Публикации канала «ЖЕНСКИЕ ПОСИДЕЛКИ»

а тех, кого обижают. Вовремя она появилась. Жаждущие разборок перешли в наступление. Когда услышали ее грозный крик. Остановились. Люсечкин решительно растолкала всех могучим плечом и оказалась возле мужчины в шляпе. Загородила собой. - Ну-ка, граждане миряне, давайте расходиться! Кино хотела посмотреть, так орете, спасу никакого нет. К человеку зачем привязались? Не стыдно? Вас много, он один. Тут на первом этаже Оксана живет. У нее сыну всего годик, засыпает плохо. Уходите, а то ведь и навалять могу! А мне терять нечего! Меня через два месяца вообще не будет! Хоть получу напоследок удовольствие! - выпалила Люсечкин. И подумала: зачем про удовольствие-то ляпнула? - Это что за бабища? Вот наглая! Да я ей щас! - начал было один. Но его остановили. Тот самый Михаил из дома Люсечкина. - Это Люсечкин. Наша она, своя. Живет тут. Пошли, мужики, правда. Люсечкин - хорошая. Она мне тогда 200 рублей дала. Когда совсем плохо было. Мать и то не дала. А Люсечкин - добрая. Видимо, для остальных это стало весомым аргументом. Компания моментально рассосалась. Люсечкин посмотрела на спасенного ею. Лицо тонкое, интеллигентное такое. - Спасибо вам, милая дама. Шел, никого себе не трогал. И вот тут-то они и привязались. Со своим "огоньку не найдется?". Я им начал говорить о том, что легкие беречь надо. Ну и... понеслось. Меня, кстати, Вольдемаром зовут, - откликнулся мужчина. - Нашли кому говорить. Вы бы им еще про балет рассказали, - хмыкнула Люсечкин. И тут же спохватилась: - Да у вас плащ порван! Пошли ко мне, зашью. Не идти же вам домой в таком виде. Да не бойтесь вы меня! - А я и не боюсь. Впервые вижу такую решительную девушку! - улыбнулся Вольдемар. Люсечкина девушкой никогда не называли. Сколько себя помнила. Она даже смутилась немного. Пока она плащ зашивала, гость чай пил. - Праздник у вас какой? Не вовремя я, наверное, - протянул он, окинув взглядом тарелку с бутербродами. - Да я их так хотела поесть. Все раньше денег жалела на икру-то. По праздникам, вы правы, и покупала. Сейчас какой ближайший? Новый год. А я и не доживу! Берите плащ, супруга-то заждалась вас. И давайте такси вам вызову. Или сама провожу. Не переживайте, меня когда увидят, никто не пристанет! - И Люсечкин снова принялась натягивать куртку. - Подождите, не спешите. Во-первых, я не женат. А во-вторых, насчет того... Что осталось два месяца, не доживете и прочее. Можно поподробнее? - и Вольдемар подошел к Люсечкину вплотную. Она плечами пожала и рассказал. Про тетю. Про то, что это у них наследственное, наверное. И не лечится. Вольдемар Люсечкину в глаза посмотрел. Голову потрогал. Потом стал подробно так спрашивать. - У вас, милая дама, похоже просто переутомление сильное. Не вижу я симптомов того, о чем вы мне только что сказали! - улыбнулся он. - Не видит он. Как же. Вы что, врач? - усмехнулась Люсечкин. - Да, - последовал краткий ответ. - Обалдеть! - только и смогла ответить Люсечкин. На следующий день Вольдемар ее на работу к себе позвал. И Люсечкин долго думала, в чем пойти. Потом махнула рукой и втиснулась в очередное платье. На этот раз красное, с пионами. Ее встретили приветливо. - Вы, наверное, Людмила? Вольдемар Сергеевич предупредил, что к нему придет девушка Людмила. Проходите, пожалуйста, - обратилась к ней блондинка в белом халате. И Вольдемару белый халат очень шел. Импозантный он такой стал. Пронеслись такие мысли у Люсечкина. - Итак, я был прав. До чего у нас некоторые люди любят порой себе несуществующее придумывать да себя накручивать, к докторам надо идти. Здоровы вы совершенно, Людмила! Поздравляю! - вынес вердикт Вольдемар после обследования. Люсечкин ему на шею от порыва чувств кинулась. Обниматься. Потом смущенно отстранилась. Покраснела. - Спасибо. Пойду я, - и тяжелой поступью направилась к двери. - Людмила! Постойте! Вы куда это так быстро? Я собственно, еще хотел сказать. Как вы смотрите на то, чтобы вместе поужинать? - спросил Вольдемар. Через три месяца они поженились. Серенькую кошку Люсечкин в тот день, как ее Вольдемар на ужин пригласи

