День Победы ч.1
За окном грохотало небо. С такой силой, будто кто-то невидимый перетаскивал по жестяному листу гружёные платформы.
Алексей ворочался, сминал простыню. Встал. На цыпочках — привычка, въевшаяся глубже инстинктов — вышел на балкон. Первая весенняя гроза. Она выворачивает душу наизнанку, вытряхивая из неё забытый пепел.
Тогда, в том времени, гром не умолкал сутками. Он спорил с артиллерией: кто громче, кто страшнее. Очереди стучали, как костяшки домино, и Лёшка вжимался в мокрый вонючий матрас. Плакал. Без слёз — только живот ходил ходуном.
Потом наступило безмолвие, в котором слышно было, как пыль кружит в луче света.
Мухи пришли первыми. Тяжёлые, жирные, с зелёными брюхами. Они гудели над Аркашкой и Танькой, ползали по ещё тёплым лицам.
Лёшка хотел закричать, позвать маму, но из горла не вырывалось ни звука. Только хрип.
«Вдруг и я такой? Вдруг я тоже уже... и просто не знаю? А они приползут...»
Лёшка зажмурился так, что в глазницах лопнули звёздочки.
Ворота рухнули внутрь. Снаружи ещё трещали автоматные очереди — добивали охрану.
— Эй! Живые есть?
Голос отразился от голых стен, превратившись в испуганное «ой-ой-ой». Лёшка хотел крикнуть, но горло сжала судорога. По дощатому проходу застучали сапоги. Другие сапоги. Не чёрные, не с железными скобами.
— Лёшенька... — это мама. Он сразу понял. — Где ты?
— Митя! Митенька! — голосила чужая тётка.
Пополз. Вернее, представил, как ползёт. Тело не слушалось, пальцы скребли по колючему матрасу, как лапки жука, перевёрнутого на спинку.
— Цыц, бабы! — рявкнул кто-то.
Женщины затихли. Тогда и послышались стоны. Слабые, надрывные. Солдаты кидались на звук, шарили руками по нарам, выхватывали маленькие тельца. Лёшка испугался, что его пропустят. Собрал слюну во рту и выдавил из себя долгий, протяжный стон, похожий на скрип мокрой ветки.
— Тут ещё один! Живой!
Подбросило вверх. Сильные руки подхватили под мышки, запахло потом, махоркой и железом. Сознание погасло.
Он очнулся на солдатской шинели, у стены барака. Свет резал глаза, трава была зелёной до тошноты, а на маминой руке синела венка. Последний раз, когда их водили сдавать кровь — просто поставили в колонну и погнали, — земля была серой.
— Суки, — очередь прошила воздух над головой. Пули ушли в небо.
— Старшина, отставить! Доклад!
— Семнадцать. Детей и матерей, товарищ лейтенант.
— Проверить всё! Второй раз!
— Уже, — старшина махнул рукой в сторону барака. — А остальные... тех уже нет.
Лёшка не понял, куда показал старшина. Зато увидел лицо молодого лейтенанта. Оно вдруг стало серым, как та земля за бараком.
— Тварей бы... сюда, — лейтенант скинул вещмешок. — Накормить немедленно!
— Стоять! — к ним летела женщина с красной сумкой. Худая, злая, с острыми локтями.
Лёшка поджал губы: «Вредная. Жадная. Отнимет хлеб».
— Родные мои, — вдруг всхлипнула она, падая на колени перед мальчишкой. — Потерпите, голубчики. Десять минут. Всего десять!
Мокрая ткань скользнула по лицу, смывая пыль и запёкшуюся кровь. «Глаза добрые», — понял Лёшка и сам не заметил, как начал шевелить губами: — Крошечку... хлебушка...
— Старшина! Ко мне! По глотку, не больше!
Прохладная вода ударила в пересохшее горло. Лёшка выгнулся дугой, пытаясь поймать фляжку зубами, но её уже оторвали, понесли к маме. Он видел, как мама глотнула, как старшина перешёл к другим детям.
— Детей кормить надо! Фашистка! — заверещала откуда-то сбоку сипатая тётка, пытаясь вырвать флягу.
— Не балуй! — старшина отпихнул её локтем. — Военврач сказала: по глотку. Значит — по глотку!
А врач уже крошила в котелок сухой паёк, добавляла белые кубики, мешала. От запаха размякшего хлеба у Лёшки потемнело в глазах. Доктор накладывала кашицу на марлевые квадраты, сворачивала узелки.
— Сосите, родные. Только тряпочку не глотайте. Я ещё сделаю. Мамочки, детям ни кусочка своего!
Узелок попал в рот, и мир взорвался сладостью. Вода, хлеб, сахар. Лёшка сглотнул тающую на языке мякоть и провалился в темноту.
#рассказы #детивойны
Продолжение ⬇️
