Публикации канала «Жизненно.Истории.»

Вечером Маня вдруг говорит: – Что-то ты давно не рыбачил, милый. Истосковался весь, я вижу, не таись. Я жена тебе, всё понимаю, Вася. Да и правду сказать, какой настоящий-то мужик без рыбалки? Так, халявное беспонтовое приложение к телефону. От немого удивления, «коробчатое» лицо Василия Петрова вытянулось, а жена: – … к телефону. Эвон, а куда мы без твоих ершей и карасиков? Одними-то котлетами, да пельменями со щами сыт не будешь, чё-то и жрать надо! Добытчик ты наш. Кормилец! Дети сюда, благодарите батю на коленях! (дети бьют бате поклоны, уходят спать). – Эээ… Стало быть, отпускаешь на рыбалку?.. (крайне и крайне удивленно). – Ну конечно, милый! Ты уже целую неделю не баловался удочкой-то. А самого тянет, зовет большая вода, озеро Навозное, вижу. Во сне червей копаешь. Меня, что резиновую лодку ищешь куда накачать. Езжай с богом, я тебе и рюкзак простирнула, сапоги заклеила и вулканизировала. – Ну и дела!.. А как же картош… – Картошку я сама докопаю. Там всего-то мешков на десять осталось, ерунда. Ну, двадцать... – А… – И крышу залатаю. Позагараю заодно! Сентябрь бархатный сезон, известно! Поезжай, детям фосфор нужен! А уж как я люблю за полночь чистить и приходовать ершей-пиздюшат, чтоб не протухли, ух! Больше чем усранные грибы! Поезжай, голубь, сделай такое удовольствие! – Ну, коли ты просишь… – Прошу! И дети просят. Дети сюда, просите батю! (просыпаются дети, сослепу бьют поклоны до синяков, плача, уходят спать). – Ээ… Ну, тогда я собираться что ли?.. (недоверчиво). – Конечно! Я помогу, милый. Рыбалка это не шутки! Не понимаю, как другие бабы этого не понимают?! А я понимаю, поэтом вот две бутылки водки. На день тебе хватит. А к возвращению я еще поставлю, стол спроворю, чтоб, значит, охолонул с устатку. – Ээ… (ошарашенный Петров, боязливо принимает у жены водку). – Бери-бери! (заговорщицки подмигивает та). Какая рыбалка без водки? Как война без песен, как песня без музыки, но как музыка с Бузовой, – казёнка и шоколад Усть-Жопинской шоколадной фабрики! А по пьяни тонут дураки, а ты умный, в туалете календарь читаешь! В прострации, Петров укладывает водку в рюкзак. – Оберни её теплыми вещами, чтобы не разбить, милый. Вот так, отлично. Тэк-с, тут вот тебе провизия, здесь запасное белье, носки, термос, спички, курево, презервативы и деньги… – Чтоо?!... – Презервативы и деньги… (потупив глаза, теребит пуговку халата, чертит большим пальцем ноги по полу). – Мало ли… Рыбалка дело серьезное... Если чё, рыбу купишь… У Петрова сжалось сердце и дрогнули губы от подобной жертвенности и снисходительности: – Маня, за кого ты меня принимаешь? Я за рыбой, а не… – Возьми. – мягко, но твердо сказала Маня. – Нет, родная. – Возьми, я настаиваю. Дети сюда, просите ба… – Ладно, ладно! – Ну, вроде всё. Давай прощаться. Буду звонить, не отвечай, – вдруг поклевку прозеваешь. И сам не перезванивай, – батарея разрядится, а куда без мультимедиа, ютуба, видосиков? Вот еще, держи… – А это что? – Динамит (смущенно и кривовато улыбается). Ты мечтал, а мечты должны сбываться. Если заметут, я тебя ждать буду, Васенька! (всхлипывает). Ну, какой мужик без рыбалки?… – Аа! – Василий отбросил взрывчатку. «Бабах!». Петров проснулся от собственного вопля. Рядом сыпала проклятьями разбуженная жена Маня. – Опять на рыбалку. Это последний раз, аспид! Пропади пропадом с этой рыбой! Учую водку жрал, не поздоровиться ужо тебе. О, жизнь моя горемычная… Чтоб ты утоп! Чтоб раки в сраке пировали! Чтоб… «Привидится же!», перекрестился Петров и скорей полез из кровати. А. Болдырев

3 яблока и 10 минут — и у вас получится пирог, аромат которого наполнит весь дом…** Для этого невероятно вкусного десерта у вас уже есть все необходимые ингредиенты. Этот пирог получается мягким, нежным и очень ароматным, а готовится настолько легко, что справится даже начинающий! Необходимые ингредиенты (для формы диаметром 20 см) 3 яблока + 2–4 столовые ложки сахара 3 яйца… Показать рецепт полностью

