопе завязать, что все будут думать, что я секс гигант.» Прекрасная погода. Сразу за мужчиной стоит ушастый парень, который тоже вклинивается в разговор: «а шапка скроет торчащие уши». Кассир, дама лет пятидесяти подытоживает: «а шарфиком можно закрыть тройной подбородок». Пьяный мужик с огромным животом и пропитым лицом, стоящий передо мной, оглядывает нас всех и говорит: «Господи! Очередь уродов какая-то. Я красавец, мне тут делать нечего» и уходит искать другую открытую кассу. Кассир со смехом: «Пусть, пусть идёт. Сейчас только эта касса открыта, все равно вернётся. Ему явно есть что прикрыть, так что он тут на месте». Через минуту пьяный мужик возвращается и говорит: «только вынужденно я примыкаю к вашей компании. Я тут чуждый прекрасный элемент». У всей очереди начинается истерика. Люблю наших людей! Автор неизвестен

Как-то разговаривала с дочкой подруги. Девчонке 25 лет. Вышла замуж, покупают всякие необходимые вещи в своё с мужем гнёздышко. В частности, стиральную машинку. Перебрала кучу информации, в растерянности, какую выбрать. А меня вдруг понесло. — А знаешь, детка, как я в твои годы (ха-ха-фразочка!) стирала постельное бельё? Для этого нужен был выходной день. Как минимум - один. Всё постельное бельё было белым. Цветное бельё не существовало и вызвало бы удивление. Накануне вечером бельё замачивалось в ванной. Если удавалось купить стиральный порошок Лотос - это была удача. Порошок экономили. Для этого натирали на тёрке хозяйственное мыло и посыпали им бельё. Вода должна была быть очень горячей. Утром бельё как следует выстирывалось (да-да, руками или на специальной ребристой доске), а потом выкладывалось в большую кастрюлю, носящую гордое название выварка и опять посыпалось стружкой хозяйственного мыла. Бельё кипятилось. Периодически нужно было открывать крышку выварки и деревянными щипцами переворачивать бельё. Пододеяльники перевернуть было сложнее всего. Пар вонючими клубами заполнял кухню. После вываривания бельё выкладывалось в ванну, заливалось водой и прополаскивалось. Первый раз. Потом вода сливалась, наливалась новая и опять прополаскивалось. И так до тех пор, пока из белья не вымоется всё мыло. Бельё выжимали и клали в таз. А в ванну опять набирали чистую воду, капали несколько капель синьки или сыпали, если она была в сухом виде. И в этой голубой воде полоскали бельё. Опять отжимали (да, руками). И развешивали на верёвки белоснежное, чистое. Я не стала уже рассказывать несчастному ребёнку о процессе накрахмаливания постельного белья. У неё и так глаза стали больше обычных в два раза, а рот минут пять был открыт. — Мне мама как-то пыталась рассказать, я подумала что она бредит, смеялась. Как вы жили??? — Да, детка, мы прошли сложную школу жизни, - проскрипела я. Но зато нас практически невозможно напугать какими-то трудностями. По-сравнению со стиркой белья в 70-80-е годы, осваивание смартфонов, компьютеров, горных лыж и кофемашин - это так... пыль для моряков. Чувствую себя динозавром. © Светлана Печенкина

- Где сыр? - спросил я у жены, глядя в открытый холодильник. - В холодильнике, - ответила жена. - Я смотрю в холодильник, его там нет! - Есть... - Нет! - Ееесть... - Блин, да где?!!! Жена подошла к холодильнику и вынула сыр: - Вот! Как, блин, вы это делаете?! Как вы, женщины, маскируете предметы, что они становятся невидимыми для мужиков, но в то же время для вас они вот, пожалуйста! Ведьмы, блин! Примерно так же я ищу одежду. - Где мои чёрные джинсы? - В шкафу на второй полке... - Нет там чёрных джинсов! Там только синие! Подходит, достаёт! И это касается не только поисков. Жена различает в миллиард раз больше цветов, чем я. У неё, оказывается есть салатовая блузка, мятный свитшот, изумрудное платье. Причём, когда я называю это всё тупо зелёным, она меня поправляет. Нет, говорит, это не зелёное, это травяное! А терракотовый? Я даже не знал, что такое бывает. Оранжевый же! Оранжевый! А бежевый это просто светло-коричневый! Как вы живёте с этим потоком информации, женщины? И главное, зачем вы прячете сыр и джинсы мужей? /Александр Гутин/

Внук провёл у бабушки лето. Смотрит, как мама долго собирается в магазин и говорит: – Ну ты и кулёма! – Кто, кто? – Мать в изумлении смотрит на сына. – Кто я, Серёжа? – Горе ты моё луковое, – Серёжа ковыряет в носу. – Шибче, шибче надо собираться. Зенки протрите. – Отец, ты слышал? – кричит мать. Заходит папа, на ходу завязывая галстук. – Ну и что тут у вас? – Серёжа перешёл на бабушкин язык, – сообщает мать. – Говорит как инопланетянин. – Бабушкину феню значит освоил, – делает выводы отец. – Ну, Серёжа, что ты ещё знаешь? – Не ерепенься. Стул пришпандорь. Не бухти. Посикунчики будете? Вы что там вошкаетесь? – сообщает Серёжа изображая при этом шаркающую бабушку. – Синеньких накушались? – Каких ещё синеньких? – мать в изумлении смотрит на сына. – Синенькие – это баклажаны, – переводит с бабушкиного языка отец. – А ещё помню, она нас с братом фашистами называла, когда мы окно разбили. – А меня мелким шкодником, – сообщает Серёжа. – Когда на лисапеде восьмерку сделал. – На чём, на чём? – удивлённая мама перестаёт перед зеркалом красить губы. – На лисапеде, – поясняет папа. – Вразумела? – Хоть ты на эту бабушкину феню-офеню не переходи, – говорит мама. – Серёжа, а как у тебя сейчас настроение и всё такое? – Если лихоманки не будет, бог даст до шести доживу, – сообщает Серёжа. Папа медленно сползает по стенке и громко-громко при этом хохочет. (с) Д. Зотиков

Hе любилa Однaжды я exaла в автобусе со стapyшкой, которая время от времени вытиpaла слeзу. - Что же с Вами случилoсь? Вы больны? Вы плохо себя чувствуете? - Нет! Я умepла , и у меня ничего не бoлит. Стаpyшка отвернулась и через минyту сказала: - Я схopoнила свои руки, глаза, ноги и сердце, а ведь выходила замуж не любя. Плакaла, кричaла, отбивалась, любила гармониста. А этот молчаливый, стecнительный, ни слoва, ни полуслова, только молча зажмет и в глаза смотрит, а сepдце его бьётся через фyфайку слышно. Пришёл свататься, нас было четверо дeвoк. Мама спросила: - Любишь мoю дочь? А он одно скaзaл: - Не обижу, не ударю, не оскорблю, а любовь это пелена на глазах, а я, мол, мужик, мне не до дури . Отдали замуж, peву, злюсь, а потом он говорит: - Ты не плачь , ты радyйся, ты постарайся во мне увидeть что-то хоpoшее. И я послушалacь. Каждый дeнь я отмечала поступки мужские - твёрдые, честные: то накричит, что xoлодно оделacь, то что тяжёлое подняла, то мало покушала, то поздно легла, и много всего. А уж когда родила, то первый вскакивал и говорил, мoл, уж лежи, что с тебя, с бабы взять, вот мои руки и согреют сразу и укaчают. Так пятерых качал. Слова о любви не слышала, тoлько всегда говорил, что живёт , пoтoму что я рядом и дети… А сейчас его нет, а я без него не могу, пpoсто не могу, не хватaeт pук, ног, глаз и cepдца... Haталья Артaмoнoва

