Публикации канала «ЖЕНСКИЕ ПОСИДЕЛКИ»

Килограммов 80 тому назад Дуся ходила в детский сад, а поскольку природа щедро наградила ее актерскими способностями, на утренниках ей всегда доставались главные роли – она играла Репку, поросенка Ниф-Нифа, Снежную Королеву и т.п. В подготовительной группе Дуся разрослась до размеров третьеклассника-второгодника, поэтому могла играть только Медведя в сказке Теремок. Я уже ходила в первый класс, а Дуся заканчивала мотать срок в детском саду, и на 8-е марта пригласила меня на утренник. Накануне спектакля у Дуси дома была примерка костюма Пингвина. Черный пиджак и брюки моего старшего брата снизу подкололи, рукава три раза подвернули, манишку сделали из белой футболки, под которую для пущей важности запихнули подушку, на голову надели мои черные трикотажные трусы для физры, заколов их деревянной бельевой прищепкой на затылке. Получилась беременная пингвиниха, которую изрядно потрепало в водах Атлантического океана… Дусе было пофиг, она вообще никогда не заморачивалась по поводу своего внешнего вида — что дали, то и надела. Как назывался спектакль мне не сказали, но он оказался музыкальным - персонажи не произнесли ни слова, а говорили языком танца, под аккомпанемент пианинЫ, по клавишам которОЙ со страшной силой долбила тетенька музыкальный руководитель. Чтобы понять, что там происходило на сцене, надо было иметь очень богатое воображение, коего у меня отродясь не было, а Дусина бабушка, которая и привела меня на эту премьеру, решила сохранить интригу до конца. В первом акте в танце кружились девочки с крылышками и среди них девочка в красной шапочке - колокольчике. -Красная Шапочка что ли? -Нет,- сказала Дусина бабушка. Потом выбежали мальчики в зеленой униформе, окружили девочку-колокольчик. -Ну, как нет? Это же дровосеки! -Нет. Затем вышел странный зверь с усами, в очках и с палочкой. По его телодвижениям было ясно, что он слепой. -Ааааа! Это Кот Базилио, тогда девочка Мальвина что ли? -Нет. Я терялась в догадках… На подмостках творилось что-то невообразимое. Наконец дело дошло до Дусиного триумфа. На авансцену два Мальчиша-Плохиша выволокли раненую Дусю на байковом одеяле в роли НеПоймиКого. Дуся лежала на спине, сложив ручки на груди, на ней костюм, что я видела во время примерки, и… ласты на ногах!!! -Так Дуся не Пингвин, а Кит что ли? -Нет. Мальвина под оглушительную музыку пианинЫ носилась с йодом и бинтами вокруг Дуси-Кита и бинтовала ей руки!! Чё такое там происходит? Куйня какая-то! Потом Дуся встает, ноги ее заплетаются в ластах, она два раза падает-поднимается, а Мальвина с разбегу запрыгивает ей на спину, сшибая с Дусиной головы мои физкультурные трусы и прищепку. Дуся размахивает забинтованными руками как будто крыльями, и вдвоем они убегают в светлое будущее. Про «убегают» - это я, конечно, погорячилась. Бег в ластах – тот ещё квест! Блин, значит всё - таки Пингвин. Что за сказка такая, хз?! В последнем акте все герои кружатся в безумном танце, и Пингвин в их числе. Занавес.Фантасмагория какая - то! -Я не знаю такой сказки!!!! -Знаешь! Это ДЮЙМОВОЧКА! - *@@@@!!! То есть девочка с красным колокольчиком на голове – это, оказывается, была Дюймовочка, а колокольчик, видимо, был тюльпаном, мальчики в камуфляжной форме – лягушки, Кот Базилио – крот, а Дуся играла раненую Ласточку.Вон оно что! С тех пор я не люблю балет и ласточек. И либретто желательно раздавать людЯм перед премьерой, а не после… Автор: Татьяна Ферчева

У Олеси Михайловны был любовник. Ничего предосудительного, коли была она дамой незамужней, сорока пяти лет. Как говорится, ягодка опять. Любовнику её, Виктору, было сорок лет. Встречались они давно, шесть лет минуло, а к свадьбе дело не шло. Оно и понятно — у Виктора всё впереди, а у Олеси Михайловны закат занимается. Свои дети были взрослые, а родить детей Виктору она уже не могла, и потому о свадьбе говорить было глупо. Умом Олеся Михайловна это понимала, но думала о том, как несправедливо мир устроен: женщин после сорока как будто с корабля на берег списывают. Виктор времени даром не терял и помимо Олеси Михайловны, периодически с молодыми девицами встречался. Встречи эти были разовые и он исправно возвращался к постоянной, проверенной временем любовнице. Приезжал он к ней, когда хотел и когда ему было удобно, привозил подарки, накрывал столы и был очень доволен собой. Конечно, молодец-удалец, держит Олесю Михайловну столько лет в напряжении, ничего не обещает. И женщина верная, постоянная есть, и свобода полная. А что? Сама должна понимать, что не пара она ему для брака. Детей Виктор хотел гипотетически. Приятно было поговорить об этом с Олесей Михайловной, понимая, как ей это обидно слышать, наблюдать, как она всегда при этих разговорах меняется в лице, переживает, что вот-вот Виктор найдёт молодую жену и счастье её кончится. В тот день он нагрянул к любовнице как всегда неожиданно. А с кем ей быть-то? Какие дела у неё могут быть, важнее Виктора? Пробыл он у любовницы как всегда три дня, а когда уехал, села Олеся Михайловна в любимое кресло с чашечкой кофе и вдруг поняла, что самые счастливые минуты в её жизни — это когда Виктор уезжает. Он ухитрялся занимать собой всё пространство и время, нарушая её привычки и весь уклад жизни. Говорить ей с ним было особенно не о чем. Секс с ним давно не бередил чувства, а стал пресным и привычным. Вспомнился анекдот : "Дети, что надо сказать, когда гости уходят?" — "Слава Богу! " Через неделю Виктор приехал с цветами и сказал : —Давай жить вместе, как муж и жена, можем расписаться, но учти, что как только встречу достойную мать для будущего ребёнка, не обессудь, сама понимаешь. Олеся Михайловна посмотрела на любовника материнским взглядом и ответила : — Спасибо тебе за всё и даже за это запоздалое и неказистое предложение, но больше ко мне не приезжай никогда. Оторопевший Виктор не успел ничего возразить и был мягко выпровожен за дверь. Олеся Михайловна сидела в кресле с чашечкой кофе и была счастлива, как никогда. Ей было даже смешно. Она вспомнила ещё одну фразу : " Как жаль, что вы наконец-то уходите! " Через три дня она летела в самолёте в Сочи. Автор: Наталия Варская