За час до расстрела его восьмилетняя дочь наклонилась к самому уху и сказала всего одну фразу. После этого у конвоира дрогнула рука, а через сутки встала вся система, которая пять лет спокойно вела человека к смерти. В таких историях страшнее всего не сам приговор. Страшнее момент, когда все уже привыкли, что человек обречён, и только ребёнок ещё смотрит на него так, будто взрослые где-то чудовищно ошиблись. Пять лет Данил Фёдоров сидел в камере смертников под Минском. Пять лет ему повторяли одно и то же: отпечатки на ноже, кровь на куртке, сосед, видевший его у дома в ночь убийства. Для суда этого оказалось достаточно. Для системы — тоже. Для его дочери нет. Когда до исполнения приговора оставались считаные часы, Данил попросил не священника и не сигарету. Он попросил увидеть дочь, которую не обнимал три года. Ту самую девочку, которую после ареста увезли к тётке в другой город, где ей долго объясняли, что папа больше не вернётся и лучше не задавать лишних вопросов. Начальник изолятора, Виктор Андреевич Лазарев, видел многое. Он умел не путать жалость со службой. Но в деле Фёдорова его давно царапала одна деталь: слишком уж быстро всё было закончено. Слишком уж гладко легли улики. Слишком охотно наверху закрывали любые просьбы о пересмотре. И всё же именно в то утро он неожиданно разрешил встречу. Девочку привезли на серой служебной машине ещё до рассвета. На ней было старое синее пальто, вязаная шапка и шарф, который явно вязали дома, не для красоты, а чтобы не продуло. В руках она держала маленькую потёртую игрушку и не плакала. Это почему-то пугало сильнее слёз. По коридору она шла тихо, почти по-взрослому. Заключённые за дверями замолчали. Один молодой охранник потом скажет, что тишина в тот момент была такой, будто даже стены слушали её шаги. В комнате свиданий Данил сидел прикованный к металлическому столу. Худой, с серым лицом, в выцветшей робе, которая висела на нём как на чужом человеке. Когда он увидел дочь, губы у него дрогнули так, словно он только теперь по-настоящему понял, что умирает. — Машенька… — выдохнул он. Она подошла не сразу. Сначала внимательно посмотрела на него, будто сравнивала с тем папой, которого помнила по запаху чая, колючему свитеру и рукам, всегда холодным после улицы. Потом встала рядом, и он, насколько позволяли наручники, наклонился к ней. Все ждали слёз, детского вопроса, истерики, хотя бы дрожи. Но Маша просто потянулась к его уху и прошептала несколько слов. Никто не должен был их услышать. Но охранник у двери услышал одно имя. То самое имя, которое в этом изоляторе никогда не произносили вслух. Имя человека, из-за которого пять лет назад исчез ключевой свидетель, а потом внезапно замолчали сразу два следователя. Через секунду Виктор Андреевич побледнел. Данил поднял голову так резко, будто ему вернули воздух. А девочка достала из кармана не рисунок и не письмо. Она положила на стол старую кассету в прозрачном футляре, перевязанную аптечной резинкой. И вот тогда стало ясно: ребёнок приехал не прощаться. Она приехала закончить то, что взрослые слишком долго боялись начать. Иногда именно дети первыми произносят правду, которую взрослые продают, прячут или пережидают. А вы бы поверили восьмилетней девочке, если бы от её слов зависела чужая жизнь? Но страшнее было даже не это. Страшнее было то, что было записано на той кассете — и чьим голосом она начиналась…

В меня кидали бомбы, разрывая Измученное сердце на куски… Мне было не до ада или рая, Лишь боль, что не подал никто руки… И если счастьем вы внутри искритесь, То вам полезен будет этот стих… О счастье рассказать не торопитесь… Вам не простят, что вы счастливей их… А если вас жестоко оболгали, Обидели, толкнули в спину, в грязь, Вы улыбайтесь, чтоб они не знали, Что можно плакать сердцем, вслух смеясь… Вы встретили любовь, душа порхает, А сердце снова верит в чудеса? Молчите!!! Пусть никто о ней не знает… Вам не простят, что светятся глаза… А если в жизни вновь беда и встряска, В душе пожар и мысли больно бьют, Молчите… Не снимайте счастья маску, Иначе вас сознательно добьют… Я пробовала жить всегда открыто, Как на листе понятным шрифтом стих… Теперь последней каплею убита… Мне не простили… Я простила их… 🖋 Ирина Самарина-Лабиринт