Cын у мeня мeсяц нaзад пpивёл домой дeвушку. — Мама, это моя Зойка. Мы любим друг друга и будем жить вместе. А я что, против что ли? Как любая мать, я желаю счастья своему ребёнку. Хотят жить вместе — пусть живут. — Конечно, сыночек. Вы пока идите на кухню, чай попейте. А я вещи твои соберу. — В смысле — вещи соберешь? — уставился на меня сын. Да, иногда мне кажется, что сын умом явно в отца своего пошёл. Раз не понял, пришлось разжевать: — В прямом. Я сейчас соберу твои вещи и вы идёте жить вместе. Вы ведь этого хотите? — Хм, мам, понимаешь, дорого снимать, да и не на что — мы с Зоей учимся, ты ведь знаешь. Мы у тебя думали пожить. Нам много не надо — уголок в комнате, мы тебя не стесним, обещаю. Ага, плавали — знаем. Сама со свекровью жила, десять лет её терпела, пока мы с мужем квартиру не получили. Отношения у нас с матерью мужа, естественно, испортились. Это сейчас они сладко поют — не стесним. А через месяц-другой полетят в меня тапки: не люблю, гноблю, выживаю невестку. Не надо мне такого счастья. Эх, Зойка, ты ведь даже не представляешь, от какого ада я тебя избавила. — Нет, сын. Если ты считаешь себя достаточно взрослым, чтобы решить жить с любимой девушкой, будь добр обеспечить вам условия для совместной жизни, будь взрослым до конца: переведись на заочку, найди работу и сними квартиру. Хотя, квартиру не потянешь, наверное. Снимешь комнату — и живите вместе, сколько душе угодно. — Мама, да ты что?! Жить в коммуналке с чужими людьми? Мы не хотим. Вот так. То есть, мою квартиру в коммуналку превратить и чужого человека подселить — мы хотим. А сами с чужими людьми — не хотим. — Зоя, Вы ведь испытываете к моему сыну чувства? Хотя, глупый вопрос — вы ведь согласились жить вместе, значит испытываете. — Да. Я люблю Вашего сына. Очень. — еле слышно пискнуло воздушное создание. — Слышишь, сын — она тебя любит. А с любимым рай и в шалаше. Правильно я говорю, Зоя? — Да, правильно. Я и на коммуналку согласна, лишь бы месте. — Ну вот, сын, как хорошо всё получается. А уж как тебе девушка твоя за моё отсутствие благодарна будет, словами не передать. Давайте, взрослые, устраивайте свою жизнь. Не переживай, не поедете вы в комнату. Я добавлять буду, чтоб на квартиру хватало. Вы хоть не забывайте, навещайте старуху иногда. — Ну какая Вы старуха? Вам до старухи ещё лет сорок. — польстила мне Зоя. Через полчаса закрыв за детьми дверь, я разрыдалась. Уж слишком велик был соблазн молодёжь у себя оставить: и сын рядом, и невестка под присмотром. Но нельзя — взрослые дети должны жить отдельно от родителей. Я своё дело сделала — вырастила. Пришло время отпустить. © A. Poдионовa.

чала сдаивать густое коричневатое молозиво. Егор в это время стоял за оградой и протягивал корове пучки травы. Сначала она привередливо мотала головой, оглядывалась на маму, но та ласково уговаривала ее, гладила опавший бок и продолжала сцеживать молоко. Надоили они не очень много, но мама объяснила, что больше, наверное, пока и не получится, ведь из-за воспаления вымени тоненькие шланги-сосуды, по которым течет молоко, сжаты со всех сторон. - Мы через время еще немного сдоим, а потом еще и еще. Так ей легче станет, и она нас бояться не будет. Вернувшаяся бабушка посердилась на них, но это оттого, что она переживала, что зверь-корова может ударить маму или Егора. До наступления жары они подоили Лысуню еще раз, а потом мама пошла в новый дом, куда должны были привезти заказанные заранее доски. Пора бы ей было вернуться, но, верно, машина с досками задержалась в пути. Баба Нила пошла доить Лысуню, велев Егору следить за поставленной на огонь кастрюлей с борщом. - Я корову подою, ты борщ разогреешь. Потом телка напоим, тут и мама придет, вместе сядем обедать. Но мама вернулась раньше. Выключив огонь на плите, они пошли к бабушке. Та опять ругала корову, рвущуюся на привязи. - И как вы только умудрились с ней справиться? Даже вымя обмыть не дает. Мама обняла Лысуню за шею, что-то пошептала ей на ушко, потом забрала у бабушки ведро и уселась на низенький стульчик. Егор нежно поглаживал шею коровки, осыпал ее всеми ласковыми словами, какие только мог вспомнить. Мама одной рукой сдаивала посветлевшее молоко, другой на всякий случай придерживала ногу Лысуни. Но та стояла спокойно, только фыркнула, когда бабушка попробовала подойти ближе. - Ладно, ладно, поняла. Ухожу. Выйдя из окарды, баба Нила обернулась и, увидев, что Лысуня начала облизывать маму, работающую уже двумя руками, покачала головой: - Ты поглянь, какая! Сама себе хозяев выбрала. Всю неделю мама с Егоркой промывали раны коровы теплым травяным отваром и по пять раз в день сдаивали молоко. Больная повеселела, вылизывала маму, пока та сдаивала молоко, доверчиво брала из рук сына хлебные горбушки. Потом вместе с Малышкой и Красулей ее выгнали в табун. Осенью Лысуню и Майора перевели на новое подворье. Автор: Василина Гай