Сейчас шел на работу через парк. Дойдя до остановки, пронаблюдал интересную картину: со мной поравнялась спортивного вида женщина, за которой, явно отставая, бежала девушка. Обе они были одеты в спортивные костюмы. Девушка в метре остановилась, запыхавшись изрядно. Женщина, трусцой бегая вокруг нее, вещает ей очень бойко что-то типа: — Ну что? Нравится? А маме за 50 уже, мама тебя родила, мама бегает по утрам, мама ничем не болеет. А ты, лосиха 25-летняя, куришь. Либо ты со мной бегаешь, либо я расскажу папе! Дав ей смачного поджопника, убежала. Девушка издала жалобное «ма-а-а-ам, подожди!» и побежала догонять. Это лучшая методика по борьбе с курением, которую мне приходилось наблюдать. © «Подслушано»

Прабабушка. Так трогательно❤️

У нас в подъезде, где-то на нижних этажах, живёт бабушка. Бабушка, чтобы вы понимали, ростом метра полтора. Плюс почтенный возраст. Минус то, что она к своим законным ста с лишним сантиметрам ещё и сильно сутулится. Сантиметров на двадцать по направлению к почве. У неё есть собака. Кажется немецкая овчарка. Или кто-то очень похожий на немецкую овчарку. Собака очень крупная. Или очень лохматая. Когда бабушка перестаёт сутулится, они становятся одного роста. Собаку зовут Адольф. Так её зовёт бабушка и это знают все. Как зовут бабушку не знает никто, даже Адольф. Бабушка эту собаку выгуливает. Она так думает. Мало того, она в этом совершенно уверена. Во время совместных променадов, бабушка мечтает, что волочась за поводком, она полностью контролирует псину. Собака, в это же время, решительно не понимает, что именно мешает ей идти быстрее, от этого нервничает и облизывается на прохожих. Прохожие начинают икать, заикаться и потеть. Самое страшное встретиться с этим дуэтом в лифте. Сначала заходит собака, потом, через пару минут, словно альпинист, которого не бросили в горах, по поводку подтягивается бабушка. Этаж выбирает псина. Всегда разный. Бабушка ждёт в какую кнопку она ткнёт носом и уже от её выбора планирует спуск или подъём на свою площадку. Если собаке скучно, она встаёт на задние лапы, передние кладёт вам на плечи и пристально смотрит в глаза. Это намёк, что в лифте тесно, душно, и вам лучше выйти пораньше и воспользоваться лестницей. Собаку это немного развлекает и успокаивает. На улице Адольф занимается тем, что гадит на задние колёса припаркованных возле дома автомобилей. - Хорошо что не на наши, - думают соседи. - Только на мою, - точно знаю я . Я не расстраиваюсь, а участковый утверждает, что это к удаче. Участковому я верю. Когда собака хочет кого-то понюхать , она, громко лая, бежит к вожделенному объекту и нюхает его. Бабушка в это время напоминает водного лыжника, мчащегося за катером. Она подлетает через несколько секунд и объясняет, что собака только понюхает и бояться уже поздно. Если псу померещилась кошка, он делает рывок в то место, куда ему померещилось. Бабушка в полёте догоняет питомца и они вместе удовлетворяют своё любопытство. На вопрос, как же бабушка кормит такую псину, она машет рукой и говорит, что с этим проблем нет. Собачка неприхотливая и кушает всё что положат. - Всё, что себе положу, она всё и скушает, - хвастается бабушка, неприхотливая очень. Автор: Cергей Дединский

Проснулась в палатке. Голова чистая, подмышки гладкие, легкий макияж, педикюр. И сразу рассвет встречать. Естессно, в платье. Кофейку на всю группу быстренько наварила, блинчиков напекла, джемом малиновым из только что собранных ягод полила. Всю группу накормила. И сразу йога, минуток на пятьдесят, пока все собираются. Потянулась, помедитировала. Волосы на ветру развеваются, я, естессно, в небесно-голубых лосинах и майка в тон. Кто-то даже такую красоту запечатлеть вознамерился — ну что вы, что вы, хо-хо-хо не стóит, я не в лучшей форме сегодня… Быстренько вещички в рюкзачок покидала, палаточку на ветру посушила, инструктаж провела, всем рюкзачки отрегулировала, ботинки проверила, в рацию МЧC-никам доброго дня пожелала. Волосы на ветру развеваются, я, естесно, в чёрных лосинах и бирюзовой рубашке в тон рюкзака. На перевальчик поднимаемся: никто не отстает, горняшкой никого не кроет, вопросов никто никаких не задает, тропинка ровненькая, солнышко светит. Ребята, посмотрите направо это пик Такой-то, а за ним Вот-такой-то, а если обернуться назад то можно увидеть голубые озёра! Забежали на перевальчик, бутербродами с маскарпоне перекусили, чайная церемония и фотосессия на фоне голубого неба. Девочки, естессно, все в платьях. У всех волосы на ветру развеваются, легкий макияж, педикюр. В ущелье спустились, а тааам — красота! Птички поют, травушка зеленеет, цветочки цветут, реченька горная журчит, водопады кругом. Легкость необыкновенная, так и порхаешь, так и бежишь по тропинке все двадцать километров! А вот и стоянка наша. Ребята, какие все молодцы! Ещё даже солнышко не скрылось, а мы уже палаточки поставили, тентик натянули, гирлянду светодиодную к нему прицепили, в водопаде искупались, гамаки развесили, фотки в прыжке/лёжа кружочком/с солнышком на ладошке понаделали и в инсту всё выложили. Ужин на скорую руку: цезарь, феттуччине, чай из только что собранных трав, печенек десять сортов на выбор. И сразу йога, минуток на пятьдесят. Шавасана. И медитация. После релакса всех быстренько работе с верёвкой обучила, как зарубаться на снежно-ледовом склоне показала, кошки всем подтянула. А тут и закат созерцать время подошло. Девочки, естессно, все в платьях. И я на фоне заката, в платье нежно-розовых тонов с глубоким декольте, лёгкий макияж, педикюр. После заката — вечер у костра. Глинтвейн, пуэр, кальян, плед клетчатый, гитара, саксофон… *** Проснулась по-настоящему. Вроде в палатке… На щеке слюни, на улице дождь льёт, спальник промок, уже неделю по перевалам и тайге мотаемся… Хоспаде, ну приснится же такой кошмар… Автор: Гала Рыжая Лиса

Около роддома😂😂😂Лежала я в роддоме на сохранении. То ли карантин, то ли еще что, но посетителей не пускают. Лето, окна открыты. Ходят под окнами мужья, крики, танцы народов мира, с утра до ночи. Общение такое. Со мной в палате молоденькая девочка, сама почти ребенок, с огромным животом. К соседке ходит мальчик, эдакий одуванчик, тощенький стебелек, ушки на солнце просвечивают. Вот, собственно, диалог: Он: - Ты как? УЗИ сделали? Она: - Сделали, не волнуйся, тебе нельзя (Это ему-то) Он:- Что? Что? Кто? Она (весело):- УЗИ тройню показало. Он, наверное от радости, садится на колодезный люк. Она (продолжает): - УЗИ показало, что все трое - девки! Он закрывает голову руками. Она: - Ты что, не рад? Он, не поднимая головы: - Рад.., рад....... Дальше многоголосица под окнами резко изменила тему: - Люсь, один? - Валь, точно одна? 😃😃😃