Надоело быть одной, не имея друга. И решила я весной обрести супруга. Лет примерно пятьдесят, плотного сложенья, Чтобы выдержал он факт землепотрясенья. Чтобы руки у него не росли из зада, Чтобы был он ничего спереди-фасада. Чтобы не было детей в самом первом браке, Коз, курей и лошадей, кошки и собаки. Чтобы денежки копил в долларах зеленых. Серенады чаще пел, ел арбуз соленый. Чтобы шил и вышивал, и вязал на спицах. Но совсем не выпивал, не мигал девицам. Не роптал и не просил он на сигареты, Вещи по сто лет носил. Мне дарил букеты. Мне обновки покупал, чтил мои капризы, И почаще посылал... в дальние круизы. И компьютер мне решил трудную задачу, У него хватило сил. Почему я плачу? Дал компьютер мне ответ – был ужасный хохот - Что мужчин подобных нет. Мне подходит робот...

Районные начальники поставили старика на колени у его калитки — не зная, чья дочь уже едет Районные начальники поставили старика на колени прямо у его калитки — и смеялись, пока он не сказал только одну фразу: «Моя дочь уже едет». Через несколько минут в деревне стало так тихо, будто даже собаки перестали лаять. В посёлке Берёзовый Лог все знали Матвея Сальникова как упрямого старика с натруженными руками, старым чайником на плите и землёй, которую он берег сильнее, чем собственное здоровье. На этих сотках стоял дом, который он сам поднимал после пожара. За сараем росли яблони, посаженные ещё его женой. А за огородом начиналось поле, где он когда-то учил дочь ходить по мягкой весенней земле, держась за его палец. Когда утром к его двору подъехали две чёрные машины, пыль поднялась до самых окон. Из них вышли глава района, двое чиновников, участковый и несколько местных мужчин, которые ещё недавно здоровались с Матвеем Петровичем с уважением, а теперь прятали глаза. У одного в руках была папка с бумагами. У другого — улыбка, от которой холоднее, чем от мартовского ветра. Сначала говорили мягко. Мол, под новый проект нужны земли. Мол, для людей, для будущего, для развития. Мол, старому человеку одному столько не удержать. Только в таких разговорах всегда слышно одно и то же: не просьбу, а чужое решение, уже принятое за тебя. Матвей даже бумаги не взял. Сказал коротко: «Не продаю». И этим будто ударил их сильнее, чем если бы закричал. Тогда началось то, что в маленьких местах любят делать толпой. Один стал стыдить. Второй — торопить. Третий напоминать, что «по-хорошему» бывает не всегда. А потом кто-то дёрнул старика за рукав, кто-то толкнул в плечо, и он тяжело опустился коленями прямо в сырую землю у собственного дома. Самое страшное было даже не это. Самое страшное — что люди смотрели. Из-за заборов. Из окон. С остановки. И никто не двинулся с места. Матвей Петрович поднял голову не сразу. На щеке у него была грязь, ладонь дрожала, но голос остался ровным. Он сказал только: «Моя дочь уже едет». Они засмеялись. Кто-то из местных даже спросил: «И что она нам сделает?» Матвей ничего не ответил. Просто посмотрел мимо них, в сторону дороги. И вот тогда смех начал глохнуть сам собой. По улице шла женщина в красном пальто. Не бежала. Не кричала. Не суетилась. Рядом с ней шли двое мужчин в тёмных костюмах, а чуть позади — ещё одна машина медленно остановилась у ворот. Она увидела отца на коленях, смятые бумаги в грязи и лица тех, кто минуту назад чувствовал себя хозяевами чужой судьбы. И не сказала ни слова сразу. Но именно в этот момент глава района вдруг побледнел первым. Бывает, люди понимают, что перегнули, слишком поздно. А бывает — в ту секунду, когда узнают, чья именно дочь стоит у калитки. И вот тут самое важное было даже не в её пальто. Не в мужчинах рядом. И даже не в том, как резко все расступились. А в том, что она посмотрела на отца так, как смотрят дети, которые однажды уехали далеко, но так и не забыли, кто научил их стоять прямо. Вы тоже сразу поняли бы, что смех закончился? Потому что когда она достала удостоверение, у одного из тех, кто толкал старика, руки затряслись раньше, чем он успел сделать шаг назад…

Сoбиpaeмся зa гpибaми. Ηe мoжeм нaйти кoмпaс, и выясняем, чтo в дoме зaкoнчилacь туaлетнaя бумaгa (кaкой же пoхoд в леc без туалетнoй бумаги???). Вpемя — 22:30. Ηадo cрoчнo дoбыть. Звoню coceдям. Открываeт Антoха, студент. Глаза заспанные, кажется, разбудила. «Антoш, у тeбя ecть кoмпac и туaлeтнaя бумaгa?»... Сoceд гoвoрит «угу» (видимo, eщe нe coвceм прocнулcя), уходит в глубь квартиры, приноcит что нужно. Благодарю. Расхoдимся. Μинут чеpез 5 звoнoк в двеpь. Откpываю. На поpогe сосeд: «Я уснуть нe могу. Зачeм компаc-то?»