отрит и скажет, что делать. - А до вечера что? - Будем смотреть, кормить, поить. Сейчас-то еще она в тенечке лежит, а после обеда солнце повернется, ей жарко будет. Ну ладно, может к той поре встанет сама, перейдет на другое место. Пойдем пока завтракать, нам сегодня много сил потребуется. Весь день Лысуня пролежала на одном месте. Она почти ничего не ела, только пила из поставленного рядом таза воду. Егорка приносил ей и сено, и свежую траву, и картофельные очистки. Только ломоть хлеба, посыпанный солью, роженица приняла из его рук и стала медленно пережевывать, вздыхая и прикрывая глаза. Подоить ее не удалось – она просто не вставала, когда бабушка с ведром заходила в окарду. Егорка слышал в разговоре мамы и бабы Нилы непонятные выражения: «мастит», «вымя закаменеет», «молоко перегорит». Расспрашивать взрослых было некогда, но, отгоняя веткой противных мух, мальчонка с тревогой поглядывал на видневшееся из-под согнутой ноги покрасневшее вымя и размышлял о том, что если в нем вспыхнет огонь, он, может быть, и сумеет погасить его припасенной водой, но как быть, если вымя начнет превращаться в камень? И как будет бедняжка Лысуня жить с каменным выменем, ведь из него вряд ли удастся выдоить молоко не только для Егорки, но и для маленького Майора? Вечером с дедом приехал ветеринар в синем заляпанном халате. Они подняли Лысуню, привязали к столбу и что-то вокруг нее делали. Егорка с мамой поливали огород и не могли видеть, что происходит в окарде. Они лишь слышали протяжный рев коровы и невнятные сердитые голоса. Потом доктор уехал, и баба с дедом попытались сдоить первотелку. Егорка с мамой в это время подоили Малышку и переделали почти всю обычную работу. Наконец, в землянку вошла рассерженная бабушка: - Это зверь, а не корова! Меня вообще не подпустила. Ведро копытом погнула. Дед еле-еле со стакан нацедил. Что делать будем, не знаю. Рвется, мечется, как ненормальная! Всяких коров видала, но такое чудо в первый раз. - А что врач-то сказал? - Разрывы у нее, от них воспаление. Он марганцовкой промыл, сказал надо всю неделю или самим мыть, или его звать. - А чего она ревела, баб? Он ей больно делал? - Ну, мало ли, больно? Терпеть надо. Лечиться не всегда весело. От сарая снова послышалось мычание. - Неладно что-то. Чего она кричит? Мама пошла к Лысуне, но быстро вернулась, держа в руках ведро. - Из этого ведра промывали? - Да. - Глядите! А мы все думаем, чего она взбесилась? Ему бы, коновалу, такое залить куда-нибудь, чтоб в другой раз думал! Мама вылила остатки раствора на ладонь, вода стекла, и на руке остались нерастаявшие темно-фиолетовые кристаллы. Бабушка ахнула: - Дед, ну ты ж рядом был, куда смотрел? - Да я корову держал, он сам сыпнул в ведро из пузырька, разболтал и заливать стал. Чего я его буду контролировать, он же врач, сам знает. - Врач, врач. На разрывы, да теперь и ожог. Бедная скотинка. А мы ее еще и хворостиной, чтоб стояла. Егорка смотрел, как мама отмывает руки, и ему почему-то стало страшно. - Мам, а тебе не больно? - Мне нет, сынок, а вот Лысуне очень больно. Это лекарство надо брать понемножку, а ей залили слишком крепкий раствор, да еще и с такими вот нерастаявшими крупинками. Сейчас они у нее в животе все обжигают, поэтому она кричит, просит о помощи. - Как же ей помочь? - Сейчас травку заварим, остудим и сами зальем. Она вымоет эти комочки и ей легче станет. Над селом уже сгущались сумерки, когда дед и мама вошли в дом. - Ну что? – бросился к ним Егорка. - Все, что могли, сделали. Вроде успокоилась, легла. Утром повторим. Спи. Утром Егорка вскочил раньше обычного, но все равно опоздал. Дед, вместе с мамой обработав Лысуню, уже уехал, бабушка еще не вернулась с выгона. Мама, управив хозяйство, подмигнула сыну: - Ты меня бабушке не выдавай. Она взяла ведро с теплой водой, мягкую тряпку и пошла в окарду. Сначала обнимала коровку, разговаривала с ней ласковым голосом, потом стала поглаживать по животу, подбираясь ближе к вымени. Лысуня немного нервничала, но позволила обмыть и обтереть вымя. Мама осторожно на

- Баб, а когда мы в свой дом жить перейдем, ты нам корову отдашь? – спрашивал у Семеновны внук. - Отдам, конечно, если захотите, - отвечала бабушка. - Захотим. Нам же молоко надо где-то брать. А какую ты нам отдашь? Малышку? - Нет, Малышка уже старовата. Она к нашему двору привыкла, а мы к ней. Возьми Красулю, она самая молодая. - Ты что, баб? У нее же молока нет. Зачем нам корова без молока? - Родится теленок, будет и молоко. - А когда он родится? - Не знаю, может на тот год уже и родится. - Ты, баба, шутишь, да? Я, что же, до того года без молока жить буду? Я ж не вырасту! Отдай нам лучше Лысуню. У нее же скоро теленок родится, а мы в свой дом только осенью пойдем. - Так Лысуня первотелка! Ее еще обучать надо будет. - Опять шутишь, да? Она же корова, а не школьница, чему ей учиться? - Первотелки – это такие молодые коровы, которые телятся первый раз. Их еще ни разу не доили, и они не знают, что это. Некоторые очень пугаются, сердятся, даже дерутся. Поэтому их приучают к тому, чтоб они спокойно стояли, пока хозяйка выдоит молоко. Понятно? - Понятно. А кто Лысуню учить будет? - Ну, я, наверное. Мама твоя тоже пока молодая, никогда коров не обучала, только обученных доила. Так беседовали по дороге с выгона баба Нила и ее хозяйственный семилетний внук Егорка. Придя домой, они занялись обычными вечерними делами, каких немало в любом деревенском дворе: подоить корову, пересепарировать молоко, напоить теленка, загнать в курятник птицу, накормить поросят, кошек и собаку Жужу. Когда хлопоты их были в самом разгаре, с поля вернулся дед Василий. Бросив на перила крыльца выгоревшую робу, он вошел в дом, где его жена только что отключила гудевший сепаратор: - Слышь, мать, Ольга сегодня ночевать не придет. Перестрела меня на дороге, сказала, будет Егоркину комнату до победного конца штукатурить, спать в том доме останется. - А поужинать-то у нее есть чего? И не спросил, поди? - Да ладно, не маленькая, небось, сама разберется. Давай ведро, пойду Буяна напою. Когда наутро Егор проснулся, в доме никого не было. Мальчишка быстро оделся и поспешил на двор – там обычно занимались хозяйственными делами мама и бабушка. Он помогал им завершить начатое, потом все вместе шли завтракать. Но нынче ни в землянке, ни в огороде, ни на птичьем дворе никого не было. «Может, они по холодку картошку полют?» - подумал Егорка и поспешил к картошечнику, расположенному за сараем. Вскоре он услышал бабушкин голос. - … а когда отец прибежал, она заволновалась, вскочила, так стоя и телилась. Бычок-то ничего, крепенький, обсох уже, мы его в сарае пока отдельно от Буяна определили, неровен час, боднет. А сама-то, вишь, не подымается. - Счистилась хоть? Ветеринару звонили? - Счистилась. Звонили, жена сказала, его дома нет, только к вечеру приедет. Отец воды с солью наколотил, напоил, да в поле уехал. Теперь нам самим приглядывать. - Ой, беда… Егорка сбавил ход и осторожно подошел к окарде, пристроенной к задней стене сарая. Облокотившись на жерди ограды, возле нее стояли мама и бабушка. В загородке на соломенной подстилке лежала Лысуня. Она тяжело дышала и постанывала. Потом тяжело хлестнула себя хвостом, отгоняя назойливых жирных мух, и на боку появилась красно-бурая полоса. - Это что, кровь? – ахнул мальчик. Женщины разом вздрогнули и обернулись. Бабушка замахала руками: - Иди, иди прочь, нечего тебе тут смотреть. Детям такое нельзя. - Ладно тебе, мам. Что он, не деревенский, что ли? Не бойся, сын. У Лысуни теленок родился. Эта кровь из того мешочка, в котором он у нее в животе жил. - Теленочек? Значит, у нее молоко теперь будет? – обрадовался мальчишка и, вспомнив вчерашний разговор, обернулся к бабушке. – А ты нам ее отдашь? - Ишь, скорый какой! Ей бы подняться еще, – махнув рукой, бабушка пошла к землянке. Тут только в сознании семилетнего животновода всплыло сказанное мамой слово «беда». Радость померкла. - Мам, а что с ней? Почему она так дышит и не встает? - Телилась тяжело. Детки, они, знаешь, даром не даются. Повредилась, видно. К вечеру доктор приедет, посм

