Сначала позвонил не он сам, а его жена. Слава и не понял, кто это, пока она второй раз не повторила:
- Я жена твоего отца.
Вообще, отца у Славы не было. Видел он его всего два раза в жизни. Первый раз в двенадцать лет – они столкнулись в магазине, и Слава, может, и не узнал бы ничего, но потом вечером спросил у мамы:
- А почему ты так смотрела на этого дядю в красной шапке?
Мама и правда вела себя очень странно: встала посреди магазина как вкопанная, уронила пакет, из которого покатились апельсины, и Слава бросился их подбирать. А она все стояла и смотрела. И мужчина этот тоже.
- Это твой отец, - просто сказала она.
Слава никогда не спрашивал, где его папа. Сначала он и не знал, что это обязательная опция в семье, а когда подрос, просто не хотел расстраивать маму, понимал, что вряд ли она будет рада его расспросам.
Когда мама умерла, отец убрал все ее фотографии, потому что Сережа сразу начинал плакать, стоило ему посмотреть маме в глаза. Он был уже взрослым, семь лет как-никак, и знал, что мальчики не плачут. Но поделать с собой ничего не мог.
А через год он забыл, как выглядит мама. Иногда она снилась ему, и во сне он видел ее так ясно, словно мама снова была рядом, но утром ее образ растворялся, превращаясь в грустное облако. Он прижимал к груди ее крестик, который папа отдал Сереже, и просил: «Мамочка, пожалуйста, не исчезай!». Но она все равно исчезала.
- Сережа, у меня командировка намечается на все лето, – сказал ему папа после второго класса. – Поедешь, поживешь летом у тети.
Про тетю Сережа знал очень мало. На Новый год и день рождения от нее приходили посылки, на которых аккуратным почерком было написано: Егорова Татьяна Матвеевна. И адрес – село Александровка.
В эту Александровку папа и увез Сережу. Ехали они часа два, и отец, обычно молчаливый, все время говорил, прерываясь только на то, чтобы проверить свой телефон и что-то написать неизвестному собеседнику.
Федор сунул руки под мышки, подождал пока пальцы согреются, а сам, тем временем изучал очередного клиента. Это была девушка, симпатичная, как и все молодые особы. Но ей хотелось казаться еще лучше, красивей, чем есть на самом деле. Она неестественно распахнула глаза, отчего они казались испуганными, губки собрала в бантик, словно для поцелуя.
«Я тебя понял, - усмехнулся Федор. – Будет все, как ты хочешь». Он достал чистый лист бумаги, закрепил его на планшете. Оперев его нижним краем о колено и придерживая верхний край левой рукой, он несколькими точными линиями сделал карандашный набросок. Получилось очень неплохо, дорабатывать – только портить рисунок, но клиентам всегда хочется, чтобы художник немало потрудился над изображением, очень они ценят себя любимых.
В детстве родителям завидуешь. Потому что они свободны, как ветер. Например, у мамы кошелек. И она может купить, что хочешь. Шоколадку или сахарный петушок на палочке. А еще – блокнотик и ручку, или набор цветных карандашей. Все что угодно купить может.
У нее на работе очень интересно. Это не работа, а развлечение. Продавец большого магазина. Она стоит за прилавком. Продает цветные ткани и одежду для взрослых. В коробках блестящие пуговицы. Мягкие мужские шляпы. Галстуки и плащи. Можно играть и играть. И мне казалось, что когда никто не видит, то мама непременно играет всем этим богатством.
Мама может не ложиться спать в десять часов вечера. И ей не надо выполнять домашнее задание. На нее не может накричать учительница математики. Напротив, остановится и вежливо поздоровается.
Мама имеет полное право, вынув из печи горячие сладкие пирожки, взять один и съесть. Тут же, не сходя с места. А если ты попросишь, жалобно, то она строго скажет: «Сядешь за стол, тогда и получишь».