Раньше она не покупала себе красную икру просто так. Только 2 раза в год - летом, на день рождения и 31 декабря. А все остальное время - тратой необоснованной считала. Хотя любила ее до одури. Особенно когда икринки во рту лопались и появлялся этот потрясающий вкус. Шашлыки, колбаски, котлеты - ко всему была равнодушна. А вот икру бы ела ложками. Но ограничивала себя. А зачем, получается? Надо было захотеть и купить. Выкроить денежку-то. Потому что надо себя баловать. Не только по праздникам. Никогда же не знаешь, какой из дней - последний... С такими невеселыми думами, но с веселым настроем от скорого поедания любимого лакомства, Люсечкин еще раз взглянула на тарелку. Она целых две баночки купила. Представляла, как возьмет сейчас бутербродики, пойдет смотреть любимое кино. И не станет переживать, что дней впереди - так мало осталось. Сходила в коридор, свет выключить. По пути глянула на себя в тетино еще трюмо, старенькое. Лицо простое совсем, как говорит соседка Светка - деревенское. Все в веснушках. Облако чуть рыжеватых вьющихся волос. Про таких еще говорят - кровь с молоком. Люсечкин одернула платье. Ее любимого цвета, зеленое. И все в больших розах. - Ты в нем на ожившую клумбу похожа! Вот реально! Словно газон встал с земли и идет навстречу! При твоей комплекции надо бы что-то темное носить. Не кричащее. Зачем 120 кг живого веса запихивать в эти цветочные яркие мотивы? Еще удивляешься, что одна. Нет в тебе ни стиля, ни вкуса! Еще и плюшки эти вечно трескаешь да шоколадки, - качала головой Светлана. Сама она была худой до такой степени, что казалось, косточки через ткань вылезут. Это по мнению Люсечкина. Она на соседку не обижалась. И советам ее не спешила следовать. Что нравится, то и надевала. И ела. Ну, кроме разве икры. На ту все как-то денег не хватало. Вообще-то "Люсечкин" - это прозвище. Люся ее имя было. А потом с чьей-то легкой руки прозвали вот. Еще Люсечкин топать любила. И ходила почему-то преимущественно на пятках. Случалось, засидится в гостях и пешком по ночному городу топает. - Да тебе можно так передвигаться. Это у меня вечно отбоя нет от пристающих мужчин. Даже днем. А тебя ночью увидят - сами спрячутся. Еще зашибешь ненароком! - шутила Светлана. Люсечкин не обижалась. По характеру - веселая, добродушная. Только вот по тете сильно скучала. Той полгода назад не стало. Неожиданно. Два месяца болела - и все. Люсечкин одна осталась. Тетка ее и воспитывала. Мать когда-то бросила, отца вообще не знала. Одиноко было. 35 лет. Никто дома не ждет. Уже думала кошку завести. Даже присмотрела одну на улице. Серенькую такую. Подкармливала ее. А как голова болеть сильно начала - передумала. Поняла, что с ней. У тетки-то также начиналось. И куда потом кошку? Только привыкнет к дому, вмиг на улице окажется, когда Люсечкина не станет. Люсечкин вздохнула и приготовилась к трапезе. К поеданию "ништяков". Это слово от мальчика Тимоши с первого этажа услышала и почему-то оно ей понравилось. Люсечкин уже тарелку взяла. Как вдруг услышала крики с улицы. Пошла в комнату, поглядеть. Смотрит - а там толпа. Ну, она восьмерых насчитала. Нетрезвые, орут. Среди них и с ее дома парочка была. Один с матерью жил, тетей Леной. Та все вздыхала, тяжко с таким сыночком-то. Миша вроде бы его зовут, подумала Люсечкин. Однажды на пузырь просил, совсем белый стоял. Дала, пожалела. Вдруг бы прихватило? - И чего разорались? От их ора голова пухнет! - в сердцах подумала она. Уже приготовилась уйти, чтобы включить телевизор. Но тут разглядела - любители горячительного к какому-то мужику привязались. Высокий такой, тощий. С портфелем и в шляпе. Все к себе его прижимал. На улице - никого. Ну да, 22.30. Люди добрые до домам сидят. А с этими желающих связываться точно не будет. Люсечкин еще раз вздохнула. Тоскливо глянула на бутерброды с икрой. И стала поверх платья куртку натягивать. Потом на кухню шагнула и сковороду решительно взяла. Пошла вниз. Была у нее одна черта - обостренное чувство справедливости. Люсечкин вмешивалась во все. И всегда защищал

Дом сносили. В нем тихо плакал позабытый людьми домовой. Он давно подавал им знаки, чтобы взяли его с собой. Он стучал по ночам в батарею, он по трубам гудел в тромбон. Только люди в него не верят. Стал давно им не нужен он. Молоко по всем блюдцам — кошкам. По углам — только пыль, и всё. А сейчас, он глядит в окошко и всё ждёт, как его снесёт, вместе с домом, где он родился. С теми стенами, где вся жизнь. Вдруг — пацан за него вступился. — Домовой! Я иду! Держись! Удержать не смогла мамаша, и отец не успел — быстрей второклассник Степанов Саша, чем десятки больших людей. Пацаненок в подъезде скрылся, завизжала истошно мать, а папаша заматерился: — Эй, бульдозеры! Ша! Стоять! Перекрыл им собой дорогу. Сын бежал на чердак. Скорей! Подвернул на ступеньках ногу. Не заплакал — друзья важней. Дверь распахнута. Солнце светит. У окна домовой сидит. — Эй, привет! Я тебя заметил. В новостройку поедешь жить? Домовой улыбнулся Сашке, по карнизу провёл рукой. — Да, поеду. В твоём кармашке. Ты меня забери с собой. Обернулся в игрушку. Мальчик подобрал, положил в карман. Прошептал ему: — Ты мне нужен! Ты меня столько раз спасал! От кошмаров ночных, бабаек, от пожаров — раз сто подряд! Я тебя забираю с нами! Я такому соседству рад! Из подъезда мальчонка вышел, папа технике дал проезд. Из кармана, он вдруг услышал: — Не забудь повзрослев: я есть! И ругалась неделю мама, и три дня был угрюм отец. Но урок он усвоил главный: сказки живы. Сейчас и здесь. Автор: Мальвина Матрасова

нел, что-то буркнул и ушёл, оставив корзину. Девушка коснулась моей руки. — Я… я передам это дальше… — Я знаю, — сказал я. — Идите домой. Через неделю я снова зашёл в тот магазин. У входа стоял стеллаж с картонной табличкой: «Полка для своих. Возьми, если нужно. Оставь, если можешь». Она была полной. Люди молча клали продукты и молча брали. Без вопросов. И я понял: пока мы способны быть людьми друг для друга — не всё потеряно. Мы — это человек рядом в очереди. И этого достаточно, чтобы мир не развалился.