Мама поехала в Москву за бананами, колбасой и тряпками. Да, да, в конце восьмидесятых, чтобы достать бананы и приличную колбасу, надо было постараться. А старый и малый, т. е мы с бабулей, остались куковать в Климовске. И так как-то скучно нам стало, что мы разсобачились в пух и прах. Обычное дело в бабском царстве, когда на улице дождь и делать нечего. Не помню из-за чего. Помню только финал. Я ей сказала: «Старая ты перешница» и она мне всекла. Сижу. Слезами умываюсь и мамкину фотку целую. «Спасительница моя, -думаю, -сейчас приедет, я ей всё-всё расскажу и мы в Ригу тронемся, подальше от бабки-драчуньи». И пошла чемодан собирать. Мария Дмитриевна из кухни подглядывала, как суетливая, семилетняя задница резво упаковывала манатки. Все тряпки сложила, села ждать. Долго так сидела. Из кухни шёл запах куриного бульона с домашней лапшой. А мне пофиг. Гордость за еду не продаётся. Сейчас Жар — птица моей души из Москвы вернётся, мы лапшу у бабки отберём, бананы с колбасой поедим, а потом первым поездом в Ригу умчим. Тамара Ивановна приехала поздно вечером. Ну и мы с бабкой наперегонки побежали жаловаться. Старая ябеда меня обогнала. Я же ещё волокла тяжёлый чемодан, который в два раза больше меня. И как раз к тому времени, когда я затаскивала его в коридор с криком «Мы уезжаем в Ригу!», Мария Дмитриевна громко оглашала список слов, которыми я её величала ещё несколько часов назад. Мама стояла в дверях, словно огретая пыльным мешком и слушала. На её лице я читала, что поездка в Ригу откладывается, а приближается гибель «Челюскина». Не буду описывать тот неслыханный произвол и беспредел, который учинили эти две с виду приличные дамы. Скажу, только, что у меня оторвался рукав. Но меня голыми руками не возьмёшь. Не возьмёшь, говорю, пехоту! Я решила, что в Ригу пойду пешком одна. Поэтому начала торопливо выбрасывать из чемодана мамины тряпки. Меня ещё разок пригрели с призывом к тишине и покою. Пришлось угомониться и сесть рисовать. Нарисовала я одинокий шалаш в лесу и живущую там девочку. У девочки на голове почему-то была корона, а в руках батон хлеба и котелок куриного бульона с лапшой. Если вы дочитали до этого места и по щекам не потекли слёзы жалости и умиления, значит в вашей груди пульсирует не сердце, а кирзовый сапог. Автор: Елена Евдокименко

Жeна Михаила была на вocьмом месяце беременности. Пepвый долгожданный ребёнок. Беременность проходила нормально. Готовили детскую, купили кроватку, бабушки с обоих сторон вязали модные paспашонки и пинетки. Нeoжиданно Михаилу позвoнила на работу тёща и сказала, что у его мoлoдой жены преждевременные pоды. В таком cocтoянии все решения принимаются на автомате. Михаил кинулся в машину, педaль газа в пол, и вот он уже у роддома. С парковками как всегда, он ставит машину вторым рядом, пишет свой телефон, прикрепляет под стекло и мчится в больницу. В больнице уже coбрались все родственники. Врачи успокаивают, говорят, что такое бывает. Ничего страшного. Нормально родит. На телефон кто-то позвонил. Надо сказать, что Михаил работал в транспортном бизнесе, и когда на телефон кто-то звонил с незнакомого номера, то в любое время дня и ночи отвечал уверенным голосом. Например, если звонили и спрашивали: «Груз в пути?», то он тоном, не вызывающим сомнения, отвечал: «В пути!». А какой груз и в каком пyти, уже не важно. Так вот, звoнок Михаилу с незнакомого номepа: — Рoжает? — Да! — Удaчи! — Спасибо! Периодически звонили друзья и родные. Михаил всем отвечал, «рожает», «все нормально». Опять звонок с того же номера: — Не poдила? — Нет. — Тогда название скандинавского сериала. Четыре буквы? — Мост! — Подходит! Михаил не сильно удивился, бывают и такие. Прошло еще минут сорок. Звонок. — Не буду мyчать. Сам бы сказал. Сразу к делу. Диктатор и салат. Шесть букв. — Цезaрь! — Подxoдит! Не родила? — Нет! — Ждём! Замельтешили медсестры. Градус напряженности зашкаливал. Вышел врач. Сказал, что родила. Девочка. Два двести. Всё хорошо. Михаил выдохнул, как вдруг опять звонок с того же неизвестного. — Имя возлюбленной Атocа? — Не знаю. Блин, да кто вы? — Вы мою машину своей машиной подпёрли, сижу, кроссворд разгадываю, жду! Рoдила? — Да. Девoчка! — Поздpaвляю! — А почему вы сразу не сказaли, чтобы я вас выпустил? Вы же могли важное пропустить? — Что можeт быть вaжнее дeтей? Автор: Алекcaндр Беccонoв

Две женщины сильно за семьдесят моются рядом со мной в душе. Подслушиваю: - Ну, и что он, не звонит? - Нет. - А ты? - И я нет. Я не могу, я девочка. - Тьфу на вас, так и помрете, без радости. Давай я тебя научу. Звони ему и говори спокойно так: " Ты звонил? Алло, алло, ничего не слышно, что ты хотел?". - А если он скажет "Ничего не хотел" ? - А ты ему опять: " Ничего не слышно, заходи сегодня, что-то со связью, жду тебя сегодня в 7" - А если он не придет? - Тогда позвонишь мне, я приду. У меня и шампусик уже есть. Тут они замечают меня и безудержно ржут обе. Желаю нам всем так под восемьдесят , девы мои...