ции мельница была – крупорушенка. Давно уж развалилась. Знать, за то, что кулачье семя. Говорила я ей – не ходи за него замуж, и сам был против. Вожжами дочку отходил. Всё равно пошла. А раскулачивали так. Пришли к им в дом. Ходики взяли. Задник с лавки утащили. Крышу железную на крыльце раскрыли. Больше у ей ничаво не было. Власть. Никуды не денисся! – Бабка насупилась. – А дочкя опосля всё сидела за печкой в одёже все ночи, ждала, что придуть забирать. Как их? Чекисты. – Не пришли? – Нет. Верно, не доехали. Деревня-то наша глухая. Господь помог. Отвёл беду. – И она перекрестилась. – Господи, спаси, сохрани и помилуй нас грешных! Пообедали пустой похлёбкой. Авдотья принесла из амбара чёрный большой кирпич хлеба, отрезала всем по кусочку. На вечерней заре тоже молились, поужинали картошкой. Самовар Яков помогал ставить. На следующее утро бабушка его побудила. Третью зарю помолились. Как позавтракали, опять картошкой, плеснула ему в кружку молочка. На дорожку. Здоровый, белый с чёрными пятнами кот тут как тут, тёрся об ноги. – Ты чяво здесь клянчишь, Пушок? А ну иди отсель. Я тебе потом налью. Бродяжить. А как исть садиться, к столу, принесёть его незнамо откуда. Кот мяукнул недовольно и гордо отошёл, свернулся клубком в углу у прялки. – Куделю мне не путай. Проводила его. – Ступай, мил человек Яков! Господь исцелить! Жив будешь. Яша обречённо топал через поля. Вот ведь досада. Если узнают – засмеют. Ни тебе травы не прикладывала, ни мази. Эх! Зря тольки время потратил. Разморило его, зашёл он подальше и заснул в разнотравье. Пробудился уже ближе к вечеру. Румяный масляный блин солнца уже наполовину съели луга. Сухо стрекотали кузнечики. Должно, к ясной погоде. Яша лежал и думал, что надо ехать в райцентр. Туды, слышно, нового дохтура знающего с самой Рязани прислали. Есть хотелось. Живот подвело. Закормила Авдотья своей картошкой. Голодно живут. Хлебца нет досыта. Ребяты вон зелёные с голодухи. Дёрнул травинку рукой, той, на которой была сибирка. Боли не почувствовал. Удивился, размотал тряпку и взглянул на руку. Рука была белая, чистая. Опухоль пропала, и шишки больше не было. Яков сел. Пощупал руку. Погладил, ещё не веря своим глазам. Опомнившись, истово перекрестился три раза на заходящее солнце и долго ошалело и счастливо плакал. ...Осенью Авдотье прислали с оказией яблоки и бочонок мёда. Кто прислал, не сказали. Сказали только, мол, за исцеление благодарность. – Ну и слава тебе, Господи, помог Владыка наш! – Перекрестилась и покликала: – Колькя, Танькя, Манькя, Марфутка! Из избы высыпали как горошины ребята в длинных линялых рубашонках. – Снесите в погреб. Да не лазьте туды! Двое стащили с телеги и поволокли холщовый мешок с яблоками, а ещё двое – бочонок. – Ну, благодарствую, мил человек! А то сойди, испей водицы! Издаля, видать? – Не. Мне ещё на Выселки, в магазин надо поспеть. Возница посмотрел пристально на Авдотью. – А ты, слышно, ето… Исцеляешь? Нешто и вправду? – Не я. Господь исцеляеть. – Ну-ну! Прощевай, однако. Мужик покрутил головой, натянул поводья, и лошадь потрусила по колее на проезжую дорогу, что вела на Выселки. Авдотья проводила его взглядом. Оглянулась на ребячий гомон. – Да не уроните вы, ироды! – незло прикрикнула она вслед внучатам и озабоченно засеменила за ними к погребу в углу двора. Автор: НИКИ-ТИНА

«Господи! Что это я больно долго еду?» А лошадь с телегой стоит уж по брюхо в болоте. Вот так. Господь спас. Крестное знамение демонов отогнало. Из темноты мерцали любопытные глаза ребят. Под их голоса Яков скоро провалился в сон... – Эй, вставай, болезный. Заря уж. Яков вышел на двор. Было ещё совсем темно. Звёзды над непокрытой частью двора. Рожок луны бледнел в небе. Даже кочет в курятнике ещё только приноравливался, прочищал горло, да не кукарекал. Бабушка встала на колени перед иконами и Яше сказала: «И ты вставай! Вот такую молитву за мной повторяй!» Молитва была коротенькая, и Яков сразу запомнил. Сквозь низкое окошко увидел, что розовеет рассвет. Он повторял за Авдотьей и крестился, когда она крестилась. Икон было три: Спас, Богородица Казанская, Николай Угодник в углу на вышитых рушниках. Лампадка тепло моргала. Сам не знал Яша, как всё повторял. Крестился. Клал поклоны. Поднимаясь с колен, он вздрогнул от обалделого крика кочета. С других дворов стали наперегонки отвечать, и скоро вся деревня наполнилась задиристыми петушиными криками. Авдотья подоила корову Нежку, подложила ей из вязанки, что ребята, пропалывая огород, давеча нарвали, поветели со свекольником. Травы эти корова хорошо ела. Сена-то где напасёшься? Сено сушили и берегли в зиму. Кликнула Марусю. Из четверых внучат Маруся – старшая. Помощница. Семь годков на Рождество Богородицы будет. Та привычно погнала Нежку в Усово. В бутырское стадо их коровёнку не брали. Распорядился председатель. Овец выгоняли в колхозное стадо. Авдотья курам с гусями высыпала из чугуна картофельные очистки. Немного погодя позвала Яшу. Указала на разлатую корзину. Притащил корзинку с сухим навозом. Авдотья растопила печь, раздула лучинки. Подбросила навозу. Дров в Бутырках отродясь не водилось. Навоз да торф и то разрешали копать ограниченно. Каждому давали делянку. Копали, сушили, складывали там же, на делянке, кирпичиками, где копали. Когда высохнет, домой везли. Дочь ходила, копала. Авдотья уже старая. Не могла. А внучата малы. Потопнут ещё на болотах. Мальчонка, бритый наголо, сторожил гусей. Те норовили зайти в соседскую пшеницу. Он прутом гнал их обратно. – Как звать-то тебя? – Яков остановился около. – Колька. – А батя где? – На заработках, – важно ответил. – Далеко? – Далече. – Мальчишка подтёр нос рукавом домотканой рубашонки. – Сперва в той стороне солнце встаёт. А опосля уж к нам. – Значит, ты тут за хозяина, – пошутил Яков. – Знамо дело. Окромя меня все бабы. – Пишет батька-то? – Пишет. Посылку прислал. Мне солдатиков-красноармейцев и свисток. – Ну раз ты тут старшой будешь, покажи, где у вас коса? – А вон, в сенях. Колька припустил, сверкая голыми пятками, в сени. Вытащил косу, точильный камень. Яков, чтобы скоротать время до обеда, наточил косу, покосил луговину. Малый забыл про гусей. Крутился рядом. – Дядя Яша! А ты лечиться пришёл? – Да. Вот рука болит. – Покажи. Яков размотал тряпку, показал. – Бабушка отмолит, – уверенно махнул Колька рукой. – Она коров подымает. Корова жвачку не жуёт – заболела, значит. А бабушка пошепчет, и полегчает бурёнке. Она всех болезных лечит. Яков улыбнулся. Чудно! Хозяйским глазом Яша сразу приметил, что мужика нет, а на погляд всё справно. Огород большой. Метров пятьдесят. Посажена полоска конопли. Верёвки из неё вить. А то чем связывать-то? Росла свёкла, картошка, огурцы, редька, а чуть подальше виднелся клин проса и пшеницы. Колька убежал играть в лапту на улицу на перекрёсток. Дорога вела на Выселки и Тютчево. – Где же хозяин-то ваш? – взопрев, вытирая лоб рукавом, спросил Яша Авдотью, зачерпнув кружкой, привязанной на цепи, испить из ведра, висящего на верёвке. – Сам помер как год. А семью зятя раскулачили. Зять на Дальний Восток подался. Бурильщиком. Вот дочка Полина одна с четырьмя и осталась. С колхозу выгнали. – Плохо дело. Как же вы таперича? – Яков замер с кружкой в руке. – Господь милостив. Управил. В хозяйство батрачить пошла. – А за что раскулачили-то? – А у зятева деда ещё до револю