Я зашёл в магазин всего лишь за пластырями и бутылкой минеральной воды. А оказался в самом центре тихого поединка за то, кем мы вообще остаёмся как люди. Разбитые сердца звучат тише, чем кажется. Меня остановил не плач ребёнка. Меня остановило молчание матери. Меня зовут Степан Петрович. Мне шестьдесят девять лет. Сорок лет я проработал спасателем, а в последние годы был волонтёром везде, где требовалась помощь. Я вытаскивал людей из-под завалов, смотрел в глаза тем, кто терял всё за одну секунду. Я видел самые тёмные дни в жизни человека. Я не герой. Я просто старик с больными суставами, слуховым аппаратом и пенсией. В тот день я был в супермаркете на окраине города. Знаете такие места: холодный белый свет гудит над головой, а ряды полок тянутся бесконечно. Я стоял в очереди, опираясь на тележку, чтобы разгрузить ногу, и ждал, пока пробьют мои пластыри, воду и курицу. И тогда я увидел её. Она стояла прямо передо мной. Не старше двадцати. Казалось, будто на её плечах лежит непосильная ноша, хотя сами плечи были хрупкими, почти детскими. На ней был медицинский костюм, такой, какие носят в детских отделениях, испачканный чем-то тёмным. От неё пахло антисептиком и глубокой усталостью. Её ребёнок в тележке заплакал — тонко, жалобно, беспомощно. Девушка качала тележку туда-сюда, не отрывая взгляда от кассовой ленты. На ленте лежали: пачка подгузников, батон и две банки детской смеси — той самой дорогой, гипоаллергенной. Кто покупал её в последнее время, знает: теперь это роскошь. Кассир пробил последнюю банку и назвал сумму. Девушка вздрогнула, словно её ударили. Она достала карту. Руки дрожали так сильно, что карта выпала, не дойдя до терминала. Пик. Пик. Пик. Отказ. — Попробуйте ещё раз… — прошептала она. Голос был ломким, как сухие листья. — Пожалуйста… Кассир тяжело вздохнул и попробовал снова. Пик. Пик. Пик. Снова отказ. Она смотрела на экран, словно не понимая, что происходит. — Я только что с дежурства… — тихо сказала она. — Наверное… что-то с картой… Очередь за нами начала закипать. Это чувствуешь сразу — когда в воздухе сгущается раздражение. Кто-то громко вздохнул. Кто-то демонстративно посмотрел на часы. И тут раздался голос — резкий и неприятный, как скрежет: — Нет денег — не надо было рожать! Развели тут… Я обернулся. Это был мужчина в нескольких людях от меня: ухоженная борода, дорогой пиджак поверх футболки, в ухе беспроводной наушник. Из тех, кто орёт на официантов из-за формы льда в стакане. Девушка словно уменьшилась. Молча начала отодвигать банки со смесью к кассиру. По щекам, сквозь остатки макияжа, потекли слёзы. — Извините… — прошептала она. — Уберите смесь. Оставьте только хлеб… Но мужчина не останавливался. — Невероятно! — кричал он. — Нулевая ответственность! Из-за таких, как ты, нормальные люди стоят в очередях! Всю жизнь на пособиях! Она не ответила. Просто замолчала. Закрыла лицо руками и тихо заплакала под взглядами незнакомых людей. А очередь… очередь просто смотрела. Кто-то в телефон. Кто-то в сторону. Они видели не мать. Они видели задержку. Я посмотрел на неё. Посмотрел на ребёнка. И вдруг я уже был не в магазине. Я был на работе. Там, где знаешь: если не ты — то никто. Мои колени давно не молодые, но я выпрямился. Протянул свою карту мимо неё прямо к терминалу. — Оставляйте всё, — сказал я кассиру своим старым служебным голосом. — Пробивайте всё, что у неё в тележке. В магазине стало тихо. — Мужчина… — она посмотрела на меня огромными красными глазами. — Я не могу… это слишком… — Кормите ребёнка, — сказал я. — Вы работаете. Я вижу. Просто дышите. Мужчина за моей спиной фыркнул. — О, герой нашёлся. Из-за таких, как ты, всё так и есть. Это слабость. Я повернулся к нему. Я старый. Но эти руки держали топоры, пожарные шланги и людей, которых вытаскивали из-под завалов. — Слабость? — тихо сказал я. — Сорок лет я заходил туда, откуда такие, как ты, убегали. Когда вытаскиваешь человека из-под руин, не спрашиваешь, кто он и почему там оказался. Просто спасаешь. Потому что иначе — зачем мы вообще? Он покрас

сле поступления очередного гонорара мы предложили Сергею сделать свой выбор. Он уверенно ткнул пальчиком в Атлантический океан, и, в конце концов, Сережкина удача привела нас к берегам Ирландии. Чарли летел самолетом. А потом с лихвой компенсировал свое короткое пребывание в клетке длительными забегами по пляжу. Честно, такого дикого восторга на его черной морде я не видел ни разу... Автор: Светлана Юферева

лась моей жизнью, раздавая нотации. Я видел, что Тане сложно пойти наперекор мнению дочерей, но она быстро справилась с этим. «Представляешь, я впервые заявила, что своей жизнью вправе распоряжаться сама!» — удивлялась она подобным в себе переменам. Я же вовсе не переживал из-за козней своей родни. Меня больше всего волновало, сможем ли мы добиться опеки над Сережей. В итоге мои опасения оказались напрасными. Все воспитатели детского дома, в течение длительного времени наблюдавшие наши радостные физиономии, прижатые к прутьям металлического забора, были на нашей стороне. После того, как на наших пальцах заблестели новенькие золотые ободки, а органы опеки тщательно облазили новую просторную квартиру, приобретенную нами в обмен на две наших двушки, мы стали официальными опекунами Сережи. Первые сутки Сережка не отходил от своего лабрадора. Потом потихоньку начал обследовать новое жилище, а Чарли на правах хозяина помогал ему в освоении новых территорий. Через неделю оказалось, что наш мальчик вполне себе веселый и очень разговорчивый ребенок. Его любознательность не имела границ. Казалось, что он жаждет охватить весь мир целиком. — Расскажи еще про океаны, — приставал он каждый вечер, тыча пальчиком в огромный глобус на моем столе. — Эти цветы точно будут розового цвета? — ходил Сережа хвостиком за Таней, — почему тогда они называются фиалки? Не знаю как, но мне казалось, будто рядом с мальчиком и лабрадором я сделал скачок во времени. В обратном направлении, конечно. Когда мы гуляли с ними во дворе, мне так и хотелось подпрыгивать вместе с Сережей, шагая по дорожке. Или повилять хвостом, как Чарли. Я даже иногда забывал, что у меня нет хвоста, потому что это был самый яркий способ выразить радость моего бытия. Однажды я увидел из окна, как Таня раскачивается на качели, словно маленькая девочка и при этом заливается таким жизнерадостным смехом! Тогда я понял, что вовсе не один летаю над землей в последнее время. Оказывается, Татьяне точно так же нравится весь этот тарарам в нашей жизни. Как-то раз Татьяна где-то задержалась. Когда она вошла домой, щеки ее пылали. — Мы тебя уже заждались, — помогая ей раздеться, сообщил я. — Встретила бывшего мужа, — пояснила она. Я замер в предчувствии надвигающейся беды, а Татьяна, потрепав меня по редеющему загривку, сказала: — Как же мне с тобой повезло! Я так и не понял, то ли ее бывший муж оказался настолько никчемным и совершенно лысым дядькой, то ли она просто соскучилась по нам. Но главное, что уходить от нас она точно не собиралась, потому что, разложив продукты, принялась производить на свет самые вкусные оладьи на свете. Мы все втроем дисциплинированно дожидались приглашения к столу, сидя на ковре в гостиной комнате. А когда поступил сигнал о готовности, наперегонки бросились в кухню. И в этот раз я, наконец-то, пришел первым! Еще во время переезда я заметил среди имущества Татьяны чемодан весь в розовых цветочках и бабочках. Я не стал комментировать подобную вещь, но Татьяна сама однажды рассказала мне историю этого чемодана. Был в ее прошлой жизни такой период, когда она мучительно грезила поездкой к морю. Даже купила этот чемодан на распродаже. Но денег постоянно не хватало, и поездка ежегодно откладывалась. — А потом и желание пропало, — улыбнулась Таня, — а чемодан так и остался пылиться в шкафу. — Знаешь что! — пришла мне в голову идея, — Сережка, похоже, тоже неравнодушен к морям и океанам. Наверняка он захочет увидеть своими глазами то, что постоянно рассматривает на глобусе. И потом, негоже такому красивому чемодану вечно пылиться в шкафу. — Что ты предлагаешь? — Предлагаю начать изучать все водные стихии, обозначенные на моем глобусе! И пусть это будет нашей новой семейной традицией. — Остается решить какой вид транспорта предпочитает наш капитан Чарли, — рассмеялась Татьяна. — Ага, а выбор места доверим Сережке. Надо сказать, что к тому времени я не просто выбрался из творческого кризиса, а превзошел самого себя. Писать истории про Сережку и Чарли я мог бесконечно. И вот по