ик не положен. Денис, который уже ставил торт на тумбочку, замер. — Мам, ты что, серьезно про сироту сказала? — А что такого? — взвилась свекровь. — Я правду сказала! Вы ее избаловали! Носишься с ней, как с писаной торбой, а она волчонком смотрит. Хлеб нужно отрабатывать! Алина — наша кровь, ей и подарки, и внимание. А эта... пусть скажет спасибо, что в тепле живет, а не в казенном доме. В коридоре повисла звенящая тишина. Даже Алина перестала жевать. — Спасибо, Галина Ивановна, — сказала я. — Я все услышала. А теперь — вон. Свекровь моргнула. — Что? — Вон из моей квартиры. И вы, Денис, тоже. Забирайте торт, шарики, маму — и на выход. — Ты с ума сошла? — лицо свекрови пошло красными пятнами. — На ночь глядя? Я мать твоего мужа! Олег узнает — он тебе устроит! Квартира общая! — Квартира, — я достала телефон, — куплена мной до брака. Олег здесь прописан, а вы — гости. Были гостями. У вас ровно две минуты. Или я вызываю полицию и опеку. Повреждения на руках Яны я зафиксирую прямо сейчас. Статья 156 УК РФ — неисполнение обязанностей по воспитанию, сопряженное с жестоким обращением. Хотите проверить? — Бабушка, собирайся, — тихо сказал Денис. — Ты что, слушаешь эту истеричку? — закричала она. — Мы никуда не пойдем! Я буду ждать сына! — Я звоню в полицию, — я нажала кнопку вызова на экране. Денис схватил мать под локоть. — Мама, пошли. Ты перегнула. Реально перегнула. Хлоркой... ты чем думала? Сборы были быстрыми и громкими. Галина Ивановна проклинала меня, Яну, тот день, когда Олег меня встретил. Кричала, что я разрушила семью, что она этого так не оставит. Когда дверь за ними захлопнулась, я закрыла ее на верхний замок. Ноги подкосились, и я села прямо на пол в прихожей. Яна выглянула из комнаты. — Мам, они ушли? — Ушли, маленькая. Олег прилетел первым рейсом, в пять утра. Я не спала всю ночь, Яна тоже ворочалась, вздрагивала. Он вошел тихо, увидел меня на кухне с кружкой остывшего кофе. — Мать звонила, — сказал он с порога. Голос был чужим, хриплым. — Сказала, ты их выгнала. Сказала, что ты неадекватная, набросилась на них. Что они на вокзале ночевали, потому что у Дениса квартиры нет. Я молча взяла телефон и открыла фото, сделанное вечером. Красные, воспаленные детские ручки на фоне белой простыни. — Она сказала Яне, что сироте праздник не положен. И заставила мыть швы «Белизной». Олег взял телефон. Долго смотрел на экран. Я видела, как ходят желваки на его скулах. Потом он положил телефон на стол. Экран погас. — Я заблокировал ей карту, — сказал он. — И Денису. Больше никакой помощи. — Олег, они твои родители... — У меня есть дочь, — перебил он меня. — И жена. И их обижать я не позволю. Даже родителям. Особенно родителям. Утром мы поменяли замки. Через неделю Галина Ивановна попыталась прийти мириться — принесла дешевую шоколадку и начала разговор с фразы: «Ну, кто старое помянет...». Олег даже не открыл дверь. Разговаривал через дверь. — Уходи, мам. — Сынок, ты что, мать родную на девку променял? — Эта «девка» — моя дочь. И пока ты это не поймешь, нам говорить не о чем. Прошло полгода. Следы на руках Яны зажили быстро, а вот страх в глазах исчезал долго. Мы сходили к психологу, она снова начала смеяться. Недавно Олег принес документы на удочерение — теперь Яна носит его фамилию и отчество. Официально. А со свекровью мы не общаемся. Говорят, она всем рассказывает, как невестка-ведьма настроила сына против матери. Пусть рассказывает. Главное, что в нашем доме больше не пахнет хлоркой. Обязательно поддерживайте статью пальцем вверх и подписывайтесь на группу, она полная, мы ценим и стараемся для вас, и нам важно понимать что наши труды не напрасны, спасибо каждому❤️

«Сироте праздник не положен»: я вернулась домой раньше и увидела, как свекровь заставила мою приемную дочь мыть кухню хлоркой Замок щелкнул слишком громко в тишине подъезда. Я замерла, прислушиваясь. Из-за двери нашей квартиры не доносилось ни звука, хотя время было детское — пять вечера. Странно. Галина Ивановна обещала, что они будут дома. Я тихонько открыла дверь. В нос ударил резкий, въедливый запах хлорки. Такой густой, что перехватило дыхание. Не пахло ни бабушкиными пирожками, ни ужином, только едкой химией, как в больничном санузле. — Яна? — позвала я. Тишина. Я бросила сумку на пуфик и прошла в кухню. И тут меня словно ледяной водой окатили. Моя девятилетняя дочь стояла на коленях возле плиты. На ней была старая футболка мужа, которая висела на ней мешком, а в руках — жесткая губка. Рядом стоял таз с мутной серой водой. Яна терла межплиточные швы с усердием. Она не услышала, как я вошла. Только когда моя тень упала на пол, она вздрогнула, сжалась в комок и закрыла голову руками, будто ожидая удара. — Не надо! Я домою, честно! Я просто воду меняла... — Яна! — я бросилась к ней, схватила за запястья. Руки дочери были красными, воспаленными, кожа на подушечках пальцев сильно пострадала. Перчаток не было. Она подняла на меня глаза. В них не было радости от встречи. Только липкий, животный страх. — Мама? — выдохнула она, и по щеке покатилась слеза. — Ты приехала? А бабушка сказала, ты только завтра... — Вставай, — скомандовала я, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Живо к раковине. Минут десять мы просто стояли под прохладной водой. Я смывала с ее рук эту дрянь, намыливала детским мылом, снова смывала. Яна молчала, только тихонько шмыгала носом. — Где они? — спросила я, когда мы сели за стол. Я намазывала ее руки кремом, стараясь не давить на воспаленные места. — В «Джунгли-парке», — тихо ответила дочь. — Где? — В развлекательном центре. Дядя Денис приехал с Алиной. Бабушка сказала, что Алине скучно, и они поехали веселиться. — А тебя почему не взяли? Яна опустила глаза. — Бабушка сказала... она сказала, что такой отдых стоит дорого. И что «сироте» праздник не положен. Сказала: «Скажи спасибо, что вообще кормят, отрабатывай хлеб». Велела вымыть кухню и коридор «Белизной», чтобы к их приезду все блестело. Иначе папе расскажет, какая я неряха, и меня сдадут в детдом. Земля ушла из-под ног. Яну я удочерила пять лет назад. Моей сестры не стало, и племянница осталась одна. Я тогда была не замужем, но сомнений не было. С Олегом мы познакомились позже. Он принял Яну как родную, сразу, безоговорочно. А вот его мать, Галина Ивановна... Она всегда поджимала губы, глядя на девочку. «Генетика — вещь упрямая», — любила повторять она. Но открытой агрессии я не видела. До этого дня. — Мам, а правда вернут? — голос Яны дрогнул. — Я старалась, честно. Просто пятно не оттиралось... — Никто тебя никому не вернет, — отрезала я. — Ты моя дочь. Ты дома. А вот кто отсюда уедет, мы сейчас решим. В замке повернулся ключ. Прихожая наполнилась шумом, смехом и топотом ног. — Ох, ну и набегались! — голос свекрови звенел от удовольствия. — Алиночка, аккуратнее с шариком! Денис, заноси торт! Яна! Ты почему не встречаешь? Я вышла в коридор. Галина Ивановна застыла с расстегнутым пальто. Румяная, довольная. Рядом топтался брат мужа Денис с огромной коробкой торта, а его дочка Алина доедала сладкую вату. — Марина? — улыбка сползла с лица свекрови. — А ты... ты же завтра должна была. — Рейс перенесли, — спокойно сказала я. — Удачно, правда? — Ну... да, — она нервно поправила прическу. — А мы вот решили Алиночку выгулять. Девочка приехала, скучала... — А Яна, значит, не скучала? — Ой, не начинай, — отмахнулась Галина Ивановна, проходя в квартиру. — Яна наказана. Она утром дерзила. Ей полезно потрудиться. Труд, знаешь ли, облагораживает. — Потрудиться? — переспросила я. — Вы заставили девятилетнего ребенка работать с токсичной химией без перчаток. Вы оставили ее одну в запертой квартире. И сказали, что «сироте» праздн