Яков с ужасом смотрел на шишку и тёмное пятно вокруг неё, с каждым днём разраставшееся на его руке. Это была смерть. Сибирка. Люди шарахались от него. Один пожалел, посоветовал: – Поезжай-ка ты, милок, к Авдотье, целительнице, что в Бутырках живёт. Она вылечит. – Травница, что ли? Знахарка? – с сомнением спросил Яша. – Нет. Молитвой исцеляет. – Какой ещё молитвой? Я же коммунист. – Ну смотри, – прищурился мужик. – Тебе помирать-то! Собрался Яков. До Бутырок было неблизко. Глухая деревня в полях. Ни тебе леса, ни тебе речки, и станция далеко. Доехав, к председателю не пошёл, а у старушки на краю села справился, где здесь живёт Авдотья-целительница. Бабушка махнула куда-то рукой. – Коммунист, небось? – И ушла в дом. Пошёл по направлению, стараясь, чтобы не замечали. Другую старуху, что стояла на крыльце низенького домика, увидел. – Где бы мне Авдотью отыскать? – Мигалину? – Да бабушка у вас исцеляет. – Ну! Мигалина Авдотья Емельяновна. – Ну вот… её. – Яшу прошиб пот. Ведь если узнают в партячейке, то, пожалуй, выгонят из коммунистов или ещё чего хужей… – Какая изба-то хоть у них? – Старая. В вётлах, – ответила бабка и тоже почему-то ушла с крыльца в избу, затворив скрипучую дверь. Намучился Яков, пока нашёл. Дело было уж к вечеру. Постучал. Начал брехать страшенный кобель. Из сеней вышла с миской маленькая благообразная худая старушка, с тёмными провалами глаз, вся в мелких морщинках, в повойнике, чистом тёмном сарафане, подпоясанном по тому месту, где была хилая грудь, верёвочным пояском. Она подошла к кобелю. Вылила в миску остатки картофельного супа. – Не бреши, Мурзилка. Будеть. Свои. Сторожевой пёс довольно завилял обрубком хвоста и сунул морду в похлёбку. «Ладно конура сколочена. Должно, хозяин ставил», – смекнул про себя Яков. – Авдотья Емельяновна? Я к тебе, – произнёс он затравленно. – Заходи, – без каких-либо признаков неудовольствия ответила бабушка. Наклонившись под низкой притолокой, зашёл в сени. Стянул сапоги. По скрипучим половицам вошёл в избу. На лавке в избе сидели два старика. Оглянулся на Авдотью. – Это нищие странники, – сказала она. – Садись, мил человек. Вечерять будем. В избе было чисто. Полы намыты. Коник и лавки покрыты тряпичными половичками. В углу божница. Стол большой, скоблённый добела. На трёх окнах нарядные занавески с цветами задёрнуты. На столе деревянная солонка. От света керосинки на крюке под потолком расходились тёплые круги по избе. Авдотья подхватила рогачом и, подложив деревянный каток, выкатила чугун из печки с горячей ещё картошкой. Каждый брал и чистил сам. Печка белёная. С полатей глядели четверо ребят. – Баушка, дай хлебца! – ныли они. – Вот я вас! Вот матери всё скажу, приедить. – Она выставляла вперед фартук и грозно била по нему сухоньким кулачком, вроде как по тверди. Дети её не боялись и через какое-то время начинали опять: – Баушка, дай хлебца! – Слезайте вечерять. Ребята скатились, хихикая, толкая друг дружку, на широкие доски пола избы. Забрались на лавку, мал-мала меньше. Потоптавшись, присел к столу. Взял из чугуна картошку. Покидал из руки в руку, чтобы остыла. Пальцами чистил от кожуры. – А чьи ребята? – спросил Яков. – Внучата. Дочь Пелагея в Москву уехала. Табак на базар повезла. Яша пожалел, что ничего не принёс Авдотье. Сахару пострелятам или хлеба. Знакомец, что послал его к Авдотье, наказал ничего не носить: никаких подарков, даже, мол, и не думай. Она ничего не возьмёт. После ужина самовар поспел, уже при свете самодельной керосинки-маргаски посмотрела она распухшую тёмную его руку. – На заре разбужу. Молиться будем вместе. Креститься надо, Яков. В Бога-то веруешь? Креститься будешь? – заглянула, казалось, ему в самую душу добрыми глазами «баушка». – Буду! – сразу почему-то согласился Яша. Странники и Яков расположились на ночлег на лавках. В свете от лампадки тихо плели истории, что где слышно, какие чудеса. – А вот давеча слыхали. Ехала баба с ярмарки. Задремала. Едет и едет. А недалече было. Очнулась. Перекрестилась.