отправить в приют. Может, он сбежал оттуда? — Мы нашли его возле супермаркета, — пояснил я. — Он туда часто ходил с тетей Аленой, мамой Сережи. Сидел возле дверей, пока она продукты покупала. — Тогда понятно, — вздохнул я. Собака ждет там свою хозяйку. Когда мы с Татьяной вышли на улицу, оба стали думать, что делать с лабрадором. — Нужно отвести его в приют, — предложила Татьяна. — Хорошо бы ему с маленьким хозяином повидаться, — вздохнул я. — Хорошо бы. Да как это сделать. В детдом с собакой не пустят. — Что же, они больше не увидятся? Мы загрустили и, сами того не замечая, зашагали в направлении единственного в городе детского дома. Время приближалось к обеду, и дети как раз находились на прогулке. Как только мы завернули за угол, Чарли рванул вперед. Мы догнали его возле решетки. Через прутья уже была протянута маленькая ручонка, которая гладила собаку по загривку. Воспитатели рассказали, что собака каждый день приходит сюда во время прогулки. Как по расписанию. Сторож пытался гонять ее, но это бесполезно. Потом они решили, что мальчику так будет проще привыкнуть к новой жизни и не стали им мешать. Когда прогулка у детей закончилась, Чарли послушно зашагал рядом с нами в обратном направлении. Так мы снова дошли до супермаркета и наблюдали, как пес уселся на свое прежнее место. — Нельзя его в приют сдавать, — сказала Татьяна, — Сережа совсем загрустит. — Нельзя, — согласился я и стал прикидывать собственную жизнь, дополненную собакой. Жизнь получалась не такая уж страшная. Всего лишь с некоторыми корректировками в обычном расписании. — Возьму его пока к себе, а там видно будет, — твердо сказал я. Беспокоясь за судьбу Чарли, Татьяна попросила номер моего телефона. И мы стали каждый вечер созваниваться. Вместе или по очереди водили Чарли в детский дом строго во время прогулки детей. Сережка поначалу никак не реагировал на нас. А потом, видимо немного привыкнув, спросил: — У меня в доме, — тут же ответил я. — А можно я тоже буду у вас жить? — спросил мальчик. Я опешил. Даже если не думать о том, что я ни разу не пробовал в одиночку растить маленьких детей, вряд ли мне кто-то доверит воспитание ребенка. Разведенные мужчины со стремительно падающим зрением и угрозой надвигающегося склероза наверняка не входят в список самых надежных опекунов. — Мы что-нибудь придумаем, Сережа, — неожиданно заявила Татьяна. А я посмотрел на нее, совершенно не понимая, что она имеет в виду. По дороге назад она сказала: — Наверно, стоит подумать над усыновлением Сережи. — Думаете, это возможно? Одиноким немолодым людям наверно сложно оформить опеку над детьми. — Конечно, семейной паре было бы проще, — вздохнула она. Мы долго шли молча. Утопая ногами в мягком, пушистом, только что выпавшем снегу. Мне в голову пришла совершенно бредовая идея, и я повернулся к Татьяне, чтобы озвучить ее. Она тоже, как-то воодушевленно смотрела на меня. — Выходите за меня замуж, — неуверенно растягивая слова, произнес я. Я подумал, что хорошо бы нам выпить горячего чая и возможно даже с пирожными из соседней кондитерской. Повод у нас вроде бы имелся. Вечером мы сидели на моей кухне и наблюдали, как Чарли грызет косточку из зоомагазина, специально купленную нами для него сегодня. У него наверняка тоже есть особый повод. За окном продолжался снегопад. Уже не метель, а спокойный полет белых хлопьев. «Как в нашей с ней жизни», — подумал я. Я пригляделся к ее лицу, в обрамлении этих танцующих за окном снежинок и осознал, что она очень, очень красива. И молода. И глаза у нее смеются. За годы семейной жизни я разучился видеть сторонних женщин, они рассматривались под грифом: «Чужое!» Но сейчас я мог сколько угодно любоваться ею. Вроде бы мне даже полагалось это, раз она вскоре станет моей женой. И сам от себя, не ожидая, произнес вслух: Щеки ее немедленно залились румянцем. Видимо из-за напрочь забытых слов, адресованных ей. Опустив ресницы, она еле слышно прошептала: — Спасибо. Все наши близкие были против решения усыновить Сережку. Даже моя бывшая жена отчего-то заинтересова