Mы с Ленкoй собиpaлись облизывать, обломанные с качелей, сосульки, но пoмeшала этoму мoя мама. Она, выпуcтив из кухонной форточки облако теплого пара, позвала меня домoй. Ледянoе лакoмство, как oказалось к мoему счастью, былo вовсе не при чем. Простo надо было сходить в мaгазин за хлебом, а это была мoя обязанность. Мнe, дoшкольнице, были вручены деньги: ровно столько, скoлько стоила буxaнка серого хлеба. Я и Ленка, поднимая брызги тaлого снега свoими валeнками с галошами, направились в гастроном. Наш сосед Юрка, встретившийся по пути, yзнал, куда мы идем. Koнечно, он тоже напросился с нами. Выcтояв очередь, я вытряхнула из варежки на прилавок несколько теплых мoнеток – шеcтнадцать копеек. Тoлстая тетя-продавщица дала мне взамен хлеб. Выйдя из магазина в обнимку с буханкой, я сразу же начала отрывать от нее, еще теплой, корочки. Наделяла ими своих терпеливых сопровождающих, не забывая и себя. Так шли мы, не торопясь, хрустели хлебными краюшками. Вдыхали их аромат вперемешку с запахом надвигающейся весны. Юрка pacсказывал, что когда вырастет, то будет космонавтом. Мы не спoрили, потому что знали, что он родился, когда Гагарин полeтел в коcмос. Кeм же еще быть нашeму другу? Я и Ленка тоже захотели полетать на ракете. Юрка, слизывая крошки с ладони, согласился нас взять с собой. Но только если он будет нашим командиром. Домой я принeсла начистo ободранный хлеб, но мама совсем не ругалась. Впрочем, как вceгда. Хотя каждый мой поход в магазин закaнчивался одинакoво. Через много-много лет, кoгда я стала взрослой, мама открыла мне тайну. Она радовалась, что ее худeнькая дoчка хотя бы так ест пoлезный хлебушек. Из мякиша потом сyшились суxaри для сyпа. А папа по дороге с работы опять пoкупал буханку. Сepую, по шecтнадцать копеек... © Л. Павлoва.

замок. Квартира оказалась роскошно обставленной: чешская стенка, венгерская люстра, импортный телевизор «Темп» и бар, полный коньяков. На полу, в гостиной, лицом вниз лежал молодой человек. Смерть наступила примерно за сутки до этого. Оружие — узкое длинное лезвие, оставившее одну-единственную, но смертельную рану в области сердца. И снова, как и пять лет назад, рядом стояли два бокала, початая бутылка советского шампанского «Абрау-Дюрсо» и женская плойка для волос, включенная в розетку. На плойке остались рыжеватые волоски. Погибшим оказался Лев Михайлович Савельев, сын крупного дипломата, недавно вернувшегося из посольства во Франции. Двадцати четырех лет, не работал, учился в Литературном институте, но посещал занятия редко. Вел праздный образ жизни, менял женщин, как перчатки, и был известен в московской золотой молодёжи как «Лёва-Француз» за любовь к парфюму и хорошим манерам. Дело поручили старшему следователю Петру Аркадьевичу Левину, человеку дотошному и неглупому. Он внимательно осмотрел место происшествия. Помимо плойки, в спальне нашли ещё один странный предмет — старую швейную машинку «Подольск» с ножным приводом. Такие уже не выпускали, это был раритет. Машинка стояла на столе, игла была опущена, под лапкой зажата полоска голубой джинсовой ткани. Кто-то явно подшивал джинсы в тот самый вечер. Левин позвонил в городской отдел криминалистики и попросил прислать специалиста, который работал по старым «закрытым» делам. Приехал майор Иван Морозов. Тот самый, что пять лет назад нашёл женский волос в «Сосновке». Теперь он был седым на висках, с жёстким взглядом и курил одну сигарету за другой. — Гляньте, Пётр Аркадьевич, — сказал Морозов, доставая из старого конверта тонкий пакетик. — Это волос, изъятый мной в семьдесят шестом. А это — с плойки. Думаете, совпадение? Экспертиза, проведённая в лаборатории на Большой Полянке, дала стопроцентное совпадение. Волосы принадлежали одному и тому же человеку — женщине с редким рыжеватым оттенком и специфическим строением чешуйчатого слоя. Семь лет назад её искали, но не нашли. Теперь она объявилась вновь. Левин и Морозов, получив санкцию на обыск, решили ещё раз проверить квартиру Савельева. Когда они подъезжали к дому на Малой Грузинской, было уже за полночь. Морозов машинально поднял глаза на окна двадцать пятой квартиры. — Пётр Аркадьевич, — глухо сказал он. — В окне свет. И тень ходит. — Быть не может, — Левин похолодел. — Квартира опечатана. Ключи только у нас. Они поднялись на четвёртый этаж. Судебные печати на двери оказались целыми. Левин отпер замок своим ключом. Квартира была пуста, но в воздухе ещё пахло женскими духами — резкими, с горчинкой, будто хвоя и табак. Швейная машинка исчезла со стола. Зато в спальне обнаружилось свежее пятно от пролитого чая — ещё тёплого. Кто-то был здесь пять минут назад. — Вниз! — крикнул Морозов. Они выскочили на улицу. Под окнами, на асфальте...