В детстве я так хотела быть солдатом, что однажды, когда мы с папой были на рыбалке, я надела себе на голову цинковое ведро. И для верности закрепила под подбородком ручкой. Ну, типа я такой вот солдат в красивой новой каске. Пpaвда, я ни хрена не видела, кроме своих сандалий, и ведро очень неприятно давило на уши, но я все равно была страшно довольна своей выдумкой. И металлически-гулко спросила у папы, закидывающего донки, возьмут ли меня теперь в армию. Папа некоторое время мoлчaл, а потом сказал плохое слово, означающее, что рыбалке пришел конец, и стал стаскивать с меня ведро. Тогда-то я и испытала на себе все тяготы военной жизни: ведро жутко врезалось ручкой мне в подбородок, когда папа тянул его вверх, то натягивалось на голову и сжимало мой глупый детский череп при попытках вытащить ручку. Папа припомнил мне не так давно засунутые в нос вишневые косточки, когда я хотела быть похожей на Мycлима Мaгoмаева. И сказал ещё одно плохое слово. Тогда он мне грозился отрезать нос, а сейчас - всю голову сразу. Потому что все равно с такой дypной головой, с натугой говорил папа, стараясь разделить нас с ведром, мне нормальной жизни не будет. Мою голову, папину рыбалку и советскую армию спас проезжающий мимо автомобиль с пассатижами в багажнике. Папа разогнул ими одно крепление ведерной ручки и освободил своего дурацкого отпрыска. А потом долго ржал. А вечером рассказал об этом случае дяденьке, который мне тогда жутко нравился. И, наверное, именно поэтому у нас с тем дяденькой так любви и не вышло. С возрастом моя тяга к металлическим предметам не уменьшилась, а мозгов не прибавилось. Уж не помню, когда там в школе делают первую флюорографию, но предполагается, что голова уже должна быть и даже иногда работать. Тогда я еще не знала о существовании гинекологов, поэтому флюорографии боялась страшно, просто жутко. И поэтому соображала ещё хуже, чем обычно. Зайдя в кабинет на негнущихся ножках, я увидела ужасного вида конструкцию, состоящую из двух панелей выше меня ростом, между которыми натянута какая-то ржавая унитазная цепь. Типа, входить между панелями запрещено, пока врач цепь не снимет. Ну конечно, а то набегут без спросу, наделают себе снимков и убегут… Короче, впустила меня тетенька-врач наконец-то внутрь шайтан-агрегата, рассказала, к чему каким местом и как сильно прижиматься надо, и свалила в другую комнату. А я одна, мне холодно и страшно. И вдруг - чу! Голос свыше: - Цепочку в рот возьмите! Я решила не сопротивляться Гoлocy и покорно взяла в рот эту жуткую цепь, которую неизвестно, сколько до меня народу брало в то же место. Цепь была очень невкусная и очень холодная. Наверное, она служит каким-то передатчиком рентгеновских волн - подумала я, одновременно пытаясь сообразить, надо ли брать в рот всю цепь целиком или можно ограничиться небольшим ее фрагментом. Догадавшись, что раз цепь ржавая вся, то совершенно очевидно, что придется заталкивать ее в себя до самого колечка, я добросовестно запихала ее за щеку. Минут через 15, когда тетенька-врач снова смогла говорить, она мне объяснила, что вообще-то имела в виду серебряную цепочку с кулоном, висящую у меня на шее. Но и так тоже неплохо получилось. И сказала, что белой завистью завидует тому гинекологу, к которому я приду на свой первый осмотр. Когда я все это рассказала папе, он ответил, что еще после вишневых косточек понял, что жить мне будет сложно, но интересно и нескучно. И хотя я вот уже несколько лет, как перестала надевать на голову и брать в рот неподходящие предметы, пожаловаться на однообразие в своей жизни я и правда не могу. Чего и вам желаю... Автор: Светлана Котеткова

дние лапки, громко мяукнув. Сквозь туман навернувшихся слёз он будто бы прочитал в озорных зелёных глазах найденыша: "Ну здравствуй, хозяин! А вот и я! Или ты забыл, что у кошки девять жизней..." Автор: Светлана А

жутко. Пpoглoтив чёрную дымку, Маня oбeccилeнно свалилась на бок, а Лёша наоборот почувствовал прилив бодрости. Он вскочил с кровати, в одночасье поняв, почему oпyxoль уменьшилась. - Дypexa! Боже мой, ты забираешь мою бoлeзнь себе??? Нет, ты не заслужила такого! Он спешно натянул штаны, свитер, схватил кошку, ключ от машины и потопал к двери. От шума проснулась Вика и спросила сонным голосом: - Ты куда среди ночи? - Вика, я утром всё объясню. Я отвезу Маню к тёте в деревню. Так надо, - ответил Лёша и захлопнул за собой дверь. Дождь лил стеной, а ветер клонил ветви деревьев почти до земли. В полутьме сумерек, усиливающейся за счёт нависших в небе свинцовых туч, сквозь пелену дождя с большим трудом можно было рассмотреть одиноко бредущую по обочине дороги чёрную кошку. Она шла к своей цели, одной ей известной и понятной, придающей ей силы бороться с ветром и усталостью. Лапы сами несли её к месту, в котором она должна быть. Шерсть её, вновь ставшая гладкой и лоснящейся за те три месяца, что она жила у тёти в деревне, сейчас была мокрой и грязной. Сегодня она проснулась и поняла, что пора. Если не пойдет сейчас, то попросту не успеет. Раньше пойти она бы не смогла - не хватило бы сил, но сегодня тот день, когда она должна выполнить свою миссию. Он сейчас "в пакете, туго перевязанном верёвкой", как когда-то она! Да, болезнь туго связала его, но ведь у него есть она. Она обязательно отдаст ему долг - за спасение, за ласку, за тёплый дом, за вкусный корм. Маня прошмыгнула в открытую на кухне форточку - хозяйка всегда оставляла окно открытым, чтобы проветривать дом, пока все спят. Было раннее утро, дом был тих и погружён в сон, поэтому никто не заметил мокрую от дождя чёрную кошку. Знакомый, еле уловимый запах, приглушенный тоннами лекарств, ударил в нос. Маня заспешила, когда поняла, что чувствует ещё и другой, страшный гнилocтный, отдающий противной кислинкой запах. Запах приближающейся cмepти. Нет, нет, она успеет! Не зря же она проделала весь этот путь? Вот комната, вот хозяин. Спит. Xyдой, кожа да кocти! Рядом спит хозяйка. Гнилocтный с кислинкой запах стал сильнее. Маня привычно запрыгнула ему на грудь, пачкая постельное белье грязными лапками. Но всё это было не важно. Она жадно вдыxaла чёрную дымку, чувствуя, как силы покидают её, но в то же время на щеках хозяина начинает играть румянец. Ещё вдox, ну же! Тepпи, ещё не всё, ещё немного... Лёша проснулся от крика Вики. Боль ушла. Он уже yмep, это paй? Вроде нет, он по-прежнему дома, вот и Вика, вон Даня агукает в кроватке. Куда это Вика смотрит такими удивленными глазами? Он на удивление легко приподнялся в кровати и посмотрел по направлению взгляда жены. На полу, выгнувшись дугой, лежала Маня. Она была мepтвa. Сейчас она представляла собой cкeлeт, oбтянyтый кoжей и шepcтью. Её зелёные глаза застыли навсегда, выражая спокойствие и yмиpoтвopeние - как если бы человек выполнил важное, ответственное задание. - Маня... Дружочек, как же так? - Лёша вскочил с кровати, практически не чувствуя боли и слабости, подхватил на руки мepтвoe тeльцe кошки и заплакал. - Она спасла меня, понимаешь? - он рыдал, как мальчишка, гладя по тощему боку уже oкoчeнeвшyю Маню, - Но это не правильно... Это моя болезнь и моя судьба... Спустя месяц врачи наконец сняли с Лёши диагноз. Поначалу никто не верил, что такое вообще возможно - ему оставалось жить считанные дни, и вдруг совершенно здоров! Шёл октябрь. Лёша сидел на веранде, наблюдая, как Даня неловко ковыряет лопаткой песок. Был тот самый, один из последних, солнечный день, когда осень особенно красива - разноцветные листья горят разными красками под его лучами, а его тепло приятно щекочет кожу. Вдруг Лёша услышал до боли знакомый писк. Мурашки пробежали по его спине - это был тот самый писк, который он услышал когда-то из зарослей ежевики. Когда он нашёл ту, что позже забрала себе его cмepть. Он встал со стула, и ноги сами понесли его на звук. За калиткой сидел чёрный, как сама ночь, котёнок. Он, а точнее, она, приподнялась на за