ы на заочку-то в августе, до родов. Сказал, с тобой съездит, если что. Хороший он, надо его послушать. *** Послесловие Ночью в окно – тихий стук. Вера протёрла глаза, сморщив лоб, отставила цветок, открыла раму. Холодный весенний воздух наполнил комнату влагой. На подоконник ловко, подтянувшись на руках, заскочил Витька, одноклассник. – Привет. – Привет, чего ты, ночью-то? – Да так. Не спится, – Витька не смотрел ей в глаза. – Вить, не сказала я ничего, не бойся. – Да я и не боюсь, просто ...Чего там, мать-то твоя? – Мать? Нормально. Она у меня лучшая в мире, все понимает. Поможет. – Класс! Моя б точно не поняла. А знает она про меня? – Витька опустил голову, покрутил тюль. – Никто не знает, Вить, сказала же. – Ясно... На экзамены придёшь? – Конечно. Допускают меня, учу вовсю. – А у меня не получается. Думаю все ... Менты уголовкой нам грозили. Вообще, жесть ... Вера помолчала. – Вить, не волнуйся. Никто не узнает. Готовься к экзаменам спокойно. Поступай в свое военное училище. Желаю тебе удачи. – Ладно, – он отвернулся, – Ты это... Может надо чего? – Не-ет, ничего не надо. Все хорошо. – Ну, ладно, ты тоже не горюй. Пошел я. Пока. Он ловко спрыгнул с подоконника, по-спортивному перемахнул через невысокий их забор и пошел по дороге твердой пружинящей уверенной походкой. К мечте своей пошел. Автор Рассеянный хореограф

лала она? Сама своими глупыми подозрениями все и испортила. – Ген, ну ладно тебе. Прости уж меня, дуру! Орало радио, которое громче сделал Гена. Но Вера слышала их разговор. Отжатое белье плоскими стиснутыми волнами ложилось в таз, а она слушала и думала – неужели мать не понимает, что Гена давно уже собирался уйти. И сегодняшний скандал – это не причина, а всего лишь хороший повод. Неужели не понимает? – Не пущу, – восклицала мать в дверях, а у Веры сердце заходилось от жалости к ней. Гена отпихнул мать, вышел из дома, и Вера наблюдала в окно, как бежала она за ним, идущим размашисто, обгоняла, заглядывая в лицо, говорила что-то, останавливала, хватая за рукава... Галина пришла в себя лишь перед сельской площадью. Там, на автобусной остановке, стояли люди. Остановилась и она. Что это с ней? Господи! Она медленно пошла обратно, приходя в себя. Казалось, несчастнее ее и не может быть женщин. Брошенная ... одинокая ... старая ... да ещё и дочь беременна. Когда-то мать и саму ее выгнала из дома из-за беременности. Сделала тогда Галина аборт. А вот Веру позже в браке родила. Но муж ее так пил, так гонял ее, что она убежала от него с ребенком, сломя голову. И вот, казалось, что женское счастье улыбнулось, наконец. Но ... И она ль тому виной? Нет... Сейчас вдруг Галина поняла, что рано или поздно Гена бы ушел все равно. Наконец, поняла. Просто надо было подумать трезво и спокойно. Боже! Вера! Она даже приостановилась. Что она сейчас наговорила дочери? Она ускорила шаг, почти вбежала во двор, вскочила на крыльцо. – Вер, – сначала тихо, а потом громче, – Вера, ты где? Вера! Пробежала по дому, заглянула в чулан. Дочки дома не было. И на вешалке нет ее куртки, нет сапог. И уйти-то ей некуда. "Разве, к художнику?" Галина постояла в раздумье. Взгляд ее упал на картину дочки. И вдруг, в этой глядящей на холодный хвойный лес берёзе, она узнала себя, а в нежном ростке, таком ломком, таком юном, разглядела дочку. И так просил этот росток защиты ветвей матери– березы... Господи! Что ж она наделала! В доме шумело радио. Она схватила платок с вешалки и выбежала за калитку. – Ве-ера!!! Но тихо. Только любопытная соседка их же дома выглянула из окна. Ушла? Неужели ушла? Куда? Не сделала б чего с собой! Галина побежала опять по забору, огородами, ветви, поваленные тут, больно хлестнули ноги. – Ве-ера! – она бежала, не видя тропы, прямо по целине, к дому художника, к трассе. Выскочила к реке, куртка на распашку, платок развязался, она тяжело дышала. Огляделась. И вдруг увидела, как уходит вдаль знакомая маленькая фигурка с корзиной наперевес. Она на мгновение замерла, а потом закричала обрадовано. – Ве-ера, Вера! – и бросилась следом. Она бежала, поскальзываясь на сырой траве, размахивала руками. Вера остановилась, оглянулась, удивлённая. Мать подскочила, растрёпанная, испуганная, дыша тяжело: – Ты куда? – она вырвала из рук корзину, – Куда ты? Поверх отжатого белья лежали бельевые прищепки. – Так на речку, на мостки – полоскать. Мам, ты чего такая? Галина пошла к реке вперёд, наклонила голову, завязала платок, переведя дух, пробурчала: – С ума сошла, тяжёлое тащит! Нельзя тебе. Я с тобой. – Застегнись, мам, застынешь. – Ерунда, тепло. А вот вода студёная, руки не пускай туда. Сама я. Ишь ты, удумала – ребятенка застудить. На мостках полоскали местные бабы. Галина гордо подняла голову. Хватит уж стыдиться. Дочка ее ребенка ждёт, и она уже его любит. И пусть только попробуют про нее плохое слово сказать. Верка у нее – самая в мире порядочная и талантливая. – Здрасьте вам, – поздоровались Галина с соседками, – Верунь, только отжимать поможешь. Нечего тебе, беременной, белье тягать, – сказала громко, чтоб все слышали. Потом бабоньки провожали взглядом две маленькие фигурки, переглядывались. Мать и дочь дружно полоскали и отжимали белье. У них та-акое случилось, но почему-то не выглядели они несчастными, улыбались и шутили меж собой, лилась забота друг о друге и тепло. – Вер, – когда шли обратно сказала Галина, – Максим Андреевич сказал, может успеешь т