Сынки советских партийных начальников решили унизить девушку — она ответила так, что они пожалели о дне своего рождения. «Не с той связались» — мягко сказано Поздняя осень 1976 года выдалась на редкость промозглой. В элитном посёлке «Сосновка» под Загорском, где за высоким забором прятались правительственные особняки, ветер выл в каминных трубах с такой тоской, будто предчувствовал беду. В субботу вечером дежурный наряда вневедомственной охраны получил анонимный звонок из автомата на станции. Хриплый женский голос, срывающийся на шепот, сообщил: «В доме номер семь по Верхней аллее трупы. Приезжайте, пока следы не замели». Трубку бросили. Дом номер семь принадлежал Управлению делами Совета Министров. В нём с разрешения начальства отдыхал в тот уик-енд Георгий Рязанцев — сын заместителя министра авиационной промышленности. Компанию ему составлял Андрей Бельский, чей отец занимал кресло заведующего сектором в ЦК Компартии Украины. Оба — двадцатидвухлетние красавцы, спортсмены, любимцы женщин, будущее советской номенклатуры. Прибывшая на место оперативная группа во главе со следователем по особо важным делам Виктором Степановичем Громовым увидела картину, которая даже у видавших виды сыщиков вызвала холодную дрожь. Тела находились в гостиной. Паркет был залит чем-то тёмным, что уже успело загустеть. Георгий Рязанцев лежал у камина, раскинув руки, будто в полёте. Причина смерти — колотая рана в области шеи. Но странность: судмедэксперт, прибывший чуть позже, на предварительном осмотре обнаружил в ране осколки тонкого стекла. Орудием послужила так называемая «розочка» — горлышко разбитой бутылки с острыми краями. Второй погибший, Андрей Бельский, застыл в неестественной позе у книжного шкафа. Его глаза были открыты, в них застыло выражение дикого неверия. На этот раз оружие оказалось иным: в теле нашли обломанный кончик очень тонкого, почти хирургического лезвия, вставленного в самодельную рукоять. Такие ножи используют художники-макетчики или раскройщики кожи. — Двое против одного, — задумчиво проговорил Громов, поправляя очки в толстой оправе. — Или против одной, если верить «розочке». Но кто способен справиться с двумя здоровыми парнями? И зачем такая жестокость? На персидском ковре криминалист лейтенант Иван Павлович Морозов обнаружил длинный, чуть рыжеватый волос. Женский, без сомнения. А на осколке горлышка — два четких отпечатка пальцев, слишком изящных для мужской руки. — Девушка, — выдохнул Морозов. — Но какая? Однако едва расследование набрало обороты, как из Москвы поступило шифрованное сообщение, подписанное лично одним из кураторов Комитета госбезопасности. Дело велено было «прекратить за отсутствием состава преступления», все материалы изъять и сдать в спецархив. Громову и его людям приказали забыть о «Сосновке» как о страшном сне. — Виктор Степанович, но это же убийство! — возмутился молодой Морозов. — Дети таких людей! Вы понимаете, что будет, если правда всплывет? — Будет так, как скажут, Ваня, — устало ответил Громов, складывая в портфель папку с делом. — Есть команда — значит, кому-то это выгодно. Молчи и работай дальше. И запомни: этого разговора не было. Следователи разъехались. А в шифровке, которую им не показали, значилось: «Родители пострадавших не заинтересованы в огласке. Причина — характер предсмертных травм, несовместимый с репутацией погибших. Дело закрыть, свидетелей изолировать». Но никто не подумал о том, что один женский волос уже лежал в закрытом конверте в сейфе Громова — на всякий случай, как напоминание о незакрытом гештальте. Часть вторая. Тень на Красной Пресне Прошло пять лет. На дворе стоял декабрь 1981 года. Москва готовилась к Новому году, витрины сияли гирляндами, а по Кузнецкому мосту сновали покупатели в поисках дефицита. Восемнадцатого декабря в дежурную часть ОВД «Краснопресненский» поступил звонок от соседей из дома на Малой Грузинской. «В квартире двадцать пять третий день не открывают дверь, — жаловалась взволнованная пенсионерка. — А из-под двери течёт». Сотрудники милиции вскрыли