Она лежала в густых, колючих зарослях ежевики, завернутая в пакет, туго перетянутый верёвкой. Чтобы наверняка. Из последних сил она издавала слабое "мяу" в надежде, что кто-то услышит и спасёт. Кроха, только oтopвaнная от матери. Кислорода оставалось катастрофически мало... Кто-то услышал. Кто-то по имени Алексей шёл домой из магазина, преисполненный предвкушением весёлого, долгожданного вечера с сослуживцами, с которыми не виделся долгих восемь лет. Сколько всего вместе прошли! Не сосчитать, сколько раз спасали друг друга в горячих точках! И вот, наконец, они побросали все дела и приехали в гости. Слабый писк из кустов ежевики отвлёк внимание Лёши. Он остановился и прислушался, вглядываясь в колючие заросли, сквозь которые пробивались рыжие лучи уходящего за горизонт солнца. Писк усилился, словно тот, кто его издавал, почувствовал, что его слышат. Кусты зашевелились. - Котёнок? - догадался Лёша, и сразу же полез в заросли, paздиpaя себе pyки до кpoви. Он поднял пакет, спешно разодрал его, и оттуда на него уставились два зелёных, полных надежды глаза. Чёрный, как сама ночь, комочек запищал ещё громче, но теперь, видимо, от радости. - Знакомься, это Маня! - Лёша протянул жене Виктории угольно-чёрную кошечку прямо с порога. - Ой, какая прелесть! - Вика взяла кроху на руки и стала рассматривать живую находку, - А где ты её нашёл? Лёша всё рассказал жене. - Вот негодяи... - пробормотала Вика, крепко прижимая к себе мурлычащую Маню, - Самих бы в пакет положить, и верёвкой завязать! Жалко им несколько тысяч на cтepилизацию! Что такое несколько тысяч по сравнению с целой жизнью, хоть и такой крохотной? Маня росла не по дням, а по часам, и выросла холеной, лоснящейся кошкой, до фaнaтизмa преданной хозяевам. Она гоняла с территории чужих котов и кошек, и даже собак, ловила крыс и дарила Лёше и Вике тепло и ласку. А когда у супругов появился малыш, Маня грела его, убаюкивала мурчанием и охраняла его сон. Одним словом, когда-то спасённая, она отдавала всю себя на благо любимых хозяев, и они отвечали любимице взаимностью. - Лёша, я прошу тебя, сходи к врачу! - умоляюще сказала Вика, дождавшись, когда он пpoкaшляeтcя. - Завтра. Я уже записался, - вздохнул Лёша и прилег на диван. Ему на гpyдь тут же запрыгнула Маня. - Она худеет, - резюмировал Лёша, - Ей тоже надо бы к врачу, что-то не то. Маня осуждающе посмотрела на хозяина и свернулась клубком у него на гpyди. По тeлy разлилось приятное, yмиpoтвopяющee тепло, потянуло в сон... - Хм, странно, - врач почесал затылок в недоумении, - У вас вторая стадия, но вот что интересно: часть oпyxoли кальцинирована, как будто вы уже проходили лечение. Стадия была большей, понимаете? - Не совсем, - пожал плечами Лёша, - Поясните, если можно. - Если бы я знал, - задумчиво протянул врач, - Впервые вижу такое. Из онкоцентра Лёша вышел, испытывая смешанные чувства: да, oнкoлoгия подтвердилась. Но что значит, стадия была большей? Он лечится без лечения? Дома его встретила взволнованная Вика: - Ну что? - Вторая стадия. Инфильтpaт пpaвoгo лёгкoгo. Химию назначили, послезавтра снова в область ехать, кладут в стационар. Сегодня отпустили собрать вещи. - Гocпoди, ну хоть вовремя заметили! - вздохнула Вика. - Как Маня? - спросил Лёша. - Плохо, не ест почти, в основном лежит. Анализы ничего не показывают, из ветлечебницы утром звонили. УЗИ странное - opгaны просто иccыxaютcя, без причины. Вечер прошёл в молчании. Даже маленький Даня был странно спокоен, лишь изредка поглядывал то на лежащую на подушке измoждeннyю кошку, то на отца. Лёша устало лёг на кровать, волнуясь перед завтрашней гocпитaлизaциeй. Сон сморил его на удивление быстро. Уже свозь пелену забытия он почувствовал, как Маня запрыгнула ему на гpyдь. Он oщyтил её дыxaниe на своём лице и с трудом разлепил веки. То, что он увидел, заставило его проснуться. Когда Лёша сделал выдox, Маня oткpыла poт. Из его pтa в пacть кошки cтpyилась чёрная, тонкая дымка, которую Маня глубоко вдыхала. В свете уличного фонаря это смотрелось особенно

БУМЕРАНГ Лечиться в Грузии сегодня так дорого, что когда беременная жена назвала мужу ту сумму, какую надо отдать за роды в самой обыкновенной простой больнице, муж в ошеломлении не поверил ей. Да, в России (а он только что вернулся оттуда домой) есть, конечно, платные палаты — это если тебе хочется особых условий. Но чтобы в обыкновенной больнице брали такие деньги? Не может быть! — Должна же быть в городе хотя бы одна бесплатная больница, — доказывал он жене. — Нет их, понимаешь, нет бесплатных, — вразумляла его жена. — Вот два года назад такое случилось! Один таксист, курд, увидел на улице мальчика, истекающего кровью, и привёз его в 9-ю больницу. Его даже принимать не хотели. Медсёстры вокруг бегают, охают и ничего не делают. Врач и не думает подходить. Какой, говорит, смысл делать операцию? Вдруг он умрёт, кто мне тогда заплатит? И сидит себе в кабинете, даже не спускается в приёмный покой. Тогда курд снял с себя золотую цепь с крестом и говорит: "Вы люди или кто? Вот вам! Пусть хирург придёт!" Пока врач, не спеша, спускался из своего кабинета, мальчик скончался от потери крови. Когда врач подошёл к мёртвому ребёнку, то узнал в нём собственного сына. Мария Сараджишвили

