Публикация от 19 апреля 2026

Яков с ужасом смотрел на шишку и тёмное пятно вокруг неё, с каждым днём разраставшееся на его руке. Это была смерть. Сибирка. Люди шарахались от него. Один пожалел, посоветовал: – Поезжай-ка ты, милок, к Авдотье, целительнице, что в Бутырках живёт. Она вылечит. – Травница, что ли? Знахарка? – с сомнением спросил Яша. – Нет. Молитвой исцеляет. – Какой ещё молитвой? Я же коммунист. – Ну смотри, – прищурился мужик. – Тебе помирать-то! Собрался Яков. До Бутырок было неблизко. Глухая деревня в полях. Ни тебе леса, ни тебе речки, и станция далеко. Доехав, к председателю не пошёл, а у старушки на краю села справился, где здесь живёт Авдотья-целительница. Бабушка махнула куда-то рукой. – Коммунист, небось? – И ушла в дом. Пошёл по направлению, стараясь, чтобы не замечали. Другую старуху, что стояла на крыльце низенького домика, увидел. – Где бы мне Авдотью отыскать? – Мигалину? – Да бабушка у вас исцеляет. – Ну! Мигалина Авдотья Емельяновна. – Ну вот… её. – Яшу прошиб пот. Ведь если узнают в партячейке, то, пожалуй, выгонят из коммунистов или ещё чего хужей… – Какая изба-то хоть у них? – Старая. В вётлах, – ответила бабка и тоже почему-то ушла с крыльца в избу, затворив скрипучую дверь. Намучился Яков, пока нашёл. Дело было уж к вечеру. Постучал. Начал брехать страшенный кобель. Из сеней вышла с миской маленькая благообразная худая старушка, с тёмными провалами глаз, вся в мелких морщинках, в повойнике, чистом тёмном сарафане, подпоясанном по тому месту, где была хилая грудь, верёвочным пояском. Она подошла к кобелю. Вылила в миску остатки картофельного супа. – Не бреши, Мурзилка. Будеть. Свои. Сторожевой пёс довольно завилял обрубком хвоста и сунул морду в похлёбку. «Ладно конура сколочена. Должно, хозяин ставил», – смекнул про себя Яков. – Авдотья Емельяновна? Я к тебе, – произнёс он затравленно. – Заходи, – без каких-либо признаков неудовольствия ответила бабушка. Наклонившись под низкой притолокой, зашёл в сени. Стянул сапоги. По скрипучим половицам вошёл в избу. На лавке в избе сидели два старика. Оглянулся на Авдотью. – Это нищие странники, – сказала она. – Садись, мил человек. Вечерять будем. В избе было чисто. Полы намыты. Коник и лавки покрыты тряпичными половичками. В углу божница. Стол большой, скоблённый добела. На трёх окнах нарядные занавески с цветами задёрнуты. На столе деревянная солонка. От света керосинки на крюке под потолком расходились тёплые круги по избе. Авдотья подхватила рогачом и, подложив деревянный каток, выкатила чугун из печки с горячей ещё картошкой. Каждый брал и чистил сам. Печка белёная. С полатей глядели четверо ребят. – Баушка, дай хлебца! – ныли они. – Вот я вас! Вот матери всё скажу, приедить. – Она выставляла вперед фартук и грозно била по нему сухоньким кулачком, вроде как по тверди. Дети её не боялись и через какое-то время начинали опять: – Баушка, дай хлебца! – Слезайте вечерять. Ребята скатились, хихикая, толкая друг дружку, на широкие доски пола избы. Забрались на лавку, мал-мала меньше. Потоптавшись, присел к столу. Взял из чугуна картошку. Покидал из руки в руку, чтобы остыла. Пальцами чистил от кожуры. – А чьи ребята? – спросил Яков. – Внучата. Дочь Пелагея в Москву уехала. Табак на базар повезла. Яша пожалел, что ничего не принёс Авдотье. Сахару пострелятам или хлеба. Знакомец, что послал его к Авдотье, наказал ничего не носить: никаких подарков, даже, мол, и не думай. Она ничего не возьмёт. После ужина самовар поспел, уже при свете самодельной керосинки-маргаски посмотрела она распухшую тёмную его руку. – На заре разбужу. Молиться будем вместе. Креститься надо, Яков. В Бога-то веруешь? Креститься будешь? – заглянула, казалось, ему в самую душу добрыми глазами «баушка». – Буду! – сразу почему-то согласился Яша. Странники и Яков расположились на ночлег на лавках. В свете от лампадки тихо плели истории, что где слышно, какие чудеса. – А вот давеча слыхали. Ехала баба с ярмарки. Задремала. Едет и едет. А недалече было. Очнулась. Перекрестилась.