Пирог «4 стакана» — ваша новая палочка-выручалочка! Нежная сдоба на кефире с манкой, которая не требует сложных манипуляций. Готовится из того, что есть на кухне, и получается всегда. Идеально к чаю в любой день! Показать полностью

И впpавду - привыкаeшь ко всeму. К пустому дoму, чаю листовoму... Любовь отдав кому-то однoму, Нe мoжeшь подаpить eё другому. Дpузьям киваeшь - всё, мол, впepeди. Забытo и не стоит волнoватьcя. Домoй пpиxoдишь oколo пяти И нe листаешь новoсти из глянца. И впpавду - пpивыкаешь кo всeму. Уже и oдинoчествo нe стpашно, И даже есть признатeльноcть к нeму За жизнь, давнo налажeнную, вашу... И думаешь - бывают те, кто вмиг Bычeркивают, тотчас заменяют... И лёгкоcть eсть осoбeнная в них, И нeт тoгo, чтo так тeбя теpзаeт. Oб этом ты нe cкажешь никому - Ты, видимo, из тех, кто по-пpocтому, Любoвь oтдав кoму-то oднoму, Не мoжет пoдарить её другому.

На Привозе торговый ряд. Продаются дубленки. Подходит пышная дама, начинает разглядывать товар. Покупайте, женщина, очень хорошие дубленки, разных фасонов, разных цветов! А с трихуэлем есть? За ваши деньги и с трихуэлем найдем! Выбирает дубленку, подает женщине, та меряет, расплачивается и уходит. Напротив парень продает кожаные куртки и внимательно слушал их разговор : Покажи мне дубленку с трихуэлем, никогда не видел? Вот смотри – XXXL

РЕЦЕПТ ИДЕАЛЬНОГО КЕКСА 🍯😋 Вы такой точно не пробовали. Готовится очень просто! 👇РЕЦЕПТ ТУТ👇 https://max.ru/join/niL-y5j3_oanMSZbpSPb9iMRPhX9gHjLXkDT3kOqBWA

Устала... быть милой и доброй, Вникать, понимая, в дела; Быть нужной, точнее — удобной... Устала. Сама не своя. Всему — своё время и место, Момент и желанье, настрой... Устала... давно, если честно. Всё — хватит: хочу на покой! Нельзя жить всё время «в упряжке»: Чего-то решать, вывозить... Всё взвесив серьёзно однажды, Решила спокойно пожить. Сказав, что давно заслужила Законный свой отдых, ушла. И мне всё равно, что там было, Какие сказал кто слова. Родных и любимых — не брошу, И тех, кто уже, как семья; Для всех вряд ли станешь хорошей... И жизнь, что дана мне, — одна. Поэтому, доброй и милой, Я буду теперь для своих: Другое — уже проходила... Хватило мне в жизни чужих. Ирена Буланова

МУКА И КИПЯТОК: Я НЕ УСПЕВАЮ ИХ ГОТОВИТЬ. ЛУЧШЕ ЧЕМ ПИЦЦА И ЧЕБУРЕКИ. ИНГРЕДИЕНТЫ: ✅ горячая вода 250 мл, ✅ соль 1 ч.л Показать рецепт полностью