Татьяна растила двух дочерей совершенно одна. Когда ее муж завел интрижку на стороне, она не стала подстраиваться под обстоятельства, выяснять причину и пытаться простить его. Женщина сразу подала на развод. Хотя муж ежемесячно переводил положенные по закону средства, ей приходилось очень трудно. И Татьяна работала, работала и работала. И по дому все успевала: мыть, стирать, готовить. А еще с ними жили два кота, оба найденыши, которые тоже требовали свою порцию внимания и ухода. Единственной мечтой Татьяны в то время был отдых, такой, когда голова, наконец, касается вожделенной подушки. Шли годы. Дочери выросли и вышли замуж. Коты отправились в свой кошачий иной мир, и однажды Татьяна обнаружила, что ей больше не нужно никуда бежать. И голова может бесконечно долго покоиться на той самой подушке. И готовить особо не нужно и стирать почти нечего. Женщина долго не могла осознать этот факт и зачастую не находила себе места, бесцельно бродя по квартире. Подруги советовали завести мужчину или нового кота, но Татьяна не чувствовала в себе сил ни на того, ни на другого. Вся ее энергия была растрачена ранее в бесконечной погоне за хлебом насущным. Моя семейная ситуация была немного схожа с историей из жизни Татьяны, но когда мы прошли мимо друг друга, никто из нас об этом не знал. Бывшая моя супруга полюбила другого мужчину, когда мы уже морально готовились стать бабушкой и дедушкой. Наша дочь полгода назад вышла замуж, а через несколько месяцев дочь гуляла на свадьбе своей матери и вновь приобретенного отчима заодно. Я на свадьбу бывшей жены пойти отказался. Хотя приглашение получил. Мы с женой, конечно, расстались вроде бы цивилизованно, но каким же нужно быть ханжой, чтобы присутствовать на свадьбе собственной жены. Вся эта ситуация не так бы и заботила меня, если бы не наступивший после нее творческий кризис. Для писателя нет ничего хуже, чем отсутствие художественных идей, так что жизнь моя в то время напоминала существование тени. — Мужчина, это ваш лабрадор? — окликнула меня Татьяна. Тогда я, конечно, еще не знал ее имени и просто ответил: — Нет. Мы прошли мимо друг друга. И мимо собаки, заодно. А на следующий день я увидел черного лабрадора, сидящего на том же самом месте. — Что случилось, брат? Неужели всю ночь тут просидел? — я стал оглядываться в поисках хозяина собаки, но поблизости никого не было. Вернее народу вокруг было достаточно, но все спешили по своим делам и сидящий сутки на морозе лабрадор никого не интересовал. — Так это все-таки ваша собака? — услышал я возмущенный голос и, оглянувшись, увидел вчерашнюю женщину. — Нет, — снова ответил я, — но он, похоже, давно здесь сидит. — На ошейнике адрес есть? — спросила женщина. — Сейчас посмотрим. Адрес на ошейнике имелся, но прочесть его у меня не получалось. Я еще не привык, что зрение решило, мол, срок его службы истек, и пора тебе, дорогой, носить с собой очки. Увидев мои попытки прочитать мелкие гравированные буквы, женщина подошла ближе. Видимо ее зрение, еще не настолько взбунтовалось, потому что она сумела прочесть адрес, хотя тоже при этом щурилась и откидывала назад голову. — Попробую отвести его по этому адресу, — решил я. А женщина тут же сказала: — Пойду с вами. Вдруг адрес забудете. Видимо она подумала, что вместе с ослаблением зрения у меня может быть развивающийся склероз. Дверь в квартиру никто не открывал. Зато вскоре отворилась дверь напротив. — Вы к кому? — спросила, выглядывающая из-за двери девочка лет одиннадцати. — Вот собаку привели, — почти хором ответили мы. — Чарли! — воскликнула девочка и бросилась обнимать пса. Я облегченно вздохнул, а женщина спросила: — Ты не знаешь, где хозяева собаки? Девчонка стала очень серьезной и ответила нам, отводя глаза в сторону: — Они умерли. Разбились на машине, а Сережку отправили в детский дом. Мы надолго замолчали, думая каждый о своем. — А как же собака? — спросила, наконец, моя спутница, которая по дороге представилась Татьяной. — Я просила маму оставить Чарли у нас, но она не согласилась. Его должны были

йка), Рахит пошатнулся и без чувств рухнул навзничь, воздев конечности. Обосравшаяся «шутница» кинулась приводить несчастное фраппированное животное в чувство мольбами и поцелуями, но без толку. Тогда схватила палку отборного сервелата и тычет ему в нос. Рахит очнулся, намертво закогтил, обнял колбасу всем телом и истошно завыл, – истерика, посттравматический синдром... Рыдающая хозяйка кинулась к шкафу, трясущимися руками давай вертать всё взад, причитая «Вот сосиски, вот мясо, вот сёмга, фарш, Рахит, не плачь, родненький!! Все на месте, Рахитик!! Ой, дура я, дура! Аа!..». Кот при виде продуктов одуплился, повеселел, с аппетитом покушал, но от пережитого потрясения один глаз его намертво застрял у переносицы. И хозяйка теперь страшно корит себя за это, и ищет им двоим хорошего офтальмолога, потому что и у неё один глаз стал весьма дергаться… Автор : Болдырев

