Жизненно.Истории.
MAX ·
Дом образцового содержания.
Квартира № 47 располагалась в конце коридора. Дверь дубовая, массивная, с бронзовой ручкой. Корсаков позвонил.
Никто не открыл.
Он позвонил ещё раз — настойчивее. И тут изнутри донёсся звук — что-то тяжёлое упало, разбилось, и следом мат. Долгий, витиеватый, с такими оборотами, которые даже бывалый следователь слышал не каждый день.
Дверь распахнулась.
На пороге стоял молодой человек лет двадцати двух. На нём была мятая рубашка, расстёгнутая на три пуговицы, и дорогие брюки. Лицо опухшее после сна, глаза красные, но взгляд — наглый, уверенный, с лёгким презрением.
— Вы кто? — спросил он, не здороваясь.
— Следователь Корсаков. По поводу ночного происшествия. Разрешите войти.
— Какого ещё происшествия?
— Девушка выпала из окна. Примерно с вашего этажа.
Молодой человек поморгал. На секунду в его глазах мелькнуло что-то — испуг? растерянность? — но тут же пропало.
— Не знаю ни о какой девушке. У меня никого не было.
— Разрешите войти, — повторил Корсаков.
Молодой человек отступил, нехотя. Квартира оказалась огромной. Трёхкомнатная, с высокими потолками, лепниной на стенах и паркетом, который стоил больше, чем годовая зарплата Корсакова. Мебель — импортная, с вензелями и изогнутыми ножками. На стенах — картины, в углу — большой телевизор «Рекорд», на журнальном столике — пустые бутылки из-под коньяка и венгерского вермута.
В комнате спали ещё трое. Молодые люди, ровесники хозяина, в таких же мятых дорогих рубашках. Один лежал на диване, свесив руку до пола. Второй — прямо на ковре, подложив под голову чужой пиджак. Третий спал в кресле, запрокинув голову так, что казалось — сломает шею.
— Ваши друзья? — спросил Корсаков.
— Друзья, — хозяин нехотя прикрыл дверь в комнату.
— Как вас зовут?
— Роман Львович Тархов.
— Чем занимаетесь, Роман Львович?
— Учусь. В институте.
— В каком?
— В МГИМО.
Корсаков кивнул. МГИМО — это не просто институт. Это кузница элиты. Туда простых ребят с окраин не берут. Только своих.
— А родители ваши кто?
— Отец — директор завода «Красный пролетарий». Мать — начальник отдела в Моссовете.
— Понятно.
Корсаков прошёл на кухню. Там тоже был бардак: горы посуды, окурки в пепельницах, на столе — недоеденная колбаса, сыр, банка с икрой. Всё то, что обычный советский человек видел только в закрытых распределителях.
— Скажите, Роман Львович, у вас вчера была вечеринка?
— Ну была. День рождения отмечали.
— Чей?
— Мой.
— И много гостей?
— Человек десять.
— Девушки были?
Тархов помолчал.
— Были.
— Кто именно?
— Подруги. Знакомые.
— Вы знаете их фамилии?
— А это обязательно?
Корсаков повернулся к нему. Следователь был невысоким, коренастым, с грубоватым лицом и руками, помнившими и стройку, и фронт. Он не боялся никого — ни директоров заводов, ни начальников из Моссовета, ни даже тех, кто стоял над ними.
— Обязательно, Роман Львович. Потому что сегодня ночью под вашими окнами нашли тело девушки. И если вы мне сейчас не назовёте имён всех, кто был у вас в гостях, я повезу вас в отделение, и там мы будем разговаривать совсем по-другому.
Тархов побледнел. Но не испугался — просто понял, что шутки кончились.
— Я не помню всех, — сказал он. — Много было. Народу.
— А тех, кто остался ночевать?
— Это мои друзья. Дима Хомяков, Виталий Синицын, Борис Авдеев. Они студенты.
— А девушки?
— Девушки ушли.
— Все?
— Почти все.
— А та, что не ушла?
