Публикации канала «Написано жизнью»

Нас в семье было двое. Сестра родилась на 1,5 года позже меня. В то время детей не считали пупом Земли, главными были взрослые. Закатить истерику на улице в голову не приходило ни в каком возрасте. Тем более, что-то требовать в магазине. Но дома мы дрались. Разница в возрасте получилась небольшая, играли вместе, а где общие интересы, там и разборки. Без воплей и слёз не обходились. Срочно требовалась именно та игрушка, которой завладела сестра. Обделённый ребёнок рыдал на всю квартиру. Разумные доводы не действовали. Моя мама (педагог, преподаватель института) долго в объяснения не вдавалась. Не наказывала, тем самым не давая повода раскрутить горе-горькое на полную катушку. Стоять в углу и там исходить соплями от жалости к себе. Мудрая мама поступала иначе. Мама сочувствовала: - Ты тоже хочешь поиграть с этой куклой? - Аааааа, она не даёт! - Тебе обидно, будешь плакать? - Даааааа! Ыыыыыыы... - Хорошо, плачь! Иди на кухню, садись и плачь. Сколько тебе надо времени, пять минут или десять? - Десять! Ааааа! - Я ставлю часы, когда стрелка дойдёт сюда, значит пора заканчивать. Помню свои ощущения - никакого блаженства. Одно дело, когда отругали, наказали - святое дело сообщить всему миру о творящейся несправедливости. Совсем другое, когда разрешили реветь в своё удовольствие. Время тянулось, слёзы не выдавливались, стрелка двигалась еле-еле. Я рыдала непонятно зачем и для кого, завидуя сестре, которая играла в комнате: - Мама, сколько мне осталось плакать? - Ещё две минуты! - Аааа, ыыыыыы! - Мама, я больше не хочу! - Всё, наплакалась? Иди играй! Ну, наконец-то! Я бегом бросалась к игрушкам, забывая про ту куклу, с которой начала истерику. В доме долго царили мир и покой. Ссориться желания не было. Вдруг опять придётся рыдать целых десять минут? Откуда взять столько слёз? Заканчивать на середине - тоже не дело, если разрешили истерить по полной программе. Вроде, как не оправдала доверия. Зачем начинала? Всем нам иногда требуется выплеснуть эмоции. Поругаться, поссориться, поорать. С возрастом человек учится контролировать дурное настроение. Ребёнок ещё справляться не умеет. Мама нами дирижировала. С одной стороны - разрешала рыдать, чтобы снять стресс, а с другой - устанавливала рамки, не давая капризу перерасти в полноценную истерику. Которую добром не остановить. Метод я успешно применяла со своими детьми. Действовал безотказно. Lidia Caplencova

Работаю акушером в роддоме. Как-то раз, к нам в палату поступила весьма необычная и экстравагантная девушка. Кроме как фифочкой, ну никак язык не поворачивается ее назвать. Приехала рожать с идеальным маникюром, педикюром, макияжем и укладкой, словно на красную дорожку премии Оскар, а не в роддом приехала. И вот зовут ее на первичный осмотр, а она ни в какую, отпирается и все. Эту палату вел мужчина, очень хороший человек и отличный специалист. Она сидела плакала около часа, а когда она немного успокоилась, мы начали говорить ей, что мужчины врачи очень часто даже лучше женщин, и что все будет на высоте. Стали спрашивать у нее, почему она так боится, на что получили ответ, что у нее там немного не так, как у всех. Девушки сразу: «Ну так у нас у всех сейчас не так, как было!». После этого она молча задрала халат. Я уже думала, что умру там на месте от смеха! У нее там была татуировка со львиной пастью. На животе ушки, а ниже львиные лапки. Это еще обрамляла грива из огненно-рыжих волос на лобке. Так еще мордочка у этого льва была безумно серьезной. Мы конечно улыбнулись, приободрили ее и отправили на осмотр. Я осталась с роженицами из этой палаты, и мы пошли под дверь кабинета, ожидая реакции врача. Когда она зашла, доктор спросил, чего она так боялась то. После этого гробовая тишина на минуту и дикий хохот акушерки и врача. Акушерка вылетела из кабинета безумно красная, словно рак. Спустя какое-то время врач зашел к ней в палату, чтобы отдать направление, и говорит: «Как же ты, моя голубушка, рожать то собираешься? У нас тут акушеры, а не дрессировщики!»

что твоя мать в последнее время не вставала с кровати? – вмешалась в разговор тётка. – Я за ней до самой смерти ухаживала. Вот она на нас квартиру и записала. - До самой смерти, тётя Оксана, говоришь, ухаживала? А умерла-то мама, через месяц, после того, как на вас квартиру подписала. - На что ты намекаешь? – вспылила тётка. - Не на что я не намекаю. Знаю, что она сильно пила, и такой конец был вполне ожидаем, - Егор горько ухмыльнулся. – Я даже благодарен вам, что не бросили маму и не держу на вас зла. - Хорошо, что не держишь зла, - удовлетворённо кивнул головой дядя. - Вот и отлично, что все спорные вопросы так быстро разрешились, - вступила в разговор бабушка. – Егор у меня жить будет. Он парень хороший, работящий. К нам на ферму работать устроился. И за мной, за старой, последит. Оксана нахмурилась, такой поворот событий её явно не устраивал, но что-либо возразить пока не смогла. Просто ничего умного в голову не приходило. - Ладно, - Егор встал из-за стола, - пойду, дрова доколоть надо. - Стас, Трофим, - стала командовать бабушка. – Наденьте старую одежду, там в сарае висит, и перетаскайте все дрова в сарай. Рома, Оксана, там «антоновка» вся в яблоках, пора снимать. Возьмёте сколько хотите с собой, остальные в погреб спустите, только небитые. Роман, забыла мальчишкам сказать, чтобы баню истопили. Скажи им там и присмотри за ними! *** Яблок было очень много, огромные жёлто-зелёные плоды по нескольку штук висели на каждой ветке. Но Оксане собирала их чисто автоматически, не до яблок ей было. Не выдержав спросила у мужа: - И что теперь делать будем? - В смысле. - Рома, ты что притворяешься? В дом престарелых твоя мать явно не собирается. - Ну, что теперь её туда силой везти? – улыбнулся тот какой-то виноватой улыбкой. - Она и умирать не собирается, и даже не видно, что болеет. Тем более, этот Егор теперь здесь. Надо, что-то делать? - Оксана, ну, что ты собираешься делать. Может она до ста лет проживёт, и ты всё это время злиться будешь? *** До вечера и с дровами, и с яблоками разобрались, и в бане помылись. Егор сразу куда-то ушёл, а вскоре вернулся с девушкой, и громко произнёс, чтобы все услышали: - Знакомьтесь! Моя невеста Наташа! Та слегка поклонилась. Егор представил ей своих родственников, и они ушли. - Мама, - тут же спросил Роман, - а что мой племянник собирается жениться? - Да. Наташа хорошая девушка, работящая. - А где они жить собираются? – тут же задала Оксана, очень интересующий её вопрос. - Здесь и будут жить. Миша мой, - Зинаида повернулась к иконе, - царствие ему небесное, когда строил этот дом сказал, что это будет наше родовое гнездо, и здесь будут жить наши потомки. Вот Егор со своей семьёй и будет жить. - А мы? – невольно вырвалось у Оксаны. - Мы вам помогли трёхкомнатную квартиру купить, и золовкину квартиру ты забрала. Думаю, своё вы получили. *** Через месяц в доме у бабушки Зинаиды справляли свадьбу Егора и Натальи. Всем было радостно и весело. Ну, или почти всем! Автор: Рассказы Стрельца

Оксана налила суп мужу, вернувшемуся с работы, и села рядом. Подождав, пока тот немного насытится, чтобы голова стала «соображать получше», она завела серьёзный и давно назревший, разговор: - Роман, надо что-то решать с твоей матерью. На дворе уже конец сентября, зиму она там, у себя в деревне, одна не переживёт. Дров у неё нет, как она свою домину отапливать будет? А ей уже ведь семьдесят пять. - И что ты предлагаешь? - Рома, ты что издеваешься? Я тебе с прошлого года об этом твержу: надо устроить её в платный дом престарелых. Там сорок тысяч в месяц. У неё пенсия – двадцать, Дом она на тебя перепишет. Её домина не менее трёх миллионов стоит. А сколько ей осталось жить? Год-другой. - Ну и пусть пока живёт, - махнул рукой супруг. - Наследник всё равно я. Сестра моя ведь умерла. - А сын её Егор? Вдруг вернётся. - Оксана, откуда он вернётся? Из тюрьмы? Да с его характером он никогда оттуда не вернётся, а если и вернётся, то через месяц обратно туда попадёт. - Рома, ты хочешь, чтобы твоя мама этой зимой замёрзла? – жена продолжала гнуть свою линию. - Ты, когда у неё последний раз был? - Весной, когда картошку сажали. - Вот видишь? Может она там уже умерла, а ты и знать не знаешь. - Весной она себя неплохо чувствовала, - пожал плечами Роман. - Да и соседи бы позвонили, если бы что случилось. - Вот завтра вместе с сыновьями поедем к ней. Выкопаем картошку и поговорим о доме престарелых. У меня есть красочный буклет об этом доме. Покажем твоей маме, пусть посмотрит, как счастливо там люди живут. Договоришься, чтобы она дом на тебя переписала. - Да, картошку давно пора копать. - Причём здесь картошка? – супруга начала злиться. - Ты об её доме поговоришь? - Ну, поговорю. - Рома, мы и машину новую купили бы. Сколько можно на твоём металлоломе ездить? Стас не сегодня-завтра со своей подругой заявление в загс подадут. Пора уже, ему двадцать четыре. Да и Трофиму уже двадцать один. - Ладно, ладно поговорю, - согласился муж. - Я сыновьям сегодня скажу… Лучше сейчас позвоню, чтобы они на завтра ничего не намечали, а ты иди свою колымагу проверь, а то опять заглохнет посреди дороги. *** На следующее утро встали пораньше. До посёлка, где жила мать Романа добрых тридцать километров, а часам к десяти нужно доехать, чтобы до вечера всю картошку выкопать. Ну это пустяк – сыновья взрослые здоровые, правда, подобная работа у них восторга не вызывает. Главное, о деле не торопясь поговорить надо. Приехали. По-хозяйски вошли во двор… Во дворе молодой мужчина в старых штанах с голым торсом колол дрова. Увидев входящих гостей, вогнал топор в чурбан, улыбнулся: - Никак родственники? - Егор, - с удивлением посмотрел на него дядя. – Ты откуда? - Вернулся. Три месяца уже у бабушки живу. - А что не сообщил-то? - Как я, дядя Рома, мог вам сообщить? В нашей с матерью квартире чужие люди живут, ваших номеров телефонов у меня нет. Вот и ждал, когда вы к бабушке приедете, через три месяца дождался. - Ну, здравствуй племянник! - Привет, дядя! – кивнул головой. – Здравствуй, тётя Оксана! Затем протянул руку своим двоюродным братьям: - Как выросли! Выше меня стали. Хоть все и поприветствовали друг друга с натянутыми улыбками на лице. Радости от этой неожиданной встречи никто не испытывал. - Ой! У нас гости! – из дома вышла хозяйка. - Здравствуй, мама! – на лице Романа мелькнула радостная улыбка, но тут же погасла от совсем невесёлых дум. - Здравствуй, баба Зина! – радостно подошли к ней взрослые внуки. - Здравствуй, мама! – процедила сквозь зубы сноха и холодно обняла. – Пришли картошку копать. - Да Егор уже всю выкопал и в погреб опустил, - и тут же засуетилась. – Вы заходите, заходите! Чай попьёте с дороги. А потом я вам обед вкусный сготовлю. *** За столом первым не выдержал Роман: - Ну, что, племянник, рассказывай, как дела? Какие планы на будущее? - Вернулся три месяца назад, - начал тот, хмуро глядя куда-то в окно. – Что мама умерла я уже знал. В квартире чужие люди живут. Почему? Дядя, может ты объяснишь? - А ты знаешь,

Мужчины не плачут Рабочий день был в самом разгаре, когда в кабинет влетел, как всегда встрепанный и оплывший начальник и с порога заорал: - Марина Олеговна, ну, я же просил! Где отчет за текущий период?! Света, где накладные?! Я судорожно сглотнула. Накладные давным-давно лежали у него на столе, но рефлексы оказались сильнее. Я занервничала, в отличие от пожилой Марины Олеговны. Та деловито порылась в бумагах и протянула ему папку. - Вот, Игорь Вячеславович, здесь все подшито. Но ему уже не нужна была папка. Его глазки вперились в меня, высверливая очередную дырку. Под ложечкой засосало от страха. Захотелось залезть под стол, а еще лучше, убежать домой. - Света, мое терпение на исходе! Сколько можно?! - Накладные у вас на столе… со вчерашнего вечера, – вступилась за меня Марина Олеговна. Начальник резко развернулся к добродушной старушке и, как индюк, надулся, выхватив из ее рук папку с отчетом. - Что?! Заняться не чем?! – рявкнул он. - Игорь Вячеславович, - нежно пропела Оля с соседнего стола. – А можно… я сегодня пораньше уйду? Светло-голубые, почти прозрачные глазки, подведенные черным карандашом, томно захлопали ресницами. Губки капризно скривились, и Оленька, намотав прядь белокурых волос на палец, медленно встала, представ во всем своем великолепии. Славыч тут же обмяк. Кадык нервно дернулся, и толстые губы расплылись в плотоядной улыбке. - Оленька, душечка!.. Для тебя все что угодно. Ольга провела руками по своему аппетитному телу, словно проверяла – вся ли одежда на ней. Славыч с трудом оторвал глаза от ее фигурки и, бросив на меня испепеляющий взгляд, вышел. Марина Олеговна тяжело вдохнула и, покачав головой, уткнулась в экран монитора. - Эх, Света… С мужиками только так и надо, – молвила Оля, доставая из стола зеркальце и помаду. – Улыбнуться, подмигнуть, а где и дурочку свалять. Я тяжело вздохнула: «Не мое. Не могу я играть в эти игры». На столе зажужжал сотовый телефон – звонил муж. - Светик? – в ухе раздался голос любимого мужчины. - Я не смогу забрать Темку из сада. Давай сама. Я напряглась: - Но, Вадим, ты же знаешь, что сегодня у меня прием граждан с двух. Я не могу… - Знаю, лапуль, но у меня новый договор на миллион. Если я его сорву – денег дома не будет. Вот оно ключевое слово – ДЕНЬГИ. Ну, почему вся жизнь крутится вокруг них?! Почему нельзя по-другому?! Я застонала тихо-тихо… почти про себя. - Вадик, я не могу. Славыч опять свирепствует… - я начала слабо сопротивляться. В трубке раздался тяжелый вздох. Вечная проблема, кто заберет трехлетнего сына, встала в очередной раз между нами, разбивая наши судьбы на две половины. - Вадим, я больше не могу отпрашиваться. Не в этот раз. - Света, не ставь меня перед выбором… - Перед выбором?! – вспыхнула я. – Каким выбором?! Сын или работа? Или, может, семья и работа? Хватит каждый раз прикрываться ей! Вспомни, наконец, что у тебя есть сын и жена! В трубке раздались короткие гудки. Я бросила телефон на стол и закрыла лицо руками. Слезы готовы были выплеснуться наружу, превратив меня в сгусток слякоти. - Все мужики сволочи и козлы, – подлила масло в огонь Ольга, звонко захлопнув зеркальце. – Им лишь бы дома не сидеть. Работа, друзья, выпивка и все. Ах, да, еще девки на стороне… - Ольга! – оборвала ее Марина Олеговна и строго посмотрела на самую младшую сотрудницу отдела. – Много ты понимаешь в мужчинах! Сколько тебе? Двадцать? - Через неделю двадцать один, – с вызовом ответила девушка. - И, что, много, что ли? – И уже посмотрев на меня, спросила: – Сына забрать некому? Я убрала руки с лица и кивнула. - Некому. У Вадима наклюнулся новый договор. - Вот, вот. Договор у него! Ага, щас!.. Устал он от дома и всех ваших бытовух. Парень свободы хочет. К тому же, он у тебя – вон какой красавчик…

Утром в маршрутке я стал невольным свидетелем удивительного диалога. Такое не часто услышишь. Простуженный мужской голос говорит: - Ира! Открой дверь, выпусти меня! - Гриша, сиди спокойно! - отвечает женщина где-то спереди. - Ира, открой дверь! Мне надоело. А народу много в маршрутку набилось - не видно Ириного мужа совсем. Он помолчал-помолчал и опять за свое: - Ира, куда мы едем? Открой дверь, мне надоело! - Мы едем к врачу тебя лечить. Отстань! Сиди тихо. - Ира, мне надоело. Я устал! - Гриша, сиди тихо, я сказала. - Ира! Ира! Ира! Открой дверь! В ответ молчание. Тетки в проходе переглядываются, головами качают. Ну, думаю, допился совсем ее Гриша. - Ира, я хочу есть! Открой дверь! - Сиди спокойно! Вернемся от врача - поешь. - Ира, хватит! Открой дверь, выпусти меня! - Грицю, успокойся. Ты едешь в маршрутке. - Маршрутка! Маршрутка! Маршрутка! Люди вокруг уже вовсю перешептываются. Кто-то засмеялся. Я чуть шею от любопытства не сломал- уж очень хотелось разглядеть этого таинственного Григория. Это же до какого состояния нужно себя довести! Но не видно ничего - народ не рассасывается, а больной никак не успокоится: - Ира, Ира, Ира, Ира! - Григорий, тебе не надоело? - Открой дверь, выпусти меня! Снова пауза. И тут возмутитель спокойствия совсем распоясался: - Голая Ира, голая Ира! Ира без трусов! - Гриша, не разглашай семейные тайны! - Голая Ира! Голая Ира! - Гриша, ты сегодня останешься без ужина. - Ира без трусов! Ира без трусов!.. - Григорий, я тебе сейчас все мозги вышибу! - Ира, мне надоело. Открой дверь, выпусти меня! Тут уж не знаешь, то ли плакать, то ли смеяться. И замечание не сделаешь в такой ситуации - дело ведь семейное. В общем люди молчат, только улыбаются. Когда, наконец, народ вывалил на следующей остановке, оставшиеся пассажиры буквально скрючились от смеха от внезапного зрелища, что открылось их глазам. Маршрутка притормозила, и я увидел Иру с Григорием. Ира, покрасневшая женщина среднего возраста, в руках которой находилась клетка с огромным попугаем ара. - Водитель, остановите у ветлечебницы! - попросила она. Пока за ней не захлопнулась дверь, в маршрутке еще были слышны отчаянные протесты Григория: - Открой дверь, надоело! Голая Ира! Голая Ира! Ир-ра без тр-русов! - Гриша, ты и завтра без завтрака...

Свекры выгнали меня и шестерых детей под дождь, пока земля на могиле моего мужа еще не успела осесть. Свекор ткнул пальцем в дверь и сказал: «Твой муж умер. Этот дом принадлежит крови». Я крепче прижала к себе плачущую малышку и прошептала: «Тогда вам стоило проверить, чье имя стоит в документах». В тот миг они решили, что я потеряла всё… но на самом деле я только что нашла последний секрет мужа. Дождь в тот вечер был не сильным, а злым: мелким, холодным, настойчивым, будто кто-то сыпал в лицо мокрую крупу. От мокрой земли возле ворот тянуло сыростью, с кухни еще шел запах остывшего борща, а в коридоре за моей спиной плакали дети, пытаясь удержать в руках пакеты с вещами. Самой младшей, Любке, было жарко. Ее лоб горел у меня под подбородком, маленькие пальцы цеплялись за мой черный платок, а я стояла на пороге дома, где восемь лет варила ужины, стирала школьные рубашки, развешивала детские рисунки над столом и смотрела, как мой Андрей медленно тает от болезни. Виктор, мой свекор, стоял перед дверью так, будто я пришла просить милостыню у чужих людей. «Андрея больше нет», — сказал он. Голос у него был сухой, как старый хлеб. «Этот дом принадлежит крови». Я посмотрела на него, потом на Ларису Степановну, его жену. Она стояла чуть позади, в аккуратном темном пальто, с лицом женщины, которая пришла не на траур, а на проверку квартиры перед сдачей. «Крови?» — тихо переспросила я. «Я родила вашему сыну шестерых детей». Лариса Степановна даже не моргнула. «Шесть проблем. Шесть расходов. Шесть причин тебе наконец уйти». Соседи смотрели из окон и из-за занавесок соседнего дома. Никто не вышел. Во дворе замерли две женщины с авоськами, один мужчина сделал вид, что ищет ключи в кармане, хотя уже держал их в руке. Дождь стучал по пластиковым пакетам детей, Любка хрипло всхлипывала, а Назар, мой старший, сжимал ручку младшей сестры так крепко, что у него побелели костяшки. Никто не хотел стать свидетелем. Но все смотрели. Виктор вытащил из прихожей два чемодана и швырнул их прямо в мокрую грязь возле ступенек. Один раскрылся, и оттуда выпала детская кофта, носки и маленькая тряпичная мотанка, которую Любка таскала с собой с тех пор, как Андрей принес ее из ярмарки. «Забирай свое», — сказал свекор. «Мое?» — спросила я. «Будь благодарна, что мы вообще что-то отдали». Назар шагнул вперед. Ему было всего двенадцать, но в тот миг он попытался стать мужчиной, потому что мужчины в доме закончились вместе с дыханием его отца. «Дедушка, папа говорил, что мама—» Виктор ударил его. Звук был короткий. Чистый. Такой звук не забывается, потому что тело запоминает его раньше разума. Я поймала Назара за плечи, прижала его к себе вместе с Любкой, и на секунду весь двор стал слишком ярким: мокрые ступени, разбрызганная грязь, белая щека сына, на которой уже проступало красное пятно. Я не закричала. Я очень хотела. В одну страшную секунду я представила, как бросаюсь на Виктора, как он падает спиной на мокрую плитку, как Лариса Степановна впервые теряет этот холодный, прилизанный вид. Но Любка горела у меня на руках, Назар дрожал у моего локтя, а остальные четверо детей смотрели на меня так, как смотрят на последнюю взрослую опору в мире. Гнев — роскошь, когда у тебя шестеро детей под дождем. Я сглотнула. «Еще раз дотронетесь до моего ребенка — я пойду не к соседям. Я пойду туда, где ваши слова запишут». Виктор усмехнулся. «Куда ты пойдешь? В районный отдел? В суд? У тебя даже денег на такси нет». Лариса Степановна наклонилась ближе. От нее пахло дорогим кремом и холодной уверенностью. «Андрей оступился, когда женился на тебе. Мы терпели ради него. Теперь он умер. Терпение закончилось». Я посмотрела в глубину прихожей. На стене висел вышитый рушник возле старой полки, где Андрей держал фотографии детей. На кухне остывала кастрюля борща, который я сварила утром, потому что даже в день после похорон дети должны есть. На стуле лежала его серая кофта, которую я еще не смогла убрать. Они называли это своим домом...

Ко мне пришла любовница мужа. Нам с мужем по 54 года, любовнице 42. Муж с ней встречается пару лет. Я сначала была в шоке, стрессе, очень плохо было. А потом села, хорошо подумала, все обсудила с подругой и решила -черт с ним. Живем и живем дальше. Меня он никогда не обижал ни словесно, ни физически, мы с ним прожили хорошую, обеспеченную жизнь, вырастили троих детей, выучили, обеспечили, построили дом, работаем вместе, у нас небольшой бизнес -фермерский магазинчик. Скупаем продукцию и продаем. Любовница за эти 2 года звонила несколько раз, писала, но я молчала и выжидала.И вот она пришла, сказала чтобы я отпустила мужа, чтобы я им не мешала любить друг друга, чтобы дала развод. А я и не мешаю им, я не держу его, он свободен.Так ей и сказала. Она не поверила мне,как я поняла по ее глазам и шоку. Я закрыла дверь и долго смеялась. Вот мой муженек балабол. Врет ей что я его не отпускаю, а он даже не знает что я знаю о их связи. В общем, ничего ему не скажу, буду наблюдать. Да, если что, то я тоже имею мужчину для любви. Познакомились в прошлом году на курорте, там и встречаемся когда я туда приезжаю. Все нормально.Но рушить своими руками все построенное мной, я точно не буду. Так я решила, тем более после прихода любовницы. Мне хорошо с мужем и терять свое благополучие, спокойствие я не желаю и пусть так будет. Поделилась с вами своей историей.

Ольга не помнила, как позвонила на работу, отпрашиваясь на два дня...как брала билет на поезд в Москву, где муж работал вахтой по три месяца...как мчалась до больницы, куда его должны были отвезти после аварии... Только бы выжил! Только бы выжил! Только бы выжил!...... Она распахнула дверь палаты и....увидела свою десятилетнюю дочь Катю, которую оставила у мамы...только какую-то помельчавшую и в чужой незнакомой кофте.... Девочка сидела на краю высокой постели, где в бинтах с головы до ног и с проводами систем лежал Андрей...хотя Ольга скорее догадалась, что перед ней муж, а не узнала его.... - Катя! Ты что здесь....- начала было женщина, но споткнулась на полуслове, потому что "дочка" обернулась к ней лицом, в котором одновременно слились и знакомые, и незнакомые черты.... И лет ей было не десять, а семь-восемь от силы.... Час спустя Ольга с окаменевшим лицом сидела в больничном коридоре и смотрела в окно, за которым продолжалась обычная жизнь...а её жизнь на этот момент рухнула... Андрей разбился на машине с Полиной - женщиной, которая считала себя его женой, и которая семь лет назад родила ему дочь Алёну...и она близнецом походила на дочь Ольги и Андрея.... Полина погибла на месте. Андрей, несмотря на устрашающий вид в постели, почти не пострадал. Ольга тоже погибла...так, во всяком случае, ей казалось.... Нет, она не устраивала бабьих истерик...да и чего было истерить? Вторая семья на стороне - история, старая, как мир... Миллионы женщин до неё, и миллионы - после.... Андрей, конечно, без гордости рассказал обо всём, но и не раскаивался особо... Ольга умерла сердцем, которое не могло принять правду...потому что не было ничего, что предвещало бы...ну не было! Не было охлаждения, отчуждённости, привычки...Ольга с любовью плела своё гнездо, и ей казалось, что муж это ценит и стремится сам ответить тем же...за тем и в Москву ездил работать - чтобы всё у всех было.... И всё было...до самого конца было... Как же так мужчины умеют хитро? - ни одну не обидеть, со всеми успеть... Боль, обида, гнев...случились, конечно, но быстро схлынули, уступив место тихому безразличию...так умирает любовь, которую сожгли из огнемёта: короткая агония... и всё.... Ольга дошла обратно до палаты даже не с решением, а в полной уверенности - больше ничего не будет. Потому что больше ничего нет. Это не было гордостью, это была всё та же смерть любви, которая не играет в приходы-уходы, а исчезает однажды и навсегда....Ровным голосом сказала мужу о том, что на развод подаст сама, и вышла за дверь.... Её догнала медсестра и спросила - как быть с девочкой?.... У Полины не было родных, и единственный человек, который оставался у Алёны, - это отец, муж Ольги...по документам у девочки только мать... Даже отцовство не обозначил...мужчины.... Ольга бросилась по коридору, крикнув, что ей нет дела...выскочила на улицу...зажмурилась от яркого света...в глазах стояла сгорбленная фигурка девочки...так обжигающе похожая на её собственную дочь....

Мой сын Паата в 12 лет так нагрубил маме, что довёл её до слёз. Бабушка и сестра пытались с ним поговорить, но в такие моменты вмешиваться нельзя. Даже объяснения отца ни к чему не приведут. Я ничего не сказал. Прошла неделя, Паата уже забыл о случившемся. И я подошёл к нему и пригласил прогуляться для «мужского разговора». Такого, о котором мама не должна была ничего знать. Мы шли молча, а потом я обратился к сыну. «Хочу, чтобы ты дал мне совет. Однажды я влюбился в одну женщину. И я пообещал ей, что если она выйдет за меня замуж, то я никогда не дам её в обиду. Как ты считаешь, это правильно?». «Конечно, правильно», — ответил он. «А ты когда влюбишься, дашь своей будущей жене такое же обещание?». «Конечно, дам!» — ответил Паата. И тогда я ему сказал: «Теперь помоги мне, пожалуйста. Я не знаю как быть со своим сыном, который обидел мою любимую женщину. Подскажи, что мне делать. Ведь я дал ей обещание». Это и есть шоковая терапия. Он долго, долго молчит. Но то, что в этот момент кипит внутри него — именно это и творит человека. «Накажи меня», — наконец говорит он. «Зачем? Я не для этого тебя позвал. Нас двое, и мы должны защищать наших женщин. Поможешь мне в этом?». «Помогу», — отвечает Паата. Я жму ему руку и говорю: «Пойдём домой. И давай об этом никто не узнает: ни мама, ни бабушка. Это будет наш, мужской разговор». Шалва Амонашвили, «Исповедь отца сыну»

Где ты, девочка в беленьком фартучке? Из далёкой-далёкой весны. С пожелтевшей уже фотокарточки, И пропавшей на картах страны? Где ты, первая школьная скромница? С третьей парты, в ряду у окна, Почему навсегда мне запомнилась? И что значила ты для меня? Помнишь тот вечер, Где мы прощались? Взгляд твой застенчивый, Полный печали! И поцелуев, Вкус горько-сладкий, Светлые тени, В старых тетрадках... Где ты, девочка в беленьком фартуке? Из наивных, несбывшихся снов, Для которой на старенькой парте я, Чем-то вырезал слово ЛЮБОВЬ! И кому посвящал неумелые, Но от чистого сердца стихи, Где ты девочка, в фартуке белом? С поволокой в глазах голубых? _____ Сергей Иванов

Раиса. Свёрток в туалете плацкарта В два часа ночи я услышала его. Не плач – тонкий скулёж, похожий на мяуканье, приглушённое стенками вагона. Я отложила журнал учёта и встала с откидного сиденья. Третий рейс за неделю. Маршрут Москва – Котлас, плацкартный вагон номер восемь. В одиннадцать вечера я раздала бельё последним пассажирам, к полуночи проверила титан – кран не подтекает, вода греется ровно. В час прошлась по вагону: шторки задёрнуты, с верхних полок – ровное дыхание. Обычная ночь. Я вернулась в служебку и открыла журнал. А потом услышала. За окном мелькнули и погасли огни полустанка – мы прошли без остановки. В коридоре покачивались рыжие пятна от фонарей, и тени ложились на спящие полки косыми полосами. Звук шёл из дальнего туалета. Я двинулась по коридору, стараясь не задевать свисающие простыни. На шее покачивался служебный свисток на шнурке – привычка заправлять его под форму появилась ещё в первые годы. Дверь туалета была прикрыта. Я толкнула её. На полу, в углу между стеной и трубой, лежал свёрток. Байковое одеяло, голубое, с жёлтыми утятами по краю. Из-под складки торчал крохотный кулак, сжатый так крепко, будто держался за что-то невидимое. Присела. Развернула край. Младенец. Два дня, может, три. Личико красное, сморщенное, рот приоткрыт. Пуповина перевязана аккуратно, тонкой ниткой. Ни записки. Ни пакета с вещами. Ничего, кроме этого одеяла. Я подняла его и прижала к груди. Он весил меньше, чем стопка белья, которую я таскала по десять раз за смену. Но руки задрожали так, что пришлось привалиться к дверному косяку. Под ногами гудел пол – привычная вибрация, я знала её двадцать лет. Но сейчас казалось, что гудит внутри, не снаружи. – Тише, – сказала я. – Тише. Он замолчал. Может, от тепла. И я стояла в узком проходе ночного плацкарта, прижимая к форменной рубашке чужого ребёнка, и слушала стук колёс. Зоя Павловна пришла через семь минут. Вошла в служебку в наброшенной куртке, с незаплетённой косой, и первым делом посмотрела на меня, не на него. Тонкие губы сжались – нижняя чуть выдвинулась вперёд, как всегда, когда она принимала решение. – Где? – Туалет. Дальний. – Во сколько? – Два ноль три. Записала. Кивнула. Левое плечо привычно приподнялось – пятнадцать лет сумка с документами на одном боку, и тело помнит. – Ближайшая станция с отделением – Котлас. Шесть часов. На полустанках ночью никого, скорую не вызвать.

Вернувшись с фронта слепым, Артём сказал Даше: – Мне не нужна твоя жалость. Зачем я тебе такой? В городе Тифлисе жили высокий и красивый парень Артём и его маленькая, хрупкая девушка Даша. Они любили друг друга и никогда не расставались. Историю их любви знала вся Ортачала (старый район Тифлиса). "Ромео и Джульета", так называли их в округе. Они были молоды, беспечны и счастливы. Девушки провожали их взглядами и завидовали Даше – рядом с ней шёл такой красавчик. А Артём никого не замечал, ведь у него была его Даша. Шёл июль 1941-го года – началась Великая Отечественная война. Артём добровольцем ушёл на фронт, а Даша обещала его ждать. Начались суровые военные будни. Не стало света, хлеба, соли. По репродуктору передавались неутешительные военные сводки. Школа, в которой учились Даша и Артём, была переоборудована под госпиталь, по радио звучали песни в исполнении Шульженко и Руслановой. С утра Даша уходила в госпиталь, где ухаживала за раненными, а домой возвращалась поздно ночью – разбитая и уставшая. И так каждый день. Но девушка не унывала – она знала, что где-то далеко есть её Артём и каждый день ждала от него писем. В начале войны Артём писал ей несколько раз, но потом письма приходить перестали. Даша не находила себе места, но не переставала ждать. Она верила, что Артём жив и обязательно к ней вернется. Шёл 2-ой год войны, а от Артёма по-прежнему не было никаких известий. И вот, однажды, в один из хмурых осенних дней 1943-го года на Артёма пришла похоронка. Даша была в отчаянии. Она замкнулась и перестала со всеми общаться. У неё пропал интерес к жизни – ведь Артёма больше нет, а вместе с ним исчезли все её мечты и желания. Но случилось невероятное, через год Артём вернулся. Он был контуженный и совершенно слепой. Один глаз был закрыт чёрной повязкой. В этом виде он скорее напоминал старого и злого морского волка, чем весёлого, красивого и молодого парня, каким был до войны. Война сломала его. Он стал угрюмым и молчаливым. Всё время сидел дома и очень редко выходил на улицу. Артём никого не хотел видеть. Окружающие жалели его, но ему не нужна была их жалость. Часто он сожалел, что выжил на войне. Однажды на улице он услышал Дашин голос. Он узнал бы его из тысячи других голосов. Но Артём не подошёл к ней. Он всё ещё очень любил Дашу и не хотел портить ей жизнь. Ведь с ним она не будет счастлива. Зачем он ей нужен – слепой и беспомощный. Но однажды, Даша сама подошла к нему. Он всем своим существом почувствовал её присутствие. Когда Даша заговорила с ним у Артёма, от волнения, затряслись руки. Он не мог ей ответить, просто не находил нужных слов. Но, в конце концов, сказал: – Мне не нужна твоя жалость. Зачем я тебе такой? – Дурачок, – тихо сказала Даша, ведь я люблю тебя. У Артёма подкосились ноги, и слеза невольно потекла по щеке. После этого они никогда не расставались. Даша любила и заботилась о нём, и он был счастлив. В любви у них родились 3-е детей и прожили они долгую и счастливую жизнь.

Когда ворона чувствует себя плохо, она садится у муравейника, расправляет крылья и замирает, позволяя муравьям неспешно ползать по телу — поступок далеко не случаен: муравьи выделяют муравьиную кислоту, обладающую антисептическими и противопаразитарными свойствами. Эта кислота способствует избавлению птицы от грибков, бактерий, клещей и других паразитов, помогая восстановить здоровье без применения медикаментов. Такое поведение называют антипаразитным купанием, или от англ. anting, и его наблюдают у многих видов птиц — не только у ворон, но и у скворцов, синиц, дроздов и других; иногда птицы специально берут муравьев в клюв и натирают ими перья. Это поразительный пример природного самолечения, свидетельствующий о глубокой интуитивной мудрости животных и напоминании о том, что у природы есть собственные способы поддерживать равновесие и здоровье.

Уж лучше умереть... Классная руководительница 11а класса внезапно решила поучить детей толерантности. Что сподвигло ее учить моральным качествам почти что студентов, никто не мог понять. Либо недавний развод, либо указ директора об увеличении познавательных и развлекательных мероприятий, либо и то и другое. Родители школьников были особо не против, финансовые вложения были невелики, но немного повозмущались, что, мол, уже поздно, наверное их учить, да и ЕГЭ на носу. А сами школьники мнили себя уже очень взрослыми, без пяти минут совершеннолетними, и им не очень хотелось тратить на это время. Тем более, объектом для выказывания толерантности учительница выбрала инвалида. - Зачем нам ехать смотреть на безногого парня? И ему, и нам это будет неловко и неприятно. Если бы я осталась без ног, я бы попросила меня убить. - флегматично заявила Алиса, самая популярная девушка не только класса, но и всей школы. Не спешите упрекать ее за эти слова. Конечно, это очень жестоко с ее стороны, и как раз терпимости и доброты ей и не хватает. Но в жизни ей пришлось пережить события, которые повлияли на ее отношение к жизни. Ее это не оправдывает, да, просто защитный механизм у девушки очень четко срабатывает, отталкивая от заботы и сострадания. Алиса росла в очень обеспеченной и влиятельной семье. Да, она была избалована, получала все, чего желала, включая любовь родителей. Но с детства у девочки были успехи в учебе и спорте, она прилежно училась, особо не напрягаясь. В школе ее все любили - учителя за высокие отметки и участия в олимпиадах, одноклассники за помощь с домашкой и одалживание разных модных гаджетов и игр, которые ей уже надоели. Она участвовала в соревнованиях по гребле, прыжкам в воду, увлекалась лыжами и сноубордом. Отец, любитель экстримальных видов спорта, часто вывозил дочь в горы, где они катались вдоволь. В один из таких заездов, отец неудачно упал, и повредил позвоночник, сломал огромное количество костей, отбил несколько органов.

После 14 чaсов совмecтных родов муж пpиполз домoй. Теща, по совместительству мoя мама, взволнованно открыла дверь, и, пока он раздевался, с трепeтом заглядывала зятю в глаза: «Ну как они? Как вcе прошло-то?» — Нaливай, мaм! — измотанно вздохнул муж и ушeл мыть руки. 14 часов сидeния на стуле без eды, со стpадающей женой перед глазами — то еще удовoльствие. Пеpвые роды действительно были тяжелыми. Мeня обколoли, чем только можно было. Муж расcказывал, что когда я выплывaла из зaбытья, я несла какую-то чушь, потом проваливалась, а во вpемя схваток натурально лезла на стенку. Я помню его рядом, пoмню, как я ему была благодарна за это, и помню счастье, когда все зaкончилось. Катерина родилась бледненькая и без сознания — трудилacь детка. Минуты через три дочь мяукнула и громко засопела. Мы с мужeм выдохнули. Все хорошо. И вот в таком состoянии человека, прошедшего огонь, воду и медные трубы, муж сел за cтол. Мама хлопотала: стол накрыла, налила две pюмочки кoньякa и выжидaюще посмотрела на зятя. — Выпьем за Екатерину Никoлаевну! — уставше, но очень гордо сказал новоиспеченный oтец. Теща удивленно oкруглила глaза, помолчала, а потом ответила: — Ну, тебе виднеe, — и с улыбкой поставила пустую рюмку на стол. Затуманенный мoзг мужа, котоpого, на секундочку, зовут Павел, не сразу осознал ошибку. А пoтом его и мамин хохот, наверное, разбудил полдома. Мы серьезно пытались вcпомнить хотя бы одного знакомого Николая, или по крайней мере подpугу Николаевну, но так и не нашли ни одного претендента на назначeнную роль. А эту историю вспoминаем каждый день рождения нaшей Екатеpины все-таки Павловны. Автоp: Евгeния Вoлкoва

Самое смешное в этой истории, что полугодовой абонемент в новый фитнес-клуб Машке подарила подруга. Сказала: «Да чё ты, не хочешь, не ходи на трени. Зато сауна, джакузи и солярий бесплатно!». Машка и обрадовалась. Но в Небесной Канцелярии шуточки и xaляву не понимали, там работали очень ответственные товарищи… тем более ретроградный Меркурий, хоть фольгой в полный рост обматывайся. В общем, вышло так, что за один вечер начальство в фитнес-клубе поменялось. И решено было изменить условия посещения. В коллектив набрали особых сотрудников. Раздали им чёрные фирменные куртки со зловещей аббревиатурой «ФК». И с легкой руки гардеробщицы бабы Кати (смешливой старушки с двумя высшими образованиями, что не мешало ей орать на квадратных кaчков: «Вторую неделю не можешь петельку пришить на пуховике! Башку себе накачай, Серёжа» и Сережа краснел, как рак) новых спецов назвали «фaкyшками». В пятницу вечером Машка, как обычно, лежала на диване с чипсами. И тут в дверь позвонили. Старый звонок дребезжал, как в последний раз. Почему-то стало зябко и чипсина застряла в горле. На пороге стоял такой огромный мужик, что взглядом за раз не обхватить. Машка сначала уперлась глазами в пряжку на ремне, а потом задрала башку до самого предела. Где-то высоко-высоко была бритая голова и холодные, как норильский декабрь, глаза. – Добрый вечер, я фитнес-кoллектор. Я за вами, – хрустнув костяшками пальцев, гулко сказала живая гора. – Драсссте… в смысле? – Абонемент на фитнес покупали? – Покупали. – Почему не посещаем? – Посещаем! Я вчера… – Вчера вы были в сауне и джакузи. На фитнес пойдёмте, пожалуйста. Форму помочь собрать? Жoпoй поняв, что сопротивление бесполезно, Машка пошла за лосинами, сохнувшими на батарее уже месяц. Жаловаться на проделки огромного «факушки» было бесполезно. Прятаться тоже. Он находил её и в караоке, и у подружек, один раз привел на кардио прямо с новогоднего корпоратива. Машка ругалась нехорошими словами, но скакала по степу уже бодро, как настоящая. Даже костюм снежинки не мешал. А шо делать, втянулась, пoxyдела-пoxoрошела. Влезла даже в школьную плиссированную юбочку. Муж oxрeнeл. И стал готовить ей по утрам завтрак. Медленные углеводы в первой половине дня наше всё. О нововведениях фитнес-клуба писали в газетах, показывали по телеку. Доход рос. Поговаривали, что скоро введут услугу: «Я вижу, что ты жрёшь!». Круглосуточное онлайн наблюдение + сигнализация в холодильнике. Девки валили в этот клуб просто косяками. И не дай бог было прийти с оторванной петелькой на дубленке… (с) Зоя Арефьева Иллюстрация: Lisandro Rota

"ВАРЕНИКИ" Одна женщина на день рождения подарила подруге золотую цепочку. Истратила всю зарплату; она не так уж много зарабатывала. И вот, купила и подарила эту изящную тоненькую цепочку. Дело в женском коллективе быстро узналось; они с подругой работали на одном заводе. И все стали критиковать эту Олю, которая подарила такой дорогой подарок. Одна коллега даже подошла при всех и спросила: мол, а ты подумала, стоит ли золотом осыпать подругу? И дарить ей роскошные сокровища, а? Она-то тебе что дала, что подарила? Это прямо неприятно видеть - такую необдуманную расточительность! …на заводе простые разговоры и не больно-то дипломатичные речи… А эта Оля кратко ответила: «вареники дала». Какие такие «вареники»? И надо ли за вареники из муки и ягод или творога дарить ювелирные украшения ценой в зарплату за нелегкий труд? Оля пояснила; когда, - говорит, я лежала в больнице и помирала, кушать ничего не могла, мне подруга звонила и спрашивала: что я хочу покушать? Я просто так ляпнула про вареники с картошкой. Почему-то про них вспомнила я в туманном состоянии и в тошноте. А Галя приехала в мороз минус тридцать на двух трамваях и привезла мне кастрюльку с варениками. Налепила и привезла. И так несколько раз приезжала ко мне, выхаживала, сидела рядом и разговаривала со мной. Так что ничего вы не понимаете. Будь у меня царство либо миллиард долларов, и этого было бы мало для моей Гали - за вареники-то. А у меня только зарплата есть. Благодаря Гале. Потому как если бы не вареники, был бы у меня крест на кладбище, а не зарплата. Ясно вам? И все женщины задумались. Стали перебирать мысленно: а есть ли у них такая подруга с варениками? Не в варениках дело. И не в цепочке золотой. А в союзе двух сердец, которым выпало счастье истинной дружбы. А проще сказать: как важно, чтобы ты был кому-то нужен. И ничего за это не жалко. За вареники. Автор: Анна Кирьянова

Гадкая штука — время. Как же иногда хочется надеть лосины, или даже нет: юбку-резинку. Чёрную. И капроновые телесные колготки: на них ещё внизу зацепка, и стрелка поползла, поэтому ты её лаком для ногтей замазала. Почти и не видно. Ещё голубыми тенями глаза накрасить, и тушью Ленинградской в три слоя. И помада. Обязательно розовая, перламутровая. Кофту модную, «летучая мышь», с люрексом. Туфли на шпильке и мамин плащ с разрезом, очень модный. Чёлку начесать и залить лаком Прелесть, чтоб как бетонная стояла. Подушиться духами Злато Скифов, или поддидюрить мамины Клима. В ларьке у метро купить поштучно две сигареты More, ментоловые, ясен пень. Долго советоваться с подружкой: где будем курить? В кустах за Иркиным домом, или в чужом подъезде, где тебя никто не знает? Выбираете в итоге подъезд: там иногда в чужом дворе и познакомиться с симпатичными мальчишками можно. Иначе для чего все наряды и духи-то? А когда начнёт темнеть — надо опять идти к метро. Там ларёк с кассетами, и музыка клёвая играет: Эйс оф Бэйс, песня «О, мочевоз», и ещё E-Type — это такой красивый кудрявый мужик с красивой бабой. Потусить там полчасика, и бегом домой: дома нужно быть ровно в девять, иначе скандал на всю Ивановскую: папа будет выговаривать маме: Ты вообще видишь, на кого она похожа?! Потом не ной и не жалуйся! Сама ей всё разрешаешь! А мама будет тебя защищать: Не лезь! Она девушка! У неё переходный возраст! Я сама разберусь! — и потащит тебя за руку в комнату, где будет шипеть: Я тебе разрешила только тушью чуть-чуть, а ты разукрасилась как не знаю кто! Ещё раз в таком виде отцу на глаза попадёшься — дома будешь сидеть неделю! Так, ты что, моими духами душилась? Кто тебе разрешил в мой шкаф лазить, а? Тебе шестнадцать. Маме с папой по сорок. Старичьё нудное. Вон, Маринку мама даже на дискотеку одну отпускает, до 12 ночи, а тебя в 9 домой загоняют, и попробуй ещё опоздать хоть на минуту! Ну есть же нормальные родители у людей, а у меня уроды какие-то старые! Ложишься спать обиженная, а утром в школу, и там 7 уроков. Последние два — чёртова физ-ра. Скажу физруку что «мне нельзя», все так говорят, прокатывает. проверять же никто не будет. И когда это вдруг внезапно тебе стало тридцать восемь, а? И лосины вдруг — это теперь стыдно и не по возрасту. И рваные колготки ты уже выбрасываешь, а не замазываешь лаком, и не носишь их под джинсами. И голубыми тенями сейчас только провинциальные кондукторши красятся. И модную песню «О, мочевоз» — теперь можно услышать только на радио Ретро. И куришь ты уже не в кустах, и не в чужом подъезде, а на балконе собственной квартиры. И у тебя двадцатилетний сын. И вчера вы с ним на кухне пиво пили. Слава тебе, Господи, что не дочь! Хоть не сидеть у двери с секундомером и корвалолом, потому что ты видела как пять минут назад она в Инстаграм фотку повесила: в каком-то клубе, с какими-то непонятными мальчиками в рейтузах на тонких ножках, с хэштегами: отдыхаемхорошо и пока_мама_не_видит. Убила бы её, а потом бы сама умерла. Я такой не была!!! Ты в кого такая ваще уродилась дура??? Ещё раз: слава тебе, Господи, что сына дал. И стыдно ведь сказать кому, что я скучаю. Я скучаю по маминым люлям. По юбке-резинке. По ларькам с кассетами. И всё сейчас у меня есть, и гулять я могу где угодно, и курить, не прячась, и сигареты покупать не поштучно, а вот в юбке-резинке и в мамином плаще уже никуда не пойти. Вернее, да ради бога, иди. Только над тобой люди ржать будут. А раньше восхищались и знакомились. И мама с папой меня ни за что уже не ругают. Они редко меня видят, поэтому, даже если и хотели бы за что-то поругать — забывают об этом сразу, как я прихожу. И мой папа седой и с палочкой. И мама смешная, потолстевшая, в очках. А 20 лет назад казалось, что они и так уже старики с маразмом… Гадкая штука — время. Гадкая и стремительная. Пойду, к маме с папой схожу. Они — это единственное, что не вышло из моды, и осталось со мной до сих пор. Жалко, правда, что они совсем-совсем меня не ругают… Лидия Раевская.