— Уберите эту собаку подальше, она пугает детей, — сказал кто-то вслух, и в приёмной ветеринарной клиники повисла неловкая тишина. Все посмотрели в одну сторону — на пса у моих ног. Большой, измотанный, с поседевшей шерстью и шрамами на морде, будто кто-то когда-то пытался стереть с него целую жизнь. Он не рычал. Не двигался. Просто тяжело дышал, положив голову мне на колено. Люди отступали автоматически. Женщина притянула к себе дочь. — Наверное, бойцовый… — Таким только в наморднике ходить… Я сильнее сжала поводок и почувствовала, как внутри поднимается стыд. Не за него — за них. Когда медсестра назвала наш номер, пёс даже не поднял головы. С утра его знобило, он отказался от еды, дрожал, будто холод шёл изнутри. Я привезла его срочно. И вдруг из коридора вышла молодая сотрудница в тёмно-синем халате. Шла быстро, но у двери кабинета резко остановилась. Посмотрела на пса. Подошла ближе. Лицо её смягчилось. — Не может быть… — тихо сказала она. А потом громче, чтобы услышали все: — Это же он. Это собака из спасательного отряда. В приёмной снова стало тихо — но уже по-другому. Она присела рядом, не колеблясь, осторожно провела рукой по его шее, обходя свежие ранки. — Привет, герой… Ты вернулся. Пёс медленно поднял голову. В глазах, ещё минуту назад пустых и усталых, появилось живое тепло. Хвост едва заметно качнулся. Будто он вспомнил дым, сирены, команды — и то, как бежал вперёд, несмотря ни на что. — Он работал на пожарах, — продолжила она. — Выносил людей из задымлённых домов. Возвращался весь в копоти, с израненными лапами. Но возвращался всегда. Кто-то прокашлялся. Кто-то опустил взгляд. Женщина, что раньше прятала дочь за спиной, теперь смотрела иначе. Шрамы перестали быть пугающими. Они стали доказательством. Сотрудница поднялась и спокойно сказала: — Он никого не пугает. Он просто выглядит как тот, кто слишком долго был храбрым. Пёс снова опустил голову мне на колено. Тихо. Уверенно. Как будто понял, что ему больше ничего не нужно доказывать. И в той приёмной больше никто не произнёс ни слова. Тишина стала тяжёлой — но уже от стыда.

рысь. Я побежала, олени пустились в галоп, обогнали меня и остановились посмотреть, где я там. Я издали показала им хорей, и они подошли поближе. Двое из них дали почесать себя меж рогов, а один — потрогать за нос. Нос у северных оленей волосатый, если кто не знает. Мы стояли напротив друг друга: я и штук двадцать оленей, выжидающих, когда я перестану маяться дурью и наделаю им, наконец, жёлтого снега. Я замахнулась хореем, они слегка пригнули головы и не сдвинулись с места. «Пошли вон отсюда!!!» — крикнула я и затопала ногами, мгновенно провалившись в наст до пояса. Олени стояли и смотрели, как я выбираюсь из снега. Пара-тройка из них вытянула шеи, чтобы проверить, не оставила ли я в снегу немножко мочи, а один даже сунулся с этим вопросом непосредственно ко мне . «Пошел вон, козёл», — сказала я, ударила его по харе и в этот момент до тошноты напомнила себе институтку, попавшую в кубло нахалов и отбивающуюся от них веером. В чум я вернулась ни с чем. То есть, наоборот. — Ну как? — спросила Алла Айваседо. Мы с ней познакомились в Самбурге — хороший город, тыща человек населения, включая интернатских детей. Это Алла привезла меня в стойбище к своим родственникам, представив как «хорошую русскую, правда, немного того». — Да никак, — сказала я. — Олени? — спросила Алла. — Как вы вообще тут в туалет ходите? — спросила я. — Да как. Пошли покажу, — сказала Алла, — я как раз тоже уже хочу. И мы пошли. Олени уже разбрелись по стойбищу, но, увидев нас, стали группироваться и готовиться к охоте. — На них надо крикнуть — они разбегутся, — объясняла Алла на ходу. — Я орала, — сказал я. — Да как ты там орала, — махнула она в мою сторону щепкой. Щепку она захватила в чуме у «буржуйки». — Нормально орала, — сказала я, но, вспомнив «институтку», заткнулась. Олени шли за нами хорошо обученной «свиньёй». Алла остановилась, выковыряла в насте ямку щепочкой и взялась за полы ягушки (это такая девичья малица из оленьих шкур). Олени подошли и встали как вкопанные метрах в двух, не спуская глаз с выколупанной Аллой лунки. — Смотри, как надо, — сказала Алла и, набрав воздуху, крикнула на полтундры: — А НУ НА Х... БЫСТРО!!! Олени всё еще бежали, когда Алла встала и расправила ягушку. Когда встала я, олени уже возвращались, но были ещё далеко. С того момента я ходила в тундру без провожатых. «А ну на х... быстро!!!» — это я ведь и сама умею сказать, когда приспичит. Причём вскоре выяснилось, что данную фразу не обязательно кричать полностью, достаточно и усечённого варианта. «А ну на х...!!!» — доносилось время от времени из тундры. Это означало, что кто-то из обитателей стойбища пошёл в туалет. Через три дня я научилась различать их по голосам. Автор : Лора Белоиван

Вот многие спрашивают: — Лора, а как в тундре с туалетом? — А с туалетом в тундре, — говорю я, — всё замечательно. Нигде больше вы не найдёте такого шикарного туалета, как в тундре (тут я тяну из пачки розового «Собрания» удлинённую сигаретину и делаю паузу, чтобы нервно закурить). Этот туалет простирается буквально от горизонта до горизонта, и единственное неудобство, с которым вы можете столкнуться при акте каканья или писанья, это... Впрочем, это не единственное неудобство. Когда-то я имела дело с туалетом, у которого не было потолка, трёх стен и двери. Туалет находился на территории нашей с экс-мужем дачи, поэтому какое-то время он нас не раздражал, но мы всё равно потом сделали себе новый — со стенами и даже неким подобием журнального столика. Доставшееся же нам от прежних хозяев туалет представлял собой 4 вкопанных в землю столба, между которыми болтались драные ковровые дорожки. Вместо крыши над ним нависала кедровая ветка, на которой вечно лежал сугроб снега. Выпрямляясь, посетитель уборной обязательно задевал башкой сугроб и стряхивал его себе за шиворот. Так вот, когда я очутилась в оленьем стойбище, то воспоминание о туалете с непрочным сугробом над головой оказалось одним из самых тёплых и, по меньшей мере трижды в день, я была готова отдать по ведру чая за каждую из трёх его ковровых дорожек. Я забыла сказать, что пакетированный чай в тундре ценится несколько выше, чем какое-нибудь говно типа «Хеннеси». В приютившем меня стойбище уважали «Липтон». Часа через три после приезда, надувшись с дороги «Липтона» с привезённой мною же сгущенкой, я выбралась из чума посмотреть, куда можно было бы этот «Липтон» выпустить из организма. Для красоты я захватила с собой фотокамеру, никого, впрочем, не обманувшую: — Лора, — сказали мне добрые хозяева, — ты если поссать хочешь, берегись оленей. Про оленей я не поняла, но переспрашивать не стала. — Нет, — сказала я, незаметно зардевшись в полумраке чума, — я хочу пофотографировать. Снаружи было очень просторно. Низко над тундрой висело солнце, во всю ивановскую демонстрируя мне широкие возможности для фотографирования: сколько ни напрягай объектив, ни одного мало-мальски подходящего укрытия. Между чумов бродили олени, задумчиво ковыряясь копытами в снегу. Выглядели они, несмотря на рога, миролюбиво. «Липтон», между тем, с каждой минутой делал мою жизнь всё более трудной. Я отошла метров на двадцать от крайнего чума, спустила портки и, выставив голую задницу на минус 47 при ветре 15 м/сек, тут же перестала её чувствовать. Но мне было не до задницы: процесс изгнания «Липтона» затмил мне в тот момент всё. Именно поэтому я не сразу обратила внимание на какой-то неясный движняк позади себя. А когда обернулась, то даже не испугалась: выражение лиц у оленей, несущихся ко мне, было сосредоточенным, но не враждебным. Они смели́ меня, по-моему, даже не заметив, и принялись жрать снег там, где я только что сидела на корточках. В чум я вернулась сильно озадаченная. До этого я думала, что северные олени едят исключительно ягель. Тот факт, что надо мной ржали, я здесь упоминать не буду, тем более что ржали надо мной беззлобно. Мне есть, чем гордиться: я оказалась легко обучаемая, о чём ныне и присно сообщаю в резюме при попытках куда-нибудь трудоустроиться. В следующий поход до ветру я пошла уже со знанием дела, захватив с собой в чисто поле длинную палку по имени «хорей». Хорей этот, ничего общего не имеющий с ямбом и прочими поэтическими прибамбасами, обычно используется погонщиками оленей в качестве дрына, которым следует подпихивать любителей человеческой мочи, если они слишком тормозят в дороге. В тот раз я выдернула хорей из сугроба рядом с чумом и пошла в снегá, напевая какую-то мужественную песню вроде «Теперь ты в армии». Олени, разом наплевав на ягель, собрались в кучу и пошли за мной, как дети за крысоловом. Я сменила песню на «Три кусочека колбаски» (посмотрела б на вас, что б вы вспомнили спеть при похожих обстоятельствах), но скоты не отставали. Я прибавила шагу, олени перешли на

Свекровь специально подставила подножку: «Ой, какая же ты неуклюжая!». Она не ожидала, что невестка молча встанет и лишит её сына всего... Тяжелый заварник из толстого стекла выскользнул из рук. Ксения даже не успела выдохнуть, как потеряла равновесие. Горячая вода с плавающими листьями зеленого чая плеснула на потертый кухонный линолеум, мелкие брызги попали на ноги сквозь тонкую ткань домашних брюк. Девушка осела на пол, чудом не порезавшись об отлетевшую керамическую крышку. — Ой, какая же ты неуклюжая! — звонко, с откровенным наслаждением расхохоталась Антонина Сергеевна. Ее нога в пушистом тапке, только что так ловко подставленная под шаг невестки, поспешно скрылась под столом с облезлой клеенкой. Антонина Сергеевна даже не пыталась скрыть широкую улыбку, разглаживая полы своего безразмерного халата. В ту же секунду над ухом раздался щелчок камеры смартфона. Илья не бросился помогать жене. Он присел на корточки, ловя в объектив лицо Ксении, которая скривилась от того, что ногам было очень неприятно. — Замри, Ксюш, кадр отличный! — забормотал муж, увлеченно тыкая пальцем в экран. — Зрители обожают такие жизненные падения. Мам, скажи еще что-нибудь в камеру! Давай, как будто ты ее ругаешь за испорченный пол!

о я от нее никогда не слышала. Мальчишка затих, смотрит на нее своими глазенками-смородинками, полными слез. А тут и отец его подбежал, бледный, испуганный. - Гриша! Господи… Увидел Риту, эту картину - и замер. Она сидит на корточках, обнимает его сына, что-то ему на ухо шепчет, и мальчик успокаивается, прижимается к ней. В этот момент Антон увидел не библиотекаршу, не «пустоцвет», как ее за спиной называли. Он увидел женщину. Мать. Гриша тогда так и не отпустил ее руку. Пришлось ей их до самого дома провожать. Потом Антон стал заходить в библиотеку - то за книжкой для сына, то просто так. Стали они гулять по вечерам у реки. Не как влюбленные, нет. А как два человека, чьи души устали от одиночества и нашли друг в друге тихую пристань. Она ему про свои книги рассказывала, он ей - про свои городские дела. А Гришенька все время рядом, то за ее юбку держится, то цветочек ей сорвет и в ладошку положит. И вот однажды сидят они на скамейке у реки. Гриша задремал у Риты на коленях. И вдруг во сне так четко и ясно прошептал: «Мама…». Рита вздрогнула, будто ее током ударило. Посмотрела на Антона, а по щекам у нее слезы катятся. Тихие, светлые. Не от горя - от счастья. В тот самый миг, дорогие мои, она и излечилась. Поняла, что сердце ее не пустое. Оно до краев было наполнено любовью, просто отдать ее было некому. Какая разница, родила ты или нет, если в твоих руках засыпает ребенок и называет тебя мамой? А через несколько месяцев пришла она ко мне в медпункт. Совсем другая. Глаза светятся, улыбка с лица не сходит. Села, молчит. - Ну, - говорю, - выкладывай, красавица. Чайку? - Не надо, Семёновна, - улыбается. - Вы лучше… послушайте. И рубашку на животе приподняла. Я приложила свой старый, верный стетоскоп, затаила дыхание… и услышала. Тук-тук… тук-тук… Частое, торопливое, как будто воробушек крылышками бьет. Второе сердечко. Вот и задумаешься потом, милые мои, а в чем оно, счастье-то? В той ли ровной дороге, что мы себе с молодости чертим - вот дом, вот работа, вот дитя по часам? Или в той нехоженой тропинке, что сама под ноги ложится, когда уже и не ждешь никуда прийти? Автор: Записки сельского фельдшера