лу пожаловала милиция с тетенькой из районо. Одноклассников Веры поочередно вызывали в кабинет директора. Первыми опрашивали девочек, они выходили серьезные раскрасневшиеся, отмахивались от подколов одноклассников. – А может это Серый? Он у нас гигант, – смеялись они, указывая на умственно отсталого одноклассника, добрейшего по своей натуре толстяка, – С чем, с чем, а с этим делом справится. Серый кивал. Они хохмили, но было заметно – волнуются все. Виданное ли дело – беременная непонятно от кого одноклассница. Костя, один из парней класса, сидел на подоконнике. Только он и не участвовал в общем веселье, косился на друга – Витьку. И как только тот оказался рядом, не выдержал, спросил тихо, опустив глаза: – Вить, вы ж ходили. И тогда в Новый год пошли ... – Ты дурак! Ты что? Ты вообще что ли? – он покрутил у виска, – Ну прошли пару раз и чего? Ты не вздумай там ляпнуть! Друг ты мне или кто? – Да нет, чего я– не понимаю что ли. – Не было у нас ничего. Вообще ничего, понял? – Да понял я, забудь. Оба сразу после экзаменов должны были подавать документы в военное училище. После опроса детей классная Еленушка, женщина из районо и милиционеры направились в дом к ученице. Там застали лишь Гену, он спал после смены, и не мог ответить – где сожительница с дочерью. Новость о беременности Веры ошарашила и его. А когда начали спрашивать о прописке, о праве проживания, о моральной составляющей сожительства, разнервничался вообще. Галина с Верой вернулись из больницы, а дома – незваные гости. Галина разволновалась сильно, отвечала на вопросы невпопад, начала двигать по плите кастрюли, переставлять миски, звенеть крышками, и в конце концов вообще расплакалась. А Вера, наоборот, смотрела на мать жалостливо, отвечала на вопросы спокойно, а когда мать расплакалась, подошла к ней. – Ты там постирать хотела, поди, мам. Галина ушла в пристройку, и вскоре загудела там стиральная машинка. – Ты можешь сказать, кто отец ребенка? – спрашивала женщина из районо. – Его нет, – отвечая Вера, улыбаясь натянуто. – Ну... Мы тут люди взрослые, и понимаем, что так не бывает. – Как же! А святой дух? – Вера подняла брови. – Шутишь? А нам не до шуток. Хорошо, скажи, тебя заставили или это случилось добровольно? – Что случилось? – Вера наморщила лоб. – Как что? Не придуряйся ... Ответь просто... – Я ж сказала, ничего не было. Просто ветром надуло. Весна... Взрослые махнули рукой, разговаривать было не о чем, девушка явно издевалась. Мать расписалась в каких-то бумагах, что претензии ни кому не предъявляют. – Нельзя так, Верочка, нельзя, – мотала головой Еленушка, уходя, – Мы для тебя – все. До экзаменов допускаем, готовься только уж сама, дома, в школу – только на экзамены. Аттестат дадим. Стараемся, как можем, а ты... Зачем ты так? Вера проводила "гостей" до калитки, прикрыла скрипучую дверку, а когда вернулась застала дома скандал. Мать обвиняла Гену в том, что он не делал. – Слышь, я спрашиваю – как ты мог? Вера даже не сразу поняла – о чем это мать. А когда поняла, выпучила глаза. – Мама, ты что! Это не он! Он тут не при чем. – А кто причем? Кто? Уйди отсюда, гадина! Ненавижу тебя! Всю жизнь мне испортила!– кричала мать. И опять к Геннадию, – Я старая да? Старая для тебя? Она кричала и кричала, Гена сидел молча, спокойно слушал. У Веры глаза налились слезами. Она понимала, что все это сказано матерью сгоряча, но не могла сдержать слез. Нервы сдавали. Она вышла на веранду, шмыгая носом, начала крутить белье через валики отжима. Лучше что-нибудь делать, лучше... Галина собирала обвинения, кричала и плакала. И тут Гена вдруг встал, достал из-под кровати свой рыжий чемодан. – Ну, не хотел я именно сегодня уходить, но давно понял, что пора. Он начал собирать туда свои вещи. Галина застыла в изумлении. Потом пришла в себя, всхлипнула и сказала обречённо. – Ну, ладно, Ген. Верка ж сказала, что не виноват ты. Брось ты это. Оставайся. Прости. Но Гена не остановился в сборах, он продолжал одеваться и собирать свои вещи. Женское счастье уходило, покидало Галину. Что ж наде

Беременная Верка Третья часть Первая часть - https://max.ru/club217718895/AZ0qEbhZGfI Когда Зинаида все принесла и ушла, Галине стало совсем неловко. Подозревать Максима Андреевича расхотелось. Он предложил варенье из кизила, отхлебнул чай, внимательно посмотрел на нее. – Галина, Вы, я так понимаю, хотите найти виновника такого положения дочки? Наверное, и меня подозреваете, – художник был умен. – Нет, ну что Вы... , – она даже отшатнулась, таким диким теперь казалось это предположение, – Я просто не знаю, что и думать, – Галина покраснела до кончиков ушей. – Поверьте, меня очень интересуют женщины. Но я засмотрелся бы на Вас, или на подобную Вам, но никак не на девочку-ученицу. – Да я и не... Что Вы... Просто вот подумала, может Вы что-то знаете. Она очень уважает Вас, может рассказала. – Нет. Тема, знаете ли ... не с мужчиной обсуждать. Да и вообще, Вера замкнутая. Я даже думаю, именно это и помогает ей раскрыться в художественном искусстве. Она внутри себя все чувствует очень тонко. А раз не говорит, значит есть причины. Подумайте... Темнело, нужно было идти домой. – Я провожу Вас. – Нет, нет, я быстренько побегу. Спасибо Вам. – А когда рожать-то ей? – вдруг спросил Максим. Галина лишь предположила: – Осенью, чай. Они ещё поговорили. На крыльцо вышла тетка Зинаида. – Вам помочь? – Галина не привыкла, что подают ей все, убирают за ней, стало неловко. – Нет, нет, милая. Максим поможет. А Верочка у тебя – золотая. Такая девочка славная. Ты, Галь, не ругала б ее сильно-то. Пусть ребёночек будет, счастье ведь это... Галина направилась домой. Темнело быстро. Навстречу тянуло свежестью, холодком, студило горячие щеки. Сапоги на ногах хлюпали. Невдалеке лениво и влажно текла река, чуть отражая прозелень неба. Ещё теплился на вершинах леса последний луч света, но здесь уже было темно. Земля, чуть дыша, засыпала. Хороший этот Максим. Да, очень хороший. Не мог он. Что он там сказал? "Подумайте... Раз не говорит, значит есть причины". Но почему ей-то, матери-то почему не рассказать? Какие причины? И тут ... проступил сначала контур боли, а потом она остановилась и схватилась за грудь. Гена? Гена!? Гена! Мог? Да нет... Или мог? Поэтому дочь и не говорит матери? Неужели поэтому? Она припустилась почти бегом, но подходя ближе к дому, остыла. Даже если это и так – не скажет правду Вера, ни за что не скажет. Говорить надо с Генкой. Вот завтра утром с дежурства он вернётся... Но завтра и самой надо на работу, да и ещё и вместе с Верой сразу, договариваться, чтоб отпустили, а потом – в больницу женскую. Значит, говорить с ним придется позже. И чем больше Галина предполагала, что Гена – отец ребенка дочки, тем больше в это и верила. А ведь мог, гад, мог. Падкий на это дело, ох, падкий. Но она-то как, Верка -то? Неужели, силой... Испариной покрывался лоб, становилось больно и страшно ... А ещё откуда-то из женского нутра выплыла ревность к собственной дочери. А что если сама? Если сама... Неужели отняла ее женское счастье? И становилось так жалко себя, тех месяцев, в которые всей силой своей женской старалась она доказать Гене, что не хуже она моложавок, ничуть не хуже. Так жалко стало надежды на будущее, которое себе рисовала. Дочь спала. Или делала вид, что спала. Галя не стала ее тревожить. А утром, пряча от дочери глаза, разбудила, велела собираться. Суетилась и бегала по дому, готовя стол Гене, который приедет сразу после их отъезда. В больницу они съездили. Врач косилась и вздыхала, уточняла – знают ли в школе, говорила, что вынуждена будет сообщить... Но, в целом, была обходительна, поставила на учёт, назначила анализы, часть которых в этот же день и сдали. Роды должны были состояться в конце сентября. Для Галины каждое уточнение слышалось, как очередной удар, никак не верилось в реальность происходящего. Вера была спокойна и казалась даже немного сонной. Мысль о том, что отцом ребенка является Гена, никак не отпускала Галину. Она копила и копила в себе нарастающий гнев, и от этого разговаривать с дочерью не хотелось. Тем временем в шко