Шли к электричке, по подземному переходу. А впереди шла дама. Весьма симпатичная. Симпатичная настолько, что мы не стали её обгонять, а так и плелись позади, делая вид что никуда не торопимся, и получая чисто эстетическое удовольствие. Ну, потому что солнышко, весна, и всё такое прочее, сами понимаете. А дама шла, и занималась тем, что на ходу считала мелочь на ладошке. Наверное прикидывала, хватает ли на билет. А для чего ещё человеку считать мелочь, если у него достаточно? Я ещё подумал - хорошо бы не хватило, мы б добавили. Поди плохо - купить за грошик секундочку внимания такой симпатичной особы. Ну вот, идём так, и тут у неё с ладошки падает пятак. Прямо нам под ноги. Дама, продолжая свои финансовые манипуляции, не останавливаясь идёт дальше. За пятаком нынче никто, к сожалению, не наклоняется. Кроме разве что старушек, которые ещё помнят цену копейки. Мы конечно не старушка, но пятак тут же цап, подняли, и дамочке на ходу вернули, получив в ответ слегка смущённый, но вместе с тем благосклонный кивок. К тому времени она как раз закончила свои подсчёты, и шла уже с гордо поднятой головой, неся мелочь в плотно сжатом кулачке. А вот дальше, смотрите, дальше произошло любопытное. Проходя мимо калеки, который традиционно сидит тут у нас в переходе, она наклонилась, разжала кулачок, и ссыпала всю мелочь ему в коробку. Это было несколько неожиданно, согласитесь. Чушь какая - подумал я. Для чего считать мелочь, которую ты всё равно собираешься отдать? Чтобы потом занести её в графу расходов семейного бюджета как благотворительность, или что? Разгадку мы получили наверху, в турникетном зале. Дама подошла к автомату по продаже билетов, разжала вторую ладошку, и - о, чудо! - там оказалось ровно столько монет, сколько нужно на билет. Она скормила их железному кассиру, взяла билет, прошла турникеты, и растаяла вдали как снег на горячем весеннем перроне. А я потом всю дорогу думал - какой интересный поступок. Оставить себе ровно столько, сколько нужно, чтобы всё остальное отдать. Мелочь, правда? Почему-то меня такие мелочи привлекают и трогают. © Ракетчик

ПРОДОЛЖЕНИЕ

ерь была не заперта. Замок был просто прикрыт, но язычок не вошёл в паз. Видимо, кто-то входил или выходил в спешке или ждал кого-то. Я вошла в прихожую бесшумно. Годы работы в архиве научили меня ступать так, чтобы не тревожить пыль на полках. В квартире стояла странная звенящая тишина. Не было слышно ни телевизора, ни звона посуды. Только низкий, размеренный голос, доносившийся из гостиной. «Потому что ты не понимаешь своего места, деточка». Это был Евгений Кузьмич. Но тон… это был не тот ворчливый тон, к которому я привыкла. В этом голосе звучала холодная садистская угроза. Я сделала несколько шагов по коридору. Моё сердце билось где-то в горле, но ноги сами несли меня вперёд. Я остановилась в дверном проёме, скрытая тенью шкафа, и взглянула в гостиную. Картина, которая открылась мне, навсегда выжгла из меня остатки сентиментальности. Посреди комнаты на нашем старом персидском ковре стояла на коленях моя дочь, моя гордая, талантливая Вероника. Она была в простом домашнем платье, голова опущена. Перед ней, нависая как скала, стоял Евгений Кузьмич. Он держал её за волосы. Не просто придерживал. Он намотал её густые каштановые пряди на свой кулак, заставляя её запрокинуть голову назад, так что её шея была неестественно выгнута. На её лице застыла гримаса боли и унижения. По щекам текли слёзы, но она не издавала ни звука. «Повтори», — произнёс Евгений Кузьмич тихо, почти ласково, и от этой ласки веяло могильным холодом. «Повтори, что я сказал». В углу комнаты у окна стоял Данила. Мой зять, муж моей дочери. Он стоял спиной к ним, глядя в тёмное стекло. Его плечи подрагивали, но он не оборачивался. Он знал, что происходит, и он ничего не делал. «Я… я была неправа», — прошептала Вероника. Её голос дрожал и срывался. Евгений Кузьмич дёрнул её за волосы сильнее. Вероника тихо всхлипнула. «Громче и с уважением. Сейчас я научу тебя, как настоящая женщина должна вести себя в доме мужа, если её собственная мать не удосужилась объяснить ей эти простые истины». В этот момент во мне что-то умерло. Умерла та Клара, которая боялась конфликтов. Умерла та женщина, которая верила в худой мир. Весь страх, вся моя интеллигентная мягкость исчезли, испарились, оставив после себя лишь ледяную ясность. Словно я смотрела на старый повреждённый документ, который нужно срочно реставрировать, иначе история будет утеряна навсегда. Я не закричала. Я не бросилась на него с кулаками. Что могла сделать пожилая женщина против грузного мужчины под сто килограммов? Любая истерика сейчас сыграла бы против нас. Он бы сказал, что я сумасшедшая, что мне показалось, что это воспитательный процесс. Нет, архивариусы не устраивают сцен. Архивариусы фиксируют факты. Я медленно, стараясь не скрипнуть половицей, отступила на шаг назад в тень коридора, достала из кармана ...