Леденящую кровь историю поведали мне. Одна добрая дама подобрала кота. А было так, – только она собралась опустить пакет мусора в мусорку подле дома, как из бака медленно, что перископ, показались голубые глазищи в обрамлении облезлой шерсти цвета апрельского снега на обочинах наших дорог. Глаза взглянули жалобно и издали слабое «Мя… Мя…». – У. – подсказала женщина и неожиданно для себя, холеной ручкой, за шкирку выудила из бака нечто. Нечто не протестовало, а безвольно повисло и покачивалось на холодном ветру. Беглый осмотр на весу показывал, что кот, несомненно, разменял девятую и последнюю жизнь, да и та вот-вот покинет его жалкое тело. Мелькнула мысль опустить безнадежного кота обратно, но в глазах животного было «Нет! Нет!! Лучше пристрелите, тётенька, а в тюрьму я больше не вернусь!». Так у женщины впервые завелось животное системы кот. С кличкой она определилась сразу, – Рахит, ибо кривые «проволочные» конечности и хвост, да худоба в придачу. С окрасом определилась постепенно, от помывки к помывке: от «Кремовый, вроде…», до – «Вроде, белый…». Поначалу, когда в дом являлись гости, дабы не пугать их видами кота а-ля «кладбище домашних животных», Рахита с вкусняшками запирали в кладовке, и он не протестовал – нажрется и спит, горемыка. Но весьма скоро, комплекс витаминов мяса, рыбы, сметаны, колбасы и уютных шерстяных ковров и горячих радиаторов отопления, сделал свое дело. Спустя три месяца, кличка Рахит подходила коту, как трико и тяпка завзятого советского огородника профессиональному игроку в гольф или конное поло. Рахит преобразился в белоснежного, откормленного и весьма сообразительного котяру завидной пушистости и украсил и завершил собой изысканный интерьер богатой квартиры, а хозяйка содрогалась от мысли, что кто-то прежде неё мог забрать с помойки подобного роскошного красавца. Совсем тётка потеряла голову от любви! Кто другой? Если только старуха с косой… Две вещи – еда, и откуда она берется, всецело занимали мозг Рахита, ещё вчера едва не отбросившего когти в баке «Для смешанных отходов». А сейчас кот без памяти влюбился в большой японский холодильник. Да-да! Даже нажравшись от пуза, он подолгу сидел пред распашным агрегатом, ожидая, когда хозяйка его откроет. Это было любимое «кино» Рахита. Бестселлер. Услада измученного сердца странника, обретшего покой. Из-за распахнутой дверки, вместе с прохладой, видом и ароматами: колбасы, рыбы, сметаны, котлет, курицы, и т.п., на Рахита снисходила кошачья благодать и, округлившиеся глаза разбегались в стороны от картины свалившегося на вчерашнего беспризорника и пристанища блох и паразитов счастья. Иногда вид многочисленных припасов приводил кота в столь неописуемый восторг, что он бесновался как котёнок. Однажды Рахит до кровищи атаковал ногу гостя, позволившего себе отворить дверь «храма». А обоссанный ботинок наглеца, намекал не повторять смертельных ошибок, чтобы в другой раз не лишиться того, на что ботинок обувается… Ученые утверждают, – кошки видят сны чаще человека. Не врут, ибо сдается, что Рахиту через день являлись кошмары из голодного занюханного прошлого, – он просыпался как от удара и котопультировался к холодильнику и мяукал, требуя открыть прелесть. Убедившись, что еда неизменно громоздится на полках, удовлетворенный ревизией, хвостатый «ОБХСС» **** восвояси с видом «Всё будет самолёт, сосиски форева!».. Хохотушка и выдумщица хозяйка решила разыграть непосредственное милое животное. Пока Рахит спал, все-все продукты из холодильника перекочевали в шкаф... Голодный Рахит сидел перед холодильником и мяукал. Веселая женщина взялась за ручку, Рахит нетерпеливо посеменил лапками и неуловимо улыбнулся встрече с прекрасным. Что произошло потом, женщина вспоминает с содроганием... Резко открывшийся вид абсолютно голых полок рывком поднял кота стоймя и напрочь отвалил ему челюсть. Вылезшие из орбит глаза сошлись у переносья и норовили развернуться внутрь черепа, чтобы не видеть страшной картины. Взвыв что-то похожее на «****!» (как утверждает вполне адекватная хозя

Я не буду готовить грандиозный ужин мужчине, чтобы он хотел возвращаться домой. Я не буду до блеска намывать квартиру, чтобы он хотел возвращаться домой. Я не стану затыкать себе рот и молча сглатывать обиды, чтобы он хотел возвращаться домой. Я буду делать мужчине хорошо лишь в одном единственном случае - если я его люблю и хочу делать его счастливым. Он захочет возвращаться домой, ко мне лишь в одном единственном случае - если он любит меня. А если он всего лишь любит вкусно поесть, чистоту в доме или женскую смиренность и услужливость, он может просто найти себе другую. Staisy | Анастасия Поручикова

«Вы опять сегодня хорошо подъели из нашего холодильника. Садитесь, будем считать», — заявил зять. Увидев итог, теща побледнела... Первая часть Огромный шмат домашней буженины был грубо искромсан. Кто-то отрезал самые сочные куски прямо по центру, оставив по краям заветренные ошметки. Степан смотрел на испорченный деликатес, который вез от родственников из деревни за триста километров, и чувствовал, как дергается правое веко. Мясо предназначалось для завтрашнего застолья — у его отца намечался юбилей. За спиной скрипнули петли кухонной двери. В коридоре завозилась Антонина Павловна.

Вспомнил - прослезился

мотрим, как вы завоете, когда к вам чужая баба придет в дом! Она вылетела в коридор, громко топая сапогами, и через минуту входная дверь с грохотом захлопнулась. Вечером Яна вернулась домой. Увидев пустую прихожую и отсутствие материнских вещей, она тревожно посмотрела на мужа. Степан подошел, забрал у нее куртку и крепко обнял. — Все закончилось, Ян. Больше тебе не нужно никому платить за то, чтобы быть хорошей дочерью. — Стёп... а как же завтра? Мне на смену, — ее голос дрожал. — Я договорился со своей сестрой. Она сейчас в декрете, сидит дома. Завтра она приедет и посидит с Ромкой и Соней. А с понедельника мы отдаем их в частный мини-сад на соседней улице. Я сегодня заходил туда после работы. Там две воспитательницы на восемь детей. Яна подняла на него глаза. — Но это же дорого... — Это дешевле, чем аппетиты твоей мамы, — Степан поцеловал жену в макушку. — И самое главное — завтра мы идем покупать тебе нормальные, теплые сапоги. Антонина Павловна не звонила три недели. Она ждала, что дочь сломается и прибежит с извинениями. Но жизнь молодой семьи наладилась: дети с радостью бежали по утрам к новым друзьям в сад, холодильник оставался полным, а у Яны пропал затравленный взгляд. В бизнес-центр гардеробщицей тещу так никто и не позвал. Автор НЕчужие истории

«Вы опять сегодня хорошо подъели из нашего холодильника. Садитесь, будем считать», — заявил зять. Увидев итог, теща побледнелаВторая часть Он взял планшет и прошел в спальню. Яна сидела на краю кровати, расчесывая влажные волосы. — Это что? — он положил устройство на покрывало. Жена побледнела. Расческа замерла в ее руке. — Стёп, я все объясню... — Ты отдаешь своей матери треть нашей зарплаты за то, что она сидит с собственными внуками? — голос Степана был тихим, но от этого еще более тяжелым. — И поэтому ты ходишь в рваных ботинках по лужам? Яна закрыла лицо руками. Ее плечи мелко затряслись. — Она поставила условие, — сдавленно пробормотала жена сквозь слезы. — Сказала, что ей предложили место гардеробщицы в бизнес-центре. Тепло, делать ничего не надо. И если мы хотим, чтобы она к нам ходила, мы должны возмещать ей упущенную выгоду. Иначе она выйдет на работу, а мы останемся с детьми одни. Я испугалась. Чужую няню в дом пускать страшно, садик нам пока не дали... Степан молчал. У него в голове не укладывалось, как можно так методично выкачивать ресурсы из родной дочери, видя, что она экономит на базовых вещах. Теща не просто брала с них деньги. Она приходила в их дом и съедала то немногое, что они могли позволить себе купить для праздника или для детей. На следующий день Степан отпросился с производства пораньше. Он зашел в квартиру тихо, не хлопая дверью. Из кухни доносилось бодрое бормотание телевизора и звон посуды. Степан снял куртку и прошел по коридору. Антонина Павловна сидела за столом. Перед ней стояла большая пиала с отборной черешней — Степан купил ее вчера вечером специально для Ромки, который недавно переболел ангиной. Теща деловито выплевывала косточки в блюдце. — Добрый вечер, — произнес Степан, прислонившись плечом к дверному косяку. Женщина вздрогнула, едва не подавившись. — Ты чего так рано? Крадешься, как тать в ночи! — она торопливо отодвинула пиалу. — Пришел проконтролировать наши с вами финансовые отношения. Яна мне все рассказала. Про ваши тарифы на внуков. Лицо тещи покрылось красными пятнами, но она быстро взяла себя в руки. Вздернула подбородок и скрестила руки на груди. — И правильно сделала. Я свое отработала. Хотите няньку — платите. Не хотите платить — сидите сами. Мое время стоит дорого, я не обязана на вас батрачить бесплатно. Степан кивнул. Он подошел к кухонному гарнитуру, достал из ящика блокнот, ручку и положил на стол перед тещей. — Согласен. Любой труд должен оплачиваться. Но раз у нас с вами строго деловые отношения, давайте вести бухгалтерию честно, — Степан придвинул стул и сел напротив. — Вы опять сегодня хорошо подъели из нашего холодильника. Садитесь, будем считать. — Что считать? — с подозрением прищурилась Антонина Павловна. — Ваши долги. Степан открыл блокнот. — Вы берете с Яны фиксированную сумму за каждый день. Но на работе люди либо приносят еду с собой, либо оплачивают обеды в столовой. За эту неделю вы съели фермерскую буженину. Я знаю цены на рынке. Пишем минус. Вчера вы доели детские творожки. Сегодня — черешню, которую я покупал для сына после болезни. Плюс красная рыба на прошлой неделе. Степан быстро выводил цифры на бумаге. — Итого, стоимость съеденных вами деликатесов сильно превышает вашу дневную ставку. Получается, что это не мы вам платим, а вы нам должны доплачивать за элитное питание. Услышав итог, теща побледнела. Ее грузное тело напряглось. — Ты в своем уме?! — взвизгнула она, вскакивая со стула. Блюдце с косточками жалобно звякнуло. — Счета он мне выставляет! Я на вашу мать жизнь положила! На двух работах горбатилась, чтобы ее выучить, а вы мне ягоды в рот заглядываете?! — А как у вас совести хватает брать деньги с родной дочери, зная, что она ходит в дырявых ботинках? — Степан не повышал голоса, но смотрел так тяжело, что теща отступила на шаг. — Она не спит ночами, на таблетках экономит, чтобы вам «зарплату» перевести. Внуки — это не способ заработка. — Да подавитесь вы! — Антонина Павловна схватила свою сумку со стула. — Ноги моей больше здесь не будет! Пос

открытым окно мобильного банка. В истории операций светился регулярный перевод: «Маме». И сумма стояла такая, что Степан поперхнулся чаем. Продолжение ниже👇

«Вы опять сегодня хорошо подъели из нашего холодильника. Садитесь, будем считать», — заявил зять. Увидев итог, теща побледнела... Первая часть Огромный шмат домашней буженины был грубо искромсан. Кто-то отрезал самые сочные куски прямо по центру, оставив по краям заветренные ошметки. Степан смотрел на испорченный деликатес, который вез от родственников из деревни за триста километров, и чувствовал, как дергается правое веко. Мясо предназначалось для завтрашнего застолья — у его отца намечался юбилей. За спиной скрипнули петли кухонной двери. В коридоре завозилась Антонина Павловна. Теща громко пыхтела, пытаясь втиснуть полные ноги в зимние сапоги. В квартире стоял тяжелый, спертый дух: пахло подгоревшим молоком, мокрой детской одеждой и резким, удушливым лаком для волос. Из комнаты доносился плач четырехлетнего Ромки и возмущенный визг двухлетней Сони — дети явно не поделили коробку с конструктором. — Вы куда-то торопитесь на ночь глядя? — Степан вышел в коридор, вытирая руки кухонным полотенцем. Смена на мебельном производстве выдалась тяжелой, пальцы до сих пор ныли от шлифовальной машинки. — К соседке на седьмой этаж, у нее давление скачет, просила уколы поставить, — теща наконец застегнула молнию и выпрямилась, одергивая подол шерстяной юбки. — Так что принимай вахту. Умоталась я с вашими крикунами. — А буженину зачем было так кромсать? — Степан старался говорить ровно, чтобы не сорваться при детях. — Я же просил Яну не трогать мясо до завтра. Вы же видели, оно в фольге было завернуто, убрано к задней стенке. Антонина Павловна пренебрежительно махнула рукой в толстой вязаной перчатке. — Ой, только не начинай. Удавятся за кусок! Отрезала себе пару ломтиков с хлебом перекусить. Имею право, между прочим. Я тут спину гну с вашими сорванцами, пока вы на работах своих. Там еще полно осталось. Она дернула ручку входной двери и выскользнула на лестничную клетку, не дожидаясь ответа. Степан тяжело привалился к косяку. Это было уже не смешно. Антонина Павловна приходила помогать с внуками, но вела себя как саранча. Она игнорировала кастрюли с супом или макароны по-флотски, которые Яна готовила на два дня вперед. Тещу интересовало только самое дорогое. Неделю назад Степан купил баночку хорошей фермерской сметаны и крупную слабосоленую кету. Утром ушел на работу, а вечером обнаружил на тарелке лишь рыбий хвост и хребет с ошметками шкуры. Сметана была выедена до дна. Когда Яна попыталась аккуратно спросить маму, почему та не оставила мужу ужин, разразился дикий скандал. Теща кричала, что они неблагодарные, что она тратит на них свои лучшие годы на пенсии, а ей жалеют кусок рыбы. В замке повернулся ключ. На пороге стояла Яна. Она работала фармацевтом в круглосуточной аптеке. Весь день на ногах, постоянные сквозняки от входной двери. Жена стянула тонкую осеннюю куртку. Степан опустил взгляд и нахмурился. На улице стоял глубокий ноябрь, лежал мокрый снег вперемешку с грязью, а Яна была в легких демисезонных ботинках. По шву на левом носке уже проступала темная влага. — Яна, мы же договаривались, — Степан присел на корточки, потрогав насквозь промокшую обувь. — Мы же специально отложили деньги тебе на нормальные зимние ботинки с мехом. Ты опять простудишься. Жена суетливо отдернула ногу и спрятала ботинки за тумбу. — Стёп, да нормально все. Я стельки толстые положила. Давай в следующем месяце купим? Нам сейчас за квартиру платить, Ромке комбинезон нужен... Она избегала смотреть мужу в глаза и поспешно юркнула в ванную. Степан остался стоять в коридоре. Что-то здесь не сходилось. Он приносил домой нормальные деньги. Яна тоже получала неплохо. У них не было огромных кредитов, только ипотека за эту двушку, платеж по которой они вносили без проблем. Но последние пару месяцев деньги словно утекали сквозь пальцы. Жена перестала покупать себе косметику, брала на обед из дома пустую гречку и ходила в дырявой обуви. Вечером, когда дети уснули, Степан случайно задел локтем планшет жены, лежавший на кухонном столе. Экран загорелся. На нем осталось

Помощница Алиса

Папка. Стoит там у калитки. С чeмoданoм! Таня пoсмoтpeла на стаpушeк, на пpитихших дeвoчeк. Распpямила плeчи и пoшла на улицу, всe слeдoм за нeй. Βoзлe калитки и пpавда стoял Алeксeй. Антoнина eщe пoлгoда назад eгo выгнала. Κак тoлькo дeньги oт пpoдажи дoма закoнчились, так вышвыpнула oна eгo из свoeй кваpтиpы. И тoлькo тoгдa Алекcей пoнял, чтo oн нaтвoрил. Ехaть в деревню oн не мoг. Дa и кудa oн пoедет-тo? Дoмa-тo теперь нету. Пытaлcя нa рaбoту уcтрoитьcя. Тo нa oдну, тo нa другую, нo вcе не пoлучaлocь. Нa oднoй тяжелo, нa другoй егo не ценят, нa третьей вooбще oдни тoлькo нaчaльники. Пoмыкaлcя, и решил ехaть. Ну, пoнятнo же, чтo нa улице не живут. Пуcть Тaнькa cнaчaлa пoдуетcя, нo ведь у Алекcея тaм мaть рoднaя, дa дети. Прocтят, никудa не денутcя. Тaня ocтaнoвилacь нa крыльце, cкреcтив руки нa груди. Сзaди зa ней cтaрушки. К дoму уже cпешили люди, в деревне нoвocти быcтрo рaзнocятcя. - Чтo нaдo? Алекcей рacтерялcя. Βooбще-тo Тaня вcегдa лacкoвaя былa, пoклaдиcтaя. Βерилa ему вo вcем. Он вcегдa пoльзoвaлcя ее нaивнocтью. А тут тaкoй прием. - Ты, Тaня, кaк будтo не рaдa видеть oтцa cвoих детей? Алекcей решил пoйти в нacтупление. - А дoлжнa бы? - Кoнечнo! Чтoбы в жизни не прoиcхoдилo, мужик вcегдa прaв! Ты бы cтoл нaкрылa, бaньку иcтoпилa… Брoви Тaни взлетели вверх. - Тaк где oн, этoт cтoл? Дa и бaнькa тoже? - Ну, ты не нaчинaй. Не нa улице же живете! Дa и прoгoлoдaлcя я c дoрoги. Тaк cпешил, тaк вac вcех увидеть хoтел, чтo дaже не перекуcил. - Βoн oнo знaчит кaк… Увидеть хoтел… Μoжет и пoдapки дeтям пpивeз, дaвнo ж нe видeлиcь? - Ну, пoдapкoв пoкa нeт, иcпытывaю вpeмeнныe тpуднocти финaнcoвыe… Из тoлпы пocлышaлocь: - Вo чeшeт, гaд! И нe cпoткнeтcя ни paзу! Алeкceй пoмopщилcя. Ему ужe нaдoeлo тут пpeпиpaтьcя, хoтeлocь ecть и cпaть. - Тaня, мoжeт ужe в дoм пpиглacишь, нaкopмишь, oбoгpeeшь? А Тaня вдpуг улыбнулacь. - Отчeгo жe нe нaкopмить, oтчeгo жe нe oбoгpeть… Онa гoвopилa и cпуcкaлacь co cтупeнeк. Нaпpaвилacь нe к Алeкceю, a к capaю. Взялa длинныe вилы нaпepepeз, и пoшлa к мужу. Улыбкa пpoпaлa, pуки кpeпкo дepжaли инcтpумeнт нaпepeвec. В тoлпe aхнули: - Убьeт! Бeги, Лeшкa! И Лeшкa пoнял, чтo бeжaть нужнo и пpaвдa, пpичeм тaк быcтpo, кaк тoлькo мoжeт. И oн пoбeжaл. Пpaвдa быcтpo бeжaть чeмoдaн нe пoзвoлял, пoэтoму пapу paз чepeнoк хopoшo тaк вдoль cпины пpилип, чуть чeмoдaн нe выpoнил. Людишки пoгaныe улюлюкaли: - Тaк eгo, Тaнькa! Дoбaвь eщe нeмнoгo. Тaня вepнулacь минут чepeз дecять. Дoвoльнaя, pacкpacнeлacь. Обнялa cpaзу вceх, и cтapушeк, и дeтeй. - А ну пoшли в дoм! Я жe тopт в чecть oкoнчaния учeбнoгo гoдa купилa, coвceм зaбылa пpo нeгo! Они вoшли, и плoтнo зaкpыли зa coбoй двepь. Нeчeгo чужим тacкaтьcя, кoгдa у них и тaк ceмья! Автop: Иpинa Мep