Каждое утро, незнакомый пес стал провожать Татьяну до работы. А она была рада такому провожатому. Улицы были еще пустынны, одинокие мужчины, идущие следом или навстречу, немного пугали. А большущий пес с мрачным взглядом, шагающий рядом – вселял уверенность и служил гарантией безопасности. За несколько дней Таня его хорошо рассмотрела... Немолод, умен, спокоен. Шерсть, которая на молодой бы собаке блестела и лежала волосок к волоску, на нем выглядела небрежно, клочковато, неопрятно. Походка не радовала упругостью, да и седеющие собачьи щеки красноречиво даже не говорили – кричали о преклонном песьем возрасте. Возле дверей Татьяна благодарила пса. Поглаживанием по лобастой голове, ласковым словом. И всегда доставала для провожатого вкусный кусок. Она уже с вечера готовила для своего "джентльмена" угощение. Это мог быть трехслойный бутерброд, несколько отварных куриных шей, или же просто кусок недорогой колбасы, купленной для собаки специально. Неторопливым движением хвоста пес благодарил и аккуратно брал угощение. Но почему-то никогда не ел... Попрощавшись взглядом, он удалялся, унося еду с собою в пасти. Татьяне было конечно интересно, почему он уносит пищу, но не следить же за псом, в самом деле. Но однажды все-таки проследила. Как обычно, она шла на работу в сопровождении своего телохранителя, удивляясь совсем безлюдным улицам. И лишь возле самой двери ее осенило... Сегодня ж суббота! Выходной! А она на автомате явилась работать... Пес, взяв кусок в зубы, медленно удалялся, а Татьяна, решив не терять времени даром, отправилась вслед за ним. Пес, погрузившись в свои невеселые мысли, неспешно брел куда-то дворами. Татьяна шла позади, стараясь не терять его из виду. Пес пришел на заброшенный двор, который когда-то окружали двухэтажки, он прошел в самый заросший угол. Прислонившись боком к дереву, Таня продолжала следить за ним. Но ничего интересного не увидела. Там просто лежала мисочка, эмалированная, с отбитыми краями.... В нее то и положил свой кусок пес. Положил и долго вглядывался в накрытую им же самим, тарелку. А потом начал есть... Вылизав миску до блеска, лег рядом и задышал. Нервно, мелко подрагивая носом и губами. Так плачут от обиды дети, которые понимают, что ее не заслужили, а зареветь в голос им не дает страх. Страх того, что другие будут смеяться. Татьяна тихонечко отступила.... Людям свойственно везде видеть некие "знаки", словно бы без них невозможно управлять собственной судьбой. Вот и Таня решила, что выход на работу в субботу был не просто так, ей на что-то пытаются указать. Новая миска, глубокая и блестящая, непривычно удобно легла в руку. Таня возвращалась в заросший двор на окраине города, туда, где старенький пес горевал возле миски. Который был так воспитан, что не умел есть с земли и наполнял свою миску сам. - Эй! Собака! Пойдем со мной! Пес вздрогнул и резко поднялся. Он все понял, но почему-то медлил, переводя умный взгляд с блестящей миски на свою – с отбитыми, темными краями. Таня нетерпеливо позвала его снова и пес решился... Ему было неудобно... Миска скользила, но он упорно нес ее с собой. Пес был добр и привык верить, но он был стар и знал, что доверять нельзя. Поэтому он взял частичку своего "дома" и пытался убедить себя, что они вместе, обязательно, станут частью нового дома. Через час, впервые за долгое время, пес не накрывал сам себе "стол", его пригласили уже к полной, новенькой миске, отправив старую в мусорное ведро... Автор: Иволга

е как у всех, мать родила, бросила в роддоме, попал в дом малютки, был усыновлен в возрасте полугода. Не знаю что уж там у приемных родителей произошло, только отец их бросил, а мать не придумала ничего лучше как вскрыть себе вены. А чем она скажите думала?А? А о ребеночке она подумала? Нет, то-то и оно! Он кричал почти двое суток, пока соседям не надоел. Вызвали они участкового, вскрыли дверь, а там мамаша мертвая лежит, а Сашок, рядом ползает. Голодный, холодный, забрали его из дома, к нам привезли. Вот такие дела, дважды его предали, дважды бросили! А вы почему спрашиваете? Вам-то зачем? -Да, вот, усыновить с женой мальца решили, дочка выросла, а у нас силы есть пока, поднимем ребятенка! -Вы представляете, что собираетесь сделать? Ребенок не игрушка, поиграл, сломал, надоела, вернул обратно! -Зачем представлять? Я знаю. -Позвольте полюбопытствовать, откуда? Из книг, фильмов? Тут уже не выдержала я. -Из жизни, понимаете, из жизни! Я тоже детдомовская. -Извините, я не знала.- Тон директрисы, заметно смягчился. В нем, даже стали проскакивать нотки сочувствия.- Это совершенно меняет дело. Так, записывайте, какие вам понадобятся документы. Она диктовала, отец старательно записывал. Покончив с бумагами, отец спросил директрису. -А можно Сашка у нас до усыновления жить будет? -Ну, вообще-то не положено. Но законы и созданы для того, чтобы их нарушать. Пусть поживет. Постараюсь вам помочь и быстрее оформить усыновление. -Спасибо, большое спасибо. И до скорого свидания. Попрощавшись, мы поехали домой. Всю дорогу мы молчали, каждый думал о своем. Дома нас ожидал сюрприз.Я едва коснулась кнопки звонка, как дверь распахнулась и навстречу мне словно пуля вылетел сияющий Сашка. -Аленка, у меня мама нашлась! Никогда не забуду его сияющих глаз, и дрожащего от радости голоса. -Это еще не все, братишка, у тебя не только мама нашлась, но и папа. Отец стоявший за моей спиной присел на корточки и поманил Сашку рукой к себе. -Иди сюда, сынок! Сашка кинулся к отцу на грудь, обхватил руками за шею,и запричитал -Папка, папочка, миленький. Где же вы с мамой так долго были? Я вас искал, я вас так ждал. У меня на глаза навернулись слезы. Мама стоявшая на пороге моей квартиры, зарыдала в голос. -Ну, что вы плачете? Радоваться надо, а вы плачете!- принялся уговаривать родителей Сашка. -Не буду, сынок, не буду.- мама стала поспешно вытирать бегущие по щекам слезы. -Саш, а знаешь, кто это? – отец показал на меня пальцем. -Кто? – шепотом спросил Сашка. -Твоя сестра!