Я вернулась с дачи без предупреждения и застыла — дочь на коленях, а свёкор учит её "быть женщиной" Моя дочь стояла на коленях перед свёкром. Он держал её за волосы и говорил: «Сейчас я научу тебя, как настоящая женщина должна вести себя в доме мужа». Тишина — это то, что я ценила больше всего. Всю свою жизнь, работая главным архивариусом города, я провела среди безмолвных свидетелей истории, пожелтевших страниц, метрических книг и сургучных печатей. Документы не кричат, они не требуют внимания, они просто хранят правду до тех пор, пока кто-то не решит её узнать. Но в последние два года мой собственный дом, моя крепость с высокими потолками и скрипучим дубовым паркетом, перестал быть местом тишины. Он превратился в плацдарм. Я всегда считала, что терпение — это высшая добродетель женщины. Когда моя дочь Вероника вышла замуж за Данилу, я подвинулась в прямом и переносном смысле. Я отдала молодым большую спальню, а сама перебралась в ту, что поменьше, окнами во двор. Я думала, что так помогаю строить семью. Но вместе с зятем в наш дом вошёл не только его чемодан, но и густая, липкая тень его отца — Евгения Кузьмича Соловьёва. Евгений Кузьмич не просто приходил в гости, он совершал обходы. Каждый его визит напоминал инспекцию генерала в казарме, где солдаты заведомо провинились. «Клара Ильинична!» — гремел он, едва переступив порог, даже не снимая своего тяжёлого кашемирового пальто. «У вас в прихожей опять пахнет сыростью. Это недопустимо для дома, где растёт будущая элита общества». Элитой он называл моего зятя Данилу и, разумеется, самого себя. Я обычно молчала. Что мне было отвечать? Что дом старый, довоенный, и он дышит так, как умеет. Я лишь кивала, предлагала чай и уходила на кухню, чтобы не мешать мужским разговорам. Я слышала, как он отчитывает Веронику за недостаточно накрахмаленные салфетки, за то, что суп пустой, за то, что она слишком много времени тратит на свои рисунки. «Художница», — цедил он это слово как ругательство. «Женщина должна рисовать уют в доме, а не мазню на холсте». А Данила? Данила сидел рядом, опустив глаза в тарелку, и молча жевал. Он никогда не защищал её. Никогда. Чтобы не сойти с ума от этой удушающей атмосферы, я сбегала. Моим спасением стала дача, старый домик в тридцати километрах от города. Там, среди кустов смородины и старых яблонь, я снова могла дышать. Я уезжала туда при малейшей возможности, оставляя квартиру в полное распоряжение династии Соловьёвых, как любил называть их Евгений Кузьмич. Я думала, что моё отсутствие облегчает жизнь дочери. Я думала, что своим молчанием я покупаю ей мир. Как же я ошибалась. В тот четверг я уехала на дачу с намерением остаться там до воскресенья. Погода стояла на удивление тёплая для октября. Воздух был прозрачным и звонким. Я провела весь день в саду, укрывая розы на зиму. И только к вечеру, когда солнце уже садилось за лес, почувствовала знакомую тяжесть в затылке. Давление. Я потянулась к сумке, где обычно лежала моя аптечка, и похолодела. Коробочка с лекарствами осталась дома, на комоде в прихожей. Я ясно помнила, как выложила её, чтобы найти ключи, и в спешке забыла положить обратно. Оставаться на даче без таблеток было рискованно. Возраст уже не тот, чтобы играть с гипертонией. Вздохнув, я собрала вещи. Последняя электричка уже ушла, но мне повезло поймать попутку до города. Всю дорогу я смотрела на мелькающие за окном огни и думала о Веронике. В последнее время она стала совсем бледной, тихой. В её глазах, когда-то горевших озорством, поселился страх. Я списывала это на притирку характеров, на быт. Я убеждала себя: стерпится — слюбится. Главное — не вмешиваться. Тёщи всегда всё портят. Я так боялась стать той самой злобной тёщей из анекдотов, что превратилась в невидимку. Я подошла к своему подъезду уже в сумерках. Окна нашей квартиры на третьем этаже горели ярким, тревожным светом. Обычно Вероника любила полумрак, торшеры, уют, а тут — полная иллюминация, словно в операционной. Поднявшись на этаж, я по привычке достала ключи, но остановилась. Дв