Когда Михаил понял, что счастье в его жизни уже невозможно? Может быть, когда они с супругой узнали, что у них не может быть детей? После этого стало ясно, что нет у семьи будущего и присутствие другого вызывает лишь взаимное раздражение. Проблему разрешили по обоюдному согласию – расстались без обид и сожалений. Но надежда на счастливую жизнь еще жила.
Может быть, когда он впервые в полной мере почувствовал одиночество? Это случилось, когда он вышел на пенсию и вместо привычного круговорота неотложных дел и лиц сотрудников его вдруг окружила тишина.
Тоже – нет. Он принял одиночество, как благо. Покой, неспешные раздумья, любимые книги и возможность полностью отдать себя давнему увлеченью скрашивали уединение.
Я лежала на сохранении много лет назад, к моей соседке по палате постоянно ездил муж...
Мы были такими молодыми, что нас трудно было назвать женщинами. Но называли: в больнице всех так называли. Мы все ждали рождения ребёнка в палате на двенадцать человек.
Называлось это "лежать на сохранении". И была такая некрасивая Света с большим животом. Ну, у всех был живот, все были не очень красивые — там ни душа, ни зеркала не было. Но Света была нехороша собой и очень полная, отёкшая.
Палата была на первом этаже. Мужья приходили к жёнам и разговаривали через подоконник. Телефонов не было, и женщины гадали и тревожились: придет ли их муж? Не ко всем приходили. Это понятно; работали все, ехать далеко, на окраину...
Квартирка у старушки небольшая – вся жизнь в ней прошла. И из этих стен мужа когда-то унесли. Корни здесь пустила – всё здесь, привычное и родное. Фотографии на стенках, с молодых лет вещи, старый балкон, табуретка у окна.
Только вот состарилась – сил нет ходить, и смерть дорогу забыла.
Дочь с зятем пришли, сели на диван, переехать предлагают:
- Комната будет светлая, теплая и уютная, раньше Дениска в ней жил – до женитьбы. Мебель осталась – всё есть. Я за тобой ухаживать стану, а ты здесь, без присмотра, вдруг упадешь? Страшно, мама, понимаешь, страшно.
А старушка спрашивает про вещи свои: что с ними будет?
Зять сказал, что делать нечего: придется кое-что выбросить, а что-то соседи могут на дачу забрать.
- Да как же так? Мы с твоим отцом по крупиночке собирали: каждая чашка, каждая ложка. Как же я буду?
Старое лицо страданием исказилось, но держится бабушка, не плачет.
Вчера вечером я зашёл на кухню воды попить. И вижу, жена моя Вера сидит за столом, подперев щеку рукой, и лицо такое, будто все тяготы мира на неё свалились.
Я, человек прямой, спрашиваю:
— Вера, что за катастрофа приключилась? Отчёт не вовремя сдала или квартплату подняли?
Она молчит. Глаза в пол.
— Вер, говорю, не томи. Что случилось?
— А ты, — говорит, — не видишь?
— Вижу, — говорю, — что ты сидишь. Задний фон вижу. Бутылку с подсолнечным маслом. А больше, извини, ничего особенного не вижу.
— А ты, — говорит, — на лицо моё посмотри внимательно. Как искусствовед.
Я, конечно, искусствоведом сроду не был, но стал вглядываться. Даже очки протёр. Вглядываюсь, будто в сумерках потерял золотой зуб. Но ничего такого нового, ни третьего глаза, ни бородавки какой, не обнаружил.
Учебный год едва начался, а Марина Викторовна уже находилась в полном раздрае. А потому что вокруг бесили буквально все! Руководство и даже её третьеклашки! Вот бесят и всё!
Пошла на полянку цветочки для поделок собрать, так пришлась драться за них со шмелём. И конечно же, шмель победил! Куда против такого зверя хрупкой учительнице...
Даже стол, рабочий и почти любимый, на второй неделе начал выделывать кренделя. А мужчин в их начальной школе отродясь не бывало! Пришлось брать из дома отвертку и самой подкручивать эти, как там их... Ну в которые отвертка вставляется!
