ЖЕНСКИЕ ПОСИДЕЛКИ
MAX ·
Работала она у нас в библиотеке, Рита, - тихая, светлая, как одуванчик. Придет, сядет на краешек стула, сложит свои тонкие руки на коленях и смотрит так, будто извиняется за то, что живет на свете.
- Семёновна, сердце трепыхается, сна совсем нет. Дайте чего-нибудь.
А я смотрю в ее глаза, а там не тревога, там - пустота. Такая звенящая, какая в покинутом доме бывает.
Жили они с мужем ее, Женькой, уж лет семь. Дом - полная чаша. Женька на тракторе в хозяйстве, руки золотые. Рита в библиотеке, вся в книжках да цветах. Со стороны глянешь - идиллия. А кто поближе знал, тот видел: тишина между ними неласковая, напряженная. Как струна натянутая - тронь, и лопнет. И причина той тишине была одна, горькая, как полынь, - деток у них не было.
Идет Рита по улице, а ей баба Маня с соседней лавки: «Ритуль, а часики-то тикают! Гляди, Женька твой на чужих ребятишек заглядываться начнет!». Скажет, вроде как в шутку, а у Риты улыбка с лица сползает, будто ее ледяной водой окатили. Идет дальше, а навстречу Катька с коляской, в ней двойняшки сопят. Катька-то Женькина одноклассница бывшая. Кивнет Рите на ходу, а во взгляде - и жалость, и превосходство. И так день за днем. Семь лет. Представляете, какой груз на сердце?
Вот после очередного такого «доброго» слова и пришла она ко мне, бледная, как полотно. Я ей чай налила, за руку взяла. А рука холодная, дрожит мелко-мелко.
- Он вчера… не пришел ночевать, - шепчет. - С праздника районного. Вернулся под утро. Молчит.
Я-то знала про тот праздник в райцентре. И про то, как Женька весь вечер вокруг Аньки из бухгалтерии крутился, тоже знала - люди донесли. Анька эта - вдова, с сыном-подростком, женщина хваткая, одиночеством измученная.
- Ты, Рит, погоди выводы делать, - говорю ей. - Может, устал человек.
А сама вижу - всё она понимает. Женское сердце, оно ведь не обманет.
Через пару дней прибегает снова. Глаза сухие, красные, а смотрит твердо.
- Всё, Семёновна. Уходит он.
И рассказала. Как он вечером сел на кухне, в пол смотрел, будто дно в колодце разглядывал, и выдавил из себя: «Я, Рит… я могу. Анька… она ребенка ждет. От меня».
Знаете, что в этих его словах было самым страшным? Не измена. А вот это - «я могу». В этом слове была вся его мужская боль, обида на судьбу, и злая, отчаянная радость. Он не просто изменял, он доказывал себе и всему миру, что он не пустоцвет. А доказывая, вынес приговор ей.
- И что ты? - спрашиваю, а у самой сердце в пятки ушло.
- А что я? Собрала ему вещи. Сказала: «Иди. У ребенка должен быть отец».
Вот ведь какая душа. Ни крика, ни упрека. Просто встала и отрезала. Как хирург. Больно, до обморока, но - надо. И только руки, что чашку с остывшим чаем держали, ходуном ходили.
Ох, и тяжелые для нее пошли времена. Одни жалели, да так, что лучше бы камнем кинули. Другие шептались за спиной: «Сама виновата, пустышка. Мужика не удержала». А Женька с Аней расписались быстро, живот-то уже не спрячешь. Ходили по селу, он - гордый, как петух, она - светится вся. А Рита будто меньше ростом стала, усохла вся от горя. Зайдет в магазин за хлебом - и бегом домой, в свою пустую избу, в свои книжки.
А по весне к нам в Заречье новый человек приехал. В старый дом бабки Дарьи, что на отшибе у реки стоит, вселился ее внук с сынишкой. Антон. Городской, жена у него от болезни тяжелой ушла год назад. Вот он и решил из города сбежать, поближе к земле, чтобы раны залечить. Мужик видный, спокойный, а глаза - как у Риты, с такой же застарелой болью. А сынок его, Гришенька, лет пяти, бельчонок такой шустрый.
И вот как-то раз шла Рита с работы. А этот Гришенька, играя у дороги, за щенком бездомным погнался, да споткнулся и упал. Прямо на гравий. Разодрал коленку в кровь, ревет в три ручья. Рита ахнула, сумку с книжками бросила - и к нему.
- Тише, мой хороший, тише, мой золотой, - приговаривает, а сама из сумки платочек чистый достает, слюной смочила, грязь осторожно стирает. - Сейчас мы твою ранку полечим, и все пройдет. Не плачь, мой храбрый мужчина.
Голос у нее такой нежный, такой материнский полился, каког
