1992. Ей дали срок за тушенку, которую не брала. А пока мотала его, муж с лучшей подругой прибрали к рукам всё, что осталось. Но она вернулась — и у нее был план, испеченный в дороге от случайной попутчицы
Поезд мчался сквозь бескрайние, уснувшие под саваном снега поля. Окна вагона, покрытые изнутри кружевным инеем, пропускали тусклый свет короткого зимнего дня. Ритмичный, убаюкивающий стук колес был единственным звуком, нарушающим тишину полупустого плацкарта. Вероника, отложив в сторону надоевший бутерброд с колбасой, попыталась углубиться в книгу. Но буквы плясали перед глазами, не складываясь в слова, не неся смысла. Всё её внимание, всё внутреннее чутье было приковано к пассажирке на верхней полке напротив — женщине, которая села утром на одной из глухих станций.
Странная попутчица. Хотя… что в ней такого странного? Молчаливая. Неподвижная. С того момента, как она, легкая как тень, вскарабкалась на свое место, она не спускалась вниз ни разу — не пила, не ела. Либо дремала, укрывшись потертым пледом, либо смотрела в заледеневшее окно. Но какой это был взгляд! Не просто отрешенный, а наполненный такой глубинной, выжженной тоской, таким безмолвным отчаянием, что Вероника, человек отзывчивый и наблюдательный, невольно сжималась внутри. Так смотрят люди, у которых за спиной осталась пропасть, а впереди — туманная, пугающая неизвестность.
Единственный сосед, мужчина с нижней полки, вышел на предыдущей станции, и в их отсеке воцарилась полная, почти звенящая тишина. Попутного движения не было, вагон дремал в полумраке коротких декабрьских сумерек. И вот женщина, наконец, шевельнулась — бесшумно спустилась и, не глядя по сторонам, направилась к туалету в конце коридора. Вероника нахмурилась. «Только по нужде… Господи, да она же, наверное, голодная как волк!» Мысль эта пронзила её с внезапной ясностью. Не раздумывая, она полезла в свою объемистую сумку. Две вареные картофелины в мундире, завернутые в газету, бутерброд с сыром, горсть гороховых сухариков, яблоко — всё это она быстро выложила на складной столик. Как раз когда попутчица вернулась и уже приготовилась снова исчезнуть наверху.
— Послушайте… — голос Вероники прозвучал тише, чем она хотела. — Вы, простите, ничего не ели с утра. Может, чаю? Я сейчас кипятка принесу.
— Спасибо. Не надо.
— Да полно вам, — настаивала Вероника, в голосе её зазвучали мягкие, но твердые материнские нотки. — У меня тут запасы на троих, одна не справлюсь. В тепле всё испортится, жалко ведь выкидывать. Садитесь, пожалуйста.
Она поймала взгляд женщины — растерянный, голодный, стыдливый. Попала в точку.
— Угощайтесь, я ненадолго, — Вероника кивнула на еду и, взяв два подстаканника, пошла за кипятком. Вернувшись, она разлила душистый чай из жестяной коробочки. — Меня Вероника зовут. Я из Вологды к дочери ездила, теперь возвращаюсь в Иваново. А вас?
— Маргарита.
Больше ни слова. Ни «откуда», ни «куда». Только имя, сорвавшееся с губ тихо, будто признание. Выпив чаю и согревшись, Маргарита не полезла обратно на полку, а осталась сидеть у окна, обхватив чашку тонкими, почти прозрачными пальцами. В её серых, невероятно печальных глазах стояла целая история, молчаливая и тяжелая. Веронике показалось, что женщина балансирует на краю — ещё чуть-чуть, и эта ледяная скорлупа молчания треснет.
— Простите за прямоту, — осторожно начала Вероника, — но на вас будто весь мир давит. Такое чувство, будто вы едете не туда, где вас ждут.
— Я еду именно туда, где меня ждут, — голос Маргариты был хриплым от долгого молчания. — Только вот ждут там не меня. А того, кого уже нет. Я еду в место, где я больше не нужна.
— Рита, зачем же тогда туда? — вырвалось у Вероники.
— А больше мне ехать некуда… — И тут женщина сломалась. Тихие, сдержанные всхлипы переросли в глухие, надрывные рыдания, от которых сжалось сердце. Вероника мгновенно пересела к ней, обняла за худые, трясущиеся плечи. — Всё, всё, выговорись, деточка. Расскажи. Легче станет. Куда это ты возвращаешься?