Слезы сами собой наворачивались на глаза, да еще эта дурацкая вторая смена... Марина Викторовна вспомнила свой визит к психологу. Хорошая оказалась женщина, душевная.
Они вместе поплакали, а потом психолог призналась, что сама анонимно посещает психиатра. Потому и ее бесят все! А хорошие успокоительные без рецепта не продают.
Когда Лизонька Подмышкина поняла, что её супруг, этот коварный прелюбодей Подмышкин, ходит налево, то сразу решила, что просто так она этого не оставит!
Как поняла? Очень просто... Уж несколько раз Лизонька наблюдала, как её Вадим, едва выскочив из подъезда, тут же сворачивал на левую сторону!
А ведь все значимые объекты: работа, остановка, гараж и ближайший винно-водочный магазин – находились именно справа!
Ну что, остались у кого-то хоть какие-то сомнения? То-то же!!! А ведь после их свадьбы даже год еще не прошел!
Перед решительными действиями оставалось сделать только одно... Спросить совет у подруг!
- Гони его в шею! - Советовали те, кто только начали свои отношения.
- Не суетись, напои его ветрогонным чаем, нарисуй незаметно крест зеленкой на лбу. Разлучница точно поймет, что это предупреждение. - Замужние подруги твердили, что за мужа надо бороться.
- А когда у вас развод? А квартира точно только его? - С надеждой в голосе вопрошали незамужние.
Было это в восьмидесятых. Жили у нас Андрей да Зинаида. Жили рядом, через два дома. Росли на одних глазах. Он - парень крепкий, хозяйственный, с глазами смешливыми. Она - стройная, как берёзка, коса до пояса, а нрав тихий, но твёрдый. Собирались они пожениться. Всё уж было готово к свадьбе. Соседки с ног сбились, пироги пекли, настойки по бутылям разливали. Мать Андрея, Катерина, светлая ей память, ткань где-то в районе достала, костюм сыну справила - загляденье.
Оставалась до свадьбы всего неделя. Казалось бы, живи да радуйся, жди своего счастья.
И вдруг - повестка.
Батюшки, что ж тогда творилось-то... Помню тот день так ясно, будто вчера было. Стоял Андрей возле моего медпункта. В руках повестка. Стоит, пальцами край бумаги мнет, а сам смотрит куда-то поверх наших огородов, на лес темный. Лицо у парня осунулось махом, словно повзрослел лет на десять.
…Одним удивительно солнечным ноябрьским днём 1943 года во дворе раздались крики, громкая ругань, а затем и выстрелы. Опасливо выглядывающие из квартир обитатели дома, в том числе и Боря, увидели, как по узкому карнизу пробирается рыжая кошка с огромным куском мяса в зубах, а по ней стреляют румынские солдаты…
Я словно своими глазами вижу эту картину. Вернее, вижу глазами моего отца, Бориса Владимировича, тогда ещё шестнадцатилетнего Борьки, которыйоставался в оккупированном городе со своей матерью, тётей и бабушкой. И жила с ними кошка. Обычная рыжая, точнее – рыже-белая киса, небольшая, юркая, желтоглазая Муська.
Так что же тогда произошло в обычном одесском дворике на улице Пастера?
Давайте с утра улыбаться и ждать перемен,
И верить, что радужный мир улыбнётся взамен.
Давайте забудем про боль и обиды сейчас,
Чтоб прошлое в будущем больше не мучило нас…
Давайте забудем усталость, ошибки и страх…
Поверим, что счастье и радость лишь в наших руках…
И смело пойдём, без оглядки, за счастьем вперёд.
Ушли неудачи… Теперь бесконечно везёт…
Давайте поверим, что наша семья – идеал,
Что Бог нам не зря половинку с небес указал…
Улыбки детишек – тому подтвержденье для нас…
Давайте поверим не завтра, а здесь и сейчас…
Давайте научимся каждое утро ценить,
За то, что мы можем надеяться, верить, и жить,
За то, что целует спросонок ребёнок, любя…
За то, что живём для других, не жалея себя…
Давайте с утра улыбаться и верить в людей…
И не сомневаться в успешности новых идей…
Давайте лепить нашу жизнь из любви и добра…
Поверьте в себя, ведь со счастьем столкнуться ПОРА!!!
Автор: Ирина Самарина-Лабиринт
Самый конец дня. Минут тридцать еще осталось. Начальник привел в отдел мужчину – показать рабочее место. После собеседования.
Женщина немножко замешкалась. И они с новичком вышли вместе. Он задавал ей какие-то вопросы, а она отвечала. Шли по улице и разговаривали. Он очень просто – без нажима и без показухи – пригласил выпить кофе.
За столиком сидели часа два. И она вдруг почувствовала, что ноги налились свинцовой тяжестью. Встать было тяжело. Даже невозможно. Поняла, конечно, что происходит. Страшно стало.
Он подал руку, когда собрались уходить. И свинцовой тяжести не стало. Напротив, с легкостью вскочила, как будто ей двадцать.
Снова по улице. И откуда слова брались? Вылетали из ниоткуда, как веселые беспечные птицы. Это потому, что на душе было беспечно и весело.
Да, она поняла, что с ней произошло.
На другой день он ждал ее у выхода. И сказал, что передумал к ним устраиваться. Решил остаться на старой работе. И они снова ходили и ходили, и беспечные слова кружили над головой.
Лужа была глубокой.
Лена это поняла, только когда, не сбавляя скорости, промчалась по ней на своём автомобиле, и с ног до головы обрызгала какого-то мужчину, который стоял в одиночестве на автобусной остановке с шикарным букетом в руках. Она увидела в зеркало заднего вида, как он растерянно замер и беспомощно стал рассматривать свои мокрые штаны.
- Господи, - простонала Лена и нажала на тормоз.
Если бы не было у этого несчастного мужчины цветов в руках, она бы ни за что не остановилась, а тут… Словно кто-то посторонний вместо неё нажал на педаль тормоза.
Сзади тут же истошно просигналил какой-то автомобиль, но она, включив аварийные сигналы, выскочила из машины и побежала назад, к этому мужчине. - Ради Бога, простите меня! - принялась она извиняться, понимая, что её извинения звучат довольно бессмысленно. - Я не думала, что лужа окажется такой глубокой. Как же я вас уделала... Вы же весь такой мокрый, - бормотала она, вблизи рассматривая весь это ужас. – И грязный... А ваши цветы... Вы спешите на какой-нибудь, юбилей, да? Хотите, я вас подвезу... Хотите?
- Подвезёте? - Мужчина чуть не плакал. - Куда вы меня подвезете в таком виде? - Он со злостью засунул свой букет в стоящую рядом урну. - Идите уже... Езжайте дальше… Всё, что могли, вы для меня уже сделали…
Фрося поняла одно – Васек, ее любимый человек, попал в беду. Надо его найти, пока не случилось непоправимое! Она спустилась с печи, выбралась на улицу через распахнутое, по случаю вечерней прохлады, окно, и прислушалась к себе...
Восьмилетняя кошка Фрося дремала на своем излюбленном месте - на печи. Хорошее место, самое лучшее в доме. Зимой – тепло от нагретых кирпичей, летом – просто хорошо.
Отсюда, с высоты, можно наблюдать за происходящим в доме, никто лишний раз не запнется о ее худенькое тельце, не шуганет. Спокойно одной, просторно. Только к ночи заберется на печь Васек, шестилетний сын хозяев, обнимет Фросю, прижмет к себе ласково и засопит, проваливаясь в глубокий мальчишеский сон...
Вспомнив Васька, Фрося непроизвольно замурчала, прищурив глазки. Его она считала своим котенком, самым большим, которого она вынянчила, вырастила с пеленок.
Дни и ночи проводила с ним, спала в детской кроватке, успокаивала плачущего, слизывая с бархатных щечек светлые младенческие слезки. Первые свои шаги Васек сделал, держась за ее хвост, и по сию пору не засыпает, пока не прижмет ее к себе.
- А переезжай-ка ты ко мне вместе с детьми, Николай. Хватит уже мучиться им, да и ты ходишь как неприкаянный, места себе не находишь. Так ведь и до греха недалеко, горькая за тобой так и плетется, бросить ее надо, да и жить по-людски.
Мишка и Наташка прижались к Катерине, почувствовав ответственный момент, может даже судьбоносный момент в их жизни. Катерина одной рукой обняла Наташку, другой – Мишку. Так и сидели втроем на лавке. Волосы по привычке собраны и закреплены гребенкой, а на плечах цветастый платок с кистями. И в этом любимом платке Катерина была похожа на птицу, а соседские дети на ее птенцов. Наташке девять исполнилось, Мишке всего шесть.
Я тогда молодой был. Лет тридцать. По области мотался. Небольшие поселки и деревеньки. В них были организованы так называемые сельхозклассы. Ребята могли без проволочек поступить в сельхозакадемию.
Я проверял уровень их знаний. И занятия проводил.
Приехал в небольшую деревню на два дня. В одиннадцатом классе всего десять человек. Отработал. Должен был ночевать у одного из учеников: так договорились.
А у него именно в этот день отец загулял. По-деревенски, на широкую ногу. Что делать? Привели меня к одинокой старушке. Это я сейчас понимаю: какая она старушка? Может, под семьдесят.
Грустная темная изба. И бабушка тоже грустная и темная. Неразговорчивая. Но приняла тепло. Русская печка. Две небольшие комнаты, разделенные дощатой перегородкой.
Она на скорую руку испекла несколько пресных блинов. На столе варенье. А еще соленые огурцы. Картошка вареная.
Ужинаю. Бабушка тут же. Сидит, подбородок на руку положила. Грустно на меня посмотрит. И взгляд отведет. Мне неловко отчего-то. Не по себе.
-Нет, это невозможно! - взвыла Рита. - Время девять утра! У меня выходной!
-У тебя - да, а большинство людей на работе, - пробубнил её муж.
Закрыл дверь и вышел из квартиры. На работу.
-Скажи им! Скажи! - прокричала Диме вслед Рита.
Естественно, он никуда не пошел. Естественно, спать ей уже не дали. Отвратительный звук перфоратора как будто проникал, минуя уши, прямо в мозг. Ну что за муж у неё? Мямля. Тряпка! Другой бы пошел, и попросил по-соседски любителя ремонта по утрам дать людям поспать еще пару часиков.
Рита встала с кровати, невыспавшаяся и злая. Выпила кофе и преисполнилась сил ругаться самостоятельно. Она сняла халат , надела джинсы и водолазку. Вышла из квартиры и решительно позвонила в соседнюю дверь. Осенью в этой квартире умерла старенькая бабушка, Мария Семеновна, божий одуван. Прошло полгода и наследники продали квартиру довольно быстро. Или сдали? Нет, ну если там квартирант, Рита ему устроит! Хотя, она сомневалась, что квартирант стал бы делать капитальный ремонт.
Пока шла, сообразила, что в квартире скорее всего вообще строители. Ну их-то она махом поставит на место!
— Мы семья! У нас должно быть всё общее! Зачем думать о плохом? — возмущался супруг.
— Я не думаю. Я пытаюсь защитить себя и сына, — сказала Ольга.
— Своими опасениями и недоверием ты меня оскорбляешь!
— Я просто пытаюсь смотреть на вещи трезво, — спокойно заявила Ольга и ушла на кухню готовить, оставив супруга в глубоких раздумьях. Они снова ссорились из-за квартиры.
Ольга и Роман женаты пять лет. В браке родился сын, Тимофей. Жили они всегда дружно и почти никогда не ссорились, пока судьба не подкинула им испытание. И повод вроде изначально был хороший. Однако между супругами возникло разногласие.
До Ольги Роман был женат. Что-то у него там с первой женой не заладилось, что конкретно, Ольга не спрашивала, да и неинтересно ей это было, но суть в том, что они развелись.
