Публикация от 19 апреля 2026

«Господи! Что это я больно долго еду?» А лошадь с телегой стоит уж по брюхо в болоте. Вот так. Господь спас. Крестное знамение демонов отогнало. Из темноты мерцали любопытные глаза ребят. Под их голоса Яков скоро провалился в сон... – Эй, вставай, болезный. Заря уж. Яков вышел на двор. Было ещё совсем темно. Звёзды над непокрытой частью двора. Рожок луны бледнел в небе. Даже кочет в курятнике ещё только приноравливался, прочищал горло, да не кукарекал. Бабушка встала на колени перед иконами и Яше сказала: «И ты вставай! Вот такую молитву за мной повторяй!» Молитва была коротенькая, и Яков сразу запомнил. Сквозь низкое окошко увидел, что розовеет рассвет. Он повторял за Авдотьей и крестился, когда она крестилась. Икон было три: Спас, Богородица Казанская, Николай Угодник в углу на вышитых рушниках. Лампадка тепло моргала. Сам не знал Яша, как всё повторял. Крестился. Клал поклоны. Поднимаясь с колен, он вздрогнул от обалделого крика кочета. С других дворов стали наперегонки отвечать, и скоро вся деревня наполнилась задиристыми петушиными криками. Авдотья подоила корову Нежку, подложила ей из вязанки, что ребята, пропалывая огород, давеча нарвали, поветели со свекольником. Травы эти корова хорошо ела. Сена-то где напасёшься? Сено сушили и берегли в зиму. Кликнула Марусю. Из четверых внучат Маруся – старшая. Помощница. Семь годков на Рождество Богородицы будет. Та привычно погнала Нежку в Усово. В бутырское стадо их коровёнку не брали. Распорядился председатель. Овец выгоняли в колхозное стадо. Авдотья курам с гусями высыпала из чугуна картофельные очистки. Немного погодя позвала Яшу. Указала на разлатую корзину. Притащил корзинку с сухим навозом. Авдотья растопила печь, раздула лучинки. Подбросила навозу. Дров в Бутырках отродясь не водилось. Навоз да торф и то разрешали копать ограниченно. Каждому давали делянку. Копали, сушили, складывали там же, на делянке, кирпичиками, где копали. Когда высохнет, домой везли. Дочь ходила, копала. Авдотья уже старая. Не могла. А внучата малы. Потопнут ещё на болотах. Мальчонка, бритый наголо, сторожил гусей. Те норовили зайти в соседскую пшеницу. Он прутом гнал их обратно. – Как звать-то тебя? – Яков остановился около. – Колька. – А батя где? – На заработках, – важно ответил. – Далеко? – Далече. – Мальчишка подтёр нос рукавом домотканой рубашонки. – Сперва в той стороне солнце встаёт. А опосля уж к нам. – Значит, ты тут за хозяина, – пошутил Яков. – Знамо дело. Окромя меня все бабы. – Пишет батька-то? – Пишет. Посылку прислал. Мне солдатиков-красноармейцев и свисток. – Ну раз ты тут старшой будешь, покажи, где у вас коса? – А вон, в сенях. Колька припустил, сверкая голыми пятками, в сени. Вытащил косу, точильный камень. Яков, чтобы скоротать время до обеда, наточил косу, покосил луговину. Малый забыл про гусей. Крутился рядом. – Дядя Яша! А ты лечиться пришёл? – Да. Вот рука болит. – Покажи. Яков размотал тряпку, показал. – Бабушка отмолит, – уверенно махнул Колька рукой. – Она коров подымает. Корова жвачку не жуёт – заболела, значит. А бабушка пошепчет, и полегчает бурёнке. Она всех болезных лечит. Яков улыбнулся. Чудно! Хозяйским глазом Яша сразу приметил, что мужика нет, а на погляд всё справно. Огород большой. Метров пятьдесят. Посажена полоска конопли. Верёвки из неё вить. А то чем связывать-то? Росла свёкла, картошка, огурцы, редька, а чуть подальше виднелся клин проса и пшеницы. Колька убежал играть в лапту на улицу на перекрёсток. Дорога вела на Выселки и Тютчево. – Где же хозяин-то ваш? – взопрев, вытирая лоб рукавом, спросил Яша Авдотью, зачерпнув кружкой, привязанной на цепи, испить из ведра, висящего на верёвке. – Сам помер как год. А семью зятя раскулачили. Зять на Дальний Восток подался. Бурильщиком. Вот дочка Полина одна с четырьмя и осталась. С колхозу выгнали. – Плохо дело. Как же вы таперича? – Яков замер с кружкой в руке. – Господь милостив. Управил. В хозяйство батрачить пошла. – А за что раскулачили-то? – А у зятева деда